Текст книги "Прачка на краю реки (ЛП)"
Автор книги: Меган Шейд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 34 страниц)
17 БРЕННЕН
Я приближаюсь к дому мальчика совершенно по-новому.
На окнах висят разномастные занавески, с дырами во многих местах. Палисадник зарос, а наличники обветшали и гниют. Крыше явно требуется ремонт: заплаты налеплены как попало и полосами отслаиваются наружу.
Я останавливаюсь у входной двери и уже поднимаю руку, чтобы постучать, как до меня доносится шум. Грохот. Звук разбивающегося стекла и крик боли.
– Чертов тупица, поперся к Прачке! И ты – за то, что позволила ему! – Раздается еще один удар и женский крик.
Одним резким движением я выбиваю дверь ногой. Крупный, бледный мужчина, лицо которого побагровело от ярости, возвышается над плачущей женщиной, сидящей на полу и прижимающей руку к щеке. Синяк уже темнеет вокруг ее глаза, а у нее на коленях примостился Билли, пытаясь защитить ее своим телом.
Мужчина поворачивается ко мне.
– Ты еще кто такой? – Он делает шаг ко мне, но я оказываюсь быстрее: впечатываю его спиной в стену, прижимая предплечье к горлу.
– Какого черта ты смеешь поднимать руку на женщину и ребенка? – Я давлю сильнее, перекрывая ему воздух, и его лицо наливается кровью. Мой дар силы вспыхивает вдоль ребер, и мне требуется всё самообладание, чтобы не раздавить ему трахею.
– Это моя семья! – выплевывает он. – Мое право…
– Твое право – любить их и заботиться о них. – В каждом моем слове сквозит отвращение. Неудивительно, что мальчишка перенял такое жестокое поведение.
Из люльки, которую я раньше не заметил, доносится плач младенца, и перед глазами у меня все краснеет. Я пробуждаю свой дар страха – мужчина бледнеет, по его лысой голове катятся капли пота.
– Собирай вещи, – бросаю я женщине, оттесняя ее мужа в сторону. – Всё, что может понадобиться.
– Если ты думаешь хоть на секунду… – начинает муж, но я надавливаю сильнее. Он панически вцепляется мне в руку, пытаясь вдохнуть хоть каплю воздуха, но он для меня не более чем назойливая мошка. Неудобный вредитель.
Я игнорирую его, бросая взгляд через плечо на женщину.
– Хочешь освободиться от этой жизни? – спрашиваю я. Она колеблется всего секунду. Ее горло дергается, но она сцепляет дрожащие пальцы в замок, встречается взглядом с яростными глазами супруга и кивает.
– Да.
Волна восхищения прокатывается по моим венам. Нужно обладать немалым мужеством, чтобы посмотреть своему мучителю в глаза и заявить, что с тебя хватит.
Облегчение, распирающее грудь, немного притупляет гнев, позволяя составить план.
– Принеси мне ленту для хэндфастинга4.
Ее муж дергается в моем захвате.
– Ты не имеешь права…
– Я – слуга Каллех, Ан-Ард. У меня есть власть расторгнуть ваш брак и твою жизнь. Одно из двух сегодня закончится. Выбирай сам, какое именно. – Он открывает рот для возражения, и я вновь активирую дар страха. Его лицо белеет, он судорожно сглатывает.
– Ублюдок, – цедит он сквозь зубы, голос его дрожит, но я не обратная внимания. Беру у женщины все еще завязанную свадебную ленту. Никаких церемоний – протягиваю ей свой кинжал.
– Разрежь ее.
На дрожащих ногах она исполняет мою волю, и я забираю у нее разорванную веревку.
– Как было записано в нитях, так оно и завершилось, – произношу я, закрепляя слова своим даром правды. Нечасто мне доводится пользоваться этой гранью моего дара – запечатыванием клятв, но сейчас я особенно благодарен ей, когда веревка в моих руках чернеет. Я возвращаю ее женщине. – На случай, если кто-то станет сомневаться, действительно ли ваш союз распался.
Билли проскальзывает мимо меня, подхватывает рюкзак, торопливо заталкивая внутрь книгу и игрушечную лошадку, и я гадаю, не выбирает ли он лишь это добровольно потому, что на нем единственная одежда, что у него есть.
– Пойдем, мама! – тянет он ее за руку. Мужчина вдруг резко подается в сторону, наотмашь бьет меня ногой в пах. Боль приходит мгновенно, ослепляя, но я не позволяю ей остановить меня.
Я делаю быстрый шаг назад, и в тот момент, когда он пытается ударить меня, впечатываю его руку в стену. Его ладонь раскрывается, и я пронзаю его насквозь острейшим кончиком кинжала – кости с хрустом ломаются, а лезвие входит в дерево почти по самую рукоять.
Если остановить его могут только страх и боль, пусть так оно и будет.
Мужчина взвывает, когда я отступаю. Кровь струится по его руке на пол – кап, кап, кап, – и от этого зрелища меня тошнит почти так же сильно, как от самого этого человека.
– Больше не пытайся, – бросаю я, поворачиваясь к нему спиной.
– Ты меня пырнул, – верещит он. – Ты, черт побери, меня пырнул!
Я игнорирую его.
– Вы готовы? – спрашиваю я женщину. Она кивает, прижимая укутанного в одеяло младенца к груди.
– Я найду вас! – орет он. – Я всегда вас найду!
Я выпроваживаю их за дверь, оборачиваюсь и одаряю мужчину ледяным взглядом.
– Если ты только подумаешь пойти за ними, это лезвие… – я подхожу к нему и выдергиваю кинжал из дерева, – …перережет тебе позвоночник. Ясно?
Мужчина не отвечает, лишь съеживается, прижимая окровавленную руку к груди.
Я отталкиваюсь от него и убираю кинжал в ножны. Я даже не утруждаю себя оглядываться – уверен, этот трус не посмеет следовать за нами.
Закрыв за собой дверь, я забираю немногочисленные пожитки, что они успели собрать.
– Как тебя зовут? – спрашиваю я.
– Анна, – тихо отвечает она, и мне приходится заставить лицо оставаться бесстрастным. У нее то же имя, что и у моей мамы, но при этом она живет совсем не так, как жила матушка. Мама знала любовь и заботу. В памяти мелькает образ того, как она возится в саду, а ее смех звенит, точно колокольчик.
– Теперь вы в безопасности, – обещаю я, опуская руку ей на плечо, но страх по-прежнему запечатлен на каждом изгибе ее лица.
– У нас ничего нет. Некуда идти. Никакой другой родни, – говорит она, прижимая малыша еще ближе к груди. Я на секунду вглядываюсь в эту женщину, столько всего перенесшую. Глубокие синяки метят загорелую кожу ее рук и груди. И тем ни менее, на ее детях нет ни единого следа. Каким-то образом она уберегла их.
– Я знаю, куда вас отвезти, – произношу я, в молчании направляя их к таверне.
Я испытываю облегчение, когда, толкнув дверь, вижу, что внутри почти никого нет – лишь пожилой завсегдатай, погруженный в собственные мысли, сидит в самом дальнем углу у камина. Тео ухмыляется, заглядывая в то, что похоже на альбом для набросков.
– Уже вернулся? Скажи-ка, неужели Прачка перебила всех, кто заглядывал… – его слова замирают на полуслове, когда за моей спиной появляются Анна и Билли. – Что случилось? – спрашивает он, делая шаг вперед, чтобы заглянуть через порог во двор.
– Случился тот ублюдок, что называл себя ее мужем. Ты знал? – спрашиваю я.
Тео игнорирует меня.
– Эдгар тебя бил? – недоверчиво спрашивает он. Анна отводит взгляд, и я ненавижу то унижение, что вижу в ее ссутуленных плечах. Она сжимается в комок, стараясь стать меньше. Привычка, которой она, судя по всему, научилась, чтобы выжить.
– Что вам нужно? – обращается к ним Тео.
– Комната для них – столько, сколько потребуется. И проследи, чтобы от этого подонка здесь не осталось и духа. – Я достаю из кармана кошель, монеты звонко бряцают в тишине таверны. – Как только смогу, я устрою всё более надежно, – добавляю я.
– Чем я могу отблагодарить тебя… – начинает Анна, но я останавливаю ее.
– Ничего страшного, – отвечаю я, поворачиваясь и усаживаясь на табурет, тем самым прекращая разговор, пока Тео собирает их пожитки, берет ключ и уводит их в комнату. Я погружаюсь в мысли, но тут он возвращается и ставит передо мной щедрую порцию эля.
– Оставь свои деньги себе, – Тео бросает мой кошель обратно на стол. – Она не первая женщина, которой я помогаю в подобной беде, и далеко не последняя. – Он оттягивает воротник рубашки в сторону, обнажая на груди дар эмпатии. – Меня к ним тянет. Ближе к эпохе это только усилится. Мужчины уже сейчас засиживаются дольше. Пьют больше.
Он кивает в сторону пожилого джентльмена в глубине зала, и только тогда я замечаю стеклянный взгляд старика.
– Дерутся еще чаще. – Он тяжело вздыхает. – Слишком многие мужчины умеют скрывать свое истинное лицо. По крайней мере, пока жизнь не станет тяжелой. Если честно, это отвратительно.
Это больше, чем отвратительно. Это настоящее зло, но я не спорю с ним – отчасти из-за зародившегося уважения к его признанию в помощи таким женщинам, как Анна, а отчасти потому, что мой дар правды молчит. Тео не солгал мне ни разу с самого моего прибытия сюда. Анна и ее дети здесь в безопасности.
Я откидываюсь назад, оценивающе глядя на него, и в очередной раз ловлю себя на мысли, что из него вышел бы куда лучший солдат, чем трактирщик. Он крепкого телосложения, явно умен, раз придумал укрепленные погреба для защиты деревни от эпохи.
Хотя в нем нет заскорузлого вида воина. В его карих глазах кроется доброта, к которой я совсем не привык. Мягкость, вероятно, идущая от его дара эмпатии.
Он склоняет голову набок.
– С чего это ты вообще вернулся в их дом? Увидел что-то, когда отводил мальчика? Гарольд говорил, что малец вернулся целым и невредимым еще до твоего возвращения.
– Нет. Отца не было дома, когда я привел паренька, – я делаю большой глоток эля. – Он потерял ботинок, – я тру ладонью лицо. – И Прачка его зашила. – Даже вслух эти слова звучат дико. Убийца с Реки Смерти чинит одежду для ребенка.
Тео ничего не отвечает, продолжая протирать стойку мокрой тряпкой.
– Понимаешь, малец лупил ее до крови, швырял булыжники, будто она кусок торфа, – продолжаю я. – А она даже не пыталась защититься. Ни капли. А потом мальчишка упал в реку, и она попыталась его спасти, и… – я качаю головой.
– Выходит, Прачка не вполне оправдывает ужасы своей легенды? Ты об этом? – Тео приподнимает брови.
– Она определенно не такая, какой я ее ожидал увидеть, но это не меняет того, что она совершила. Людей, которых она убила.
– Да, не меняет, – тихо отзывается Тео, почти сочувственно глядя на монстра. – Хотя столетие, привязанное к ледяной реке, кого угодно способно изменить, полагаю.
– Она заслуживает каждую минуту этого столетия и даже больше, – говорю я, и это чистая правда. – Но все остальное… Мне не… мне не нравится, что мальчик так привык к насилию. Что он видит в ней меньше, чем человека.
– Ну, она ведь вовсе не человек, верно? – Тео обходит стойку, наливает себе выпивку и садится рядом со мной. – Она бессмертная. Проклятая. Призрак реки Басил. Они боятся ее, а потому ненавидят.
– Я ненавижу ее. Я презираю ее. Но я даровал бы ей быструю смерть. Я считаю, что даже монстры среди нас заслуживают этого.
Тео изучает мое лицо, оценивая, судя по всему, мою искренность. Но он не найдет причин сомневаться. Я говорю чистую правду. Жестокость вызывает у меня отвращение, и мне чужды садистские наклонности. Пусть нечестивцы погибают от одного точного взмаха меча, и на этом будет точка.
– Похоже, ты не выносишь страданий, – замечает он, и я едва не усмехаюсь.
– А кто их выносит?
– Те, кто сам прошел через них. Садисты. В мире полно страданий, и всегда находится тот, кто их причиняет.
– Я испытал достаточно. Я не хочу, чтобы кто-то еще мог сказать то же самое.
Он медлит, делая вид, будто протирает и без того безупречно чистый стакан.
– Ты и вправду убил бы ее, если бы мог? – наконец спрашивает он.
Ответ вырывается сам собой.
– Разумеется.
Он кивает – не осуждая, но и не соглашаясь.
– А ты нет? – спрашиваю я. Меня снова не покидает ощущение, что Тео знает о Прачке гораздо больше, чем показывает.
Он качает головой, и на его лице проступает странное выражение.
– Нет. Думаю, не смог бы. Но я не виню тебя за это желание. Для тебя всё слишком лично. Она никогда не калечила тех, кого любил я.
Я каменею.
– С чего ты взял…
Тео поднимает руку.
– Ты кажешься хорошим человеком, Бреннен. Кажется, ты хочешь поступать правильно. И ты не получаешь удовольствия от отнятия жизней. Есть лишь одна вещь, способная превратить хороших людей в убийц.
– И что же это? – спрашиваю я, допивая эль двумя большими глотками.
Он наклоняет голову и наконец ставит стакан на стойку.
– Любовь.
Я кручу пустой стакан по столу.
– Я прав, верно? – спрашивает он.
Сердце сжимается, стоит мне представить озорную улыбку Марсайли. Услышать ее звонкий смех. Вспышка ярости обжигает изнутри, и я с трудом сглатываю ком в горле. Это неожиданное напоминание о женщине, которую я любил, подобно броску в огонь. Я поднимаюсь из-за стойки, не отвечая. Эта рана принадлежит только мне, и никому больше. Я не хочу делиться ею.
И я отказываюсь бередить ее вновь. Особенно сейчас, когда боюсь, что кровь из нее хлынет до последней капли.
– Спасибо, что помог им, – бросаю я, высыпая на стол куда больше монет, чем стоил эль. – Я дам знать, как найду для них другое жилье.
– Прости. Я не хотел лезть не в свое дело, – говорит Тео, но я останавливаем его движением руки.
– Дай знать, если объявится муж, – бросаю я, чувствуя, как ладонь начинает гореть, и направляюсь к Сейбл, чтобы вернуться к женщине, которая отняла у меня всё.
18 БЕА
Солнечный свет пробивается сквозь толстые деревянные доски пола, разбухшие от времени и слегка покривившиеся. Я нахожусь в пустой комнате, от которой веет какой-то древностью, неуловимой, но ощутимой. В косых лучах из окна танцуют пылинки, а вокруг очага длинными линиями высечены древние символы. Воздух тяжелый, в нем смешался слабый запах сырости, прилипший к стенам.
Облако закрывает солнце, комната темнеет, и видение меняется. Помещение больше не пустует, но я не могу разобрать, что именно в нем появилось. Всё словно расколото на куски. Смутные цвета и очертания, а части картинки и вовсе отсутствуют.
И тут я слышу это. Ритмичный стук. Носок ботинка постукивает по полу.
А поверх этого – тихое мычание.
Фигура шевелится, и я вижу занавесь золотистых волос, длинных и прямых. Они падают вперед, скрывая лицо женщины.
Я пытаюсь заговорить, но голос не слушается, застревая в горле.
Мычание стихает, стук неожиданно прекращается.
Женщина поворачивается, и видение трескается, разлетаясь на осколки, подобные битому стеклу, и кусочки наотрез отказываются вставать на место. Я пытаюсь собрать их воедино, соединить заново, потому что это важно. Я чувствую это. Но трещины ползут дальше, расходясь всё шире.
Раздается глухой стук и затем – кровь.
Комната погружается в абсолютную тишину, а багровая лужа растет, расползаясь по покосившимся половицам. Крови слишком много, и я точно знаю: тот, из кого она вытекает, уже мертв.
Это женщина.
Я пытаюсь добраться до нее, но тело не подчиняется. Я заперта внутри себя, не в силах сделать ничего, кроме как созерцать этот кровавый ужас перед глазами. Из горла рвется крик, но он беззвучен.
Пока не становится иначе.
Потому что я больше не кричу во сне. Я снова у реки, и этот крик – настоящий.
Я вскакиваю на ноги, пытаясь бежать – перед глазами всё еще стоит образ крови, ее так много. Мои ребра пронзает острая боль, щиколотку сводит судорогой от неловкого движения, и я валюсь обратно на землю, а усталый разум медленно возвращается в реальность.
Камни у реки холодят щеку, в ноздри ударяет густой запах торфа. Шум стремительной воды и шелест вереска на ветру возвращают почву под ноги.
– Кошмар. Это был всего лишь кошмар, – шепчу я, все еще задыхаясь от страха.
Но так ли это?
Я поворачиваюсь к реке, с замиранием сердца ожидая появления одежды женщины, которую видела убитой, но ничего не плывет. Волна облегчения окатывает тело.
Этого еще не произошло.
Мысль приходит сама собой, но звучит пугающе правильно. По рукам бегут мурашки. Конечно же, этого вообще не случится. Это был просто сон, вызванный присутствием стража. Разве нет?
– Видишь в снах тех, кого зарезала? – Я каменею от звука его голоса – низкого, хриплого голоса Бреннена.
Волоски на руках встают дыбом. Должно быть, он вернулся из деревни среди ночи, но мои тело и разум были слишком измотаны, чтобы заметить это. Я поворачиваюсь набок, испуская стон – боль в ребрах вспыхивает с новой силой.
Бреннен сидит в нескольких ярдах от меня. Его костер полыхает вовсю – желто-оранжевые языки пламени высотой в фут танцуют чуть в стороне, дразня меня теплом, отчего меня пробирает новая дрожь. Что бы я отдала за то, чтобы ощутить это тепло, пусть даже на мгновение!
Он прислонился спиной к своему мешку с провизией, колени согнуты, руки положены поверх них, пальцы переплетены. Он смотрит на меня с таким напряжением, что мне хочется отползти назад.
Я почти делаю это, но даже малейшее движение вышибает слезы из глаз. Мое тело все еще ломит от побоев, и теперь, когда я долго лежала неподвижно, боль стала только хуже. Мы молча смотрим друг на друга несколько мгновений, пока я больше не выдерживаю.
– Ты отдал мальчику ботинок? – спрашиваю я, голос звучит нерешительно.
Его челюсть напрягается, но он кивает.
За этим кроется что-то еще, я чувствую это. Его глаза уставшие, в отсветах костра отчетливо видны темные круги, плечи напряжены. В руках он держит небольшой нож и брусок дерева, время от времени делая резкий, злой срез, и стружка падает ему под ноги.
Тишина тяжелым грузом ложится на мои плечи, и я невольно ежусь под этим неуютным дамокловым мечом.
– Что ты выреза… – начинает было я.
– Почему деревенские верят, что человек умрет, если увидит твое лицо? – перебивает он.
Я опускаю голову обратно на камни, изучая его. Он зол, но эта злость не направлена непосредственно на меня. Прежняя удушающая ярость, что следовала за ним по пятам, сейчас не столь ощутима, хотя я все еще вижу ее в складках его лица и зажатости плеч. Все еще чувствую, как она фонит от него волнами, покалывая кожу.
Я вздыхаю. Никакой тебе приятной беседы.
– Люди боятся того, чего не понимают. За прошедшее столетие предание о моем проклятии сильно исказилось. Я знаю причину каждой смерти в этом королевстве. Почти каждой, – добавляю я последнее слово едва слышно. – И еще ни разу причиной не был чей-то взгляд на меня.
Он пережевывает мой ответ пару секунд, переводя взгляд с моего избитого лица на реку.
– Я заслуживаю находиться здесь, – тихо говорю я, – но это не значит, что я представляю хоть для кого-то опасность. Я не хочу причинять людям боль. Никогда не хотела. Если во мне и осталось что-то истинное, поверь хотя бы в это.
Его руки замирают, он откладывает резьбу в сторону, поднимается и уверенно направляется ко мне. Он опускается на корточки, заглядывая мне в глаза. Когда он снова заговорит, его голос звучит мрачно, а взгляд становится пронзительным и ищущим.
– Значит, ты можешь ответить на мои вопросы, – произносит он, и липкий страх сжимает мне сердце. Я знаю, к чему он клонит.
– Не спрашивай меня, почему я это сделала. Я не скажу. – Я изо всех сил стараюсь сохранить бесстрастное выражение лица.
Он качает головой и выпрямляется.
– Ты трусиха, – бросает он.
Я закрываю глаза, и грудь заливает облегчение от того, что он не стал допытываться дальше, но тут же на смену ему приходит жгучий стыд. Он прав. Я трусиха. Монстр. Но в то же время я просто женщина, которая изо всех сил пытается искупить содеянное. Этого должно быть достаточно, потому что большего я сделать не в силах.
Я подбираю несколько камней и принимаюсь выкладывать их друг на друга.
– Во мне много всего намешано, – произношу я, повторяя слова музы любви и безумия. Ветер усиливается, и следом за ним грудную клетку пронзает острая боль. Мне хочется плакать, пока я волоку себя к самой кромке воды. Всё болит, и я невероятно устала – но реке нет до этого дела. Смерть не спит, и уж точно не собирается делать скидку на то, что я жажду покоя.
Одежда подплывает ближе, и я чувствую облегчение, когда нахожу платье и шаль пожилой женщины. Она умрет во сне от больного сердца, но я не испытываю по ней скорби. Судя по лучам морщинок у глаз, она прожила долгую и хорошую жизнь.
Я стараюсь не дать разочарованию взять верх, когда в карманах не оказывается вещиц для заклинания. Завершив свою песню и отправляя ее одежды дальше в Загробный мир, я задерживаюсь на секунду, чтобы мысленно послать ей молитву о покое.
В желудке громко урчит, и, преодолевая боль, я готовлюсь встать. Я не ела уже несколько дней. Чтобы исцелиться, нужно хоть что-то для поддержания сил, но сегодня у меня нет ни капли энергии, чтобы попытаться поймать рыбу. И тем более нет желания есть ее сырой.
С тяжелым вздохом я поворачиваюсь в сторону куста дикой ежевики, что растет чуть дальше, чем в длину дракона. Даже на пороге голода это не кажется аппетитным. И уж точно не насытит, но это хоть что-то, а надеяться на большее, как всегда, не приходится.
Кое-как встав на колени, я вскрикиваю, пытаясь перенести вес на одну ногу и выпрямиться. Я не могу сдержать слез, брызнувших из глаз – не от жалости к себе или досады, а от чистой, невыносимой агонии.
Каким-то чудом мне почти удается подняться, но мучительный спазм в ребрах подкашивает меня. Я спотыкаюсь, не находя опоры на мокрой, скользкой от мха поверхности. Мои руки беспомощно взмахивают в воздухе, я инстинктивно готовлюсь к жесткому падению, но Бреннен успевает перехватить мою руку, резко дергая вверх.
В тот самый момент, когда наши кожи соприкасаются, между нами вспыхивает пламя. Но каким бы жарким и яростным оно ни было, оно не приносит боли. Ожог нарастает с каждой секундой, взметаясь вверх по руке, оседая в груди и падая камнем в живот.
Я судорожно втягиваю воздух, и его зеленоглазый взгляд мгновенно приковывается к моим глазам – широкий, дикий взгляд.
Он тоже это чувствует.
Его глаза скользят по моему носу, губам и линии челюсти, и на долю секунды мне начинает казаться, что он видит меня настоящую. Не убийцу. Не Прачку.
Беа.
На одно непомерно длинное мгновение в моей груди что-то замирает. Что-то опасно близкое к надежде. Он смотрит на меня не с привычным гневом или раздражением. В глубине его глаз прячется нечто иное. Эмоция, которую я не могу назвать, но от которой по коже пробегают мурашки.
Верхняя часть моей стопы начинает теплеть, и на этот раз жар действительно обжигает. Боль становится невыносимой, заставляя меня разорвать зрительный контакт и наклониться, чтобы схватиться за щиколотку. Ощущение такое, будто кто-то прижимает к коже раскаленное клеймо, и я с шипением задираю подол юбки, чтобы взглянуть.
Я судорожно ловлю ртом воздух.
На подъеме моей стопы, обвивая щиколотку спереди, залегла длинная прямая линия, пересеченная тремя волнистыми штрихами. В животе всё скручивается от путаницы мыслей. Это дар. Дан, которого на моей коже не было еще пару секунд назад.
Так как же, во имя богини, он у меня оказался?
– Будь ты проклята! – ругается Бреннен, резко отдергивая руку, и я едва не падаю снова. Должна бы. Но нет. Каким-то чудом я продолжаю стоять.
– Что ты натворила? – Он долго смотрит на мою кожу, затем опускается на одно колено, развязывает свой ботинок и срывает его. Под ним кожа чиста. Я ничего не вижу – и тем не менее взгляд, которым он меня одаривает, полон такой ярости, что я отшатываюсь назад.
– Как ты это сделала? – вскидывается он, поднимаясь на ноги.
– Что сделала? – отступаю я. Я поднимаю руки для равновесия, но на этот раз камни не кажутся скользкими, и удерживать себя в вертикальном положении стоит куда меньших усилий. Что здесь происходит?
– Верни его. – Бреннен делает агрессивный шаг ко мне, и я вскидываю руки, останавливая его. Он уже показал, что не собирается причинять мне вред, но сейчас в его глазах горит совсем другой огонь. Менее просчитанная злость и больше дикой, животной ярости.
– Не подходи ни на шаг. Я ничего не делала.
– Ты украла мой дан. – Он произносит это так, будто я сошла с ума, и вспышка гнева взрывается в моей крови. Почему каждая проблема вечно сваливается на меня? Неизменно вся вина падает на мои плечи, какова бы ни была ситуация, и с меня хватит.
– Ты сам меня схватил.
– Ты забрала мой дан стойкости.
Я фыркаю, и моя злость только растет от его упрямства.
– И в мыслях не было!
– Ты делала это раньше? Забирала магию у кого-то еще?
– Что? Нет! – выкрикиваю я, но он уже не слушает. Он закатывает рукава, разглядывая чернильные метки на кистях и предплечьях.
– Шесть, семь… – шепчет он про себя.
Он срывает с себя тунику, обнажая широкий, мускулистый торс, покрытый, наверное, доброй дюжиной других данов, оплетающих его ребра и грудь. У меня пересыхает во рту при виде этого зрелища. При виде всей мощи его тела. Это тело воина. Человека, который видел битвы и выходил из них победителем.
Его глаза сужаются, когда он изучает знаки, ноздри раздуваются, и он поворачивается ко мне спиной.
– Что ты видишь у меня на спине?
Я не отвечаю, завороженная совершенством его широких плеч. Тем, как рельефные мышцы сужаются книзу, устремляясь к тапочкам бедер. Он словно высечен из камня. Статуя, воздвигнутая с единственной целью – требовать поклонения.
Три толстые черные линии тянутся вдоль всего позвоночника. На каждом выразительном плече красуется свой символ – даны, которых я не узнаю. Четвертый изгибается под рукой, опускаясь по ребрам. И еще несколько заполняют пустое пространство вокруг остальных.
– Я вижу твои даны, – мой голос дрожит, но вовсе не от страха.
– Сколько? – рявкает он.
Я считаю, стараясь не обращать внимания на то, как у меня всё внутри сжалось в тугой узел.
Передо мной полуобнаженный мужчина, каких я не видела уже очень давно, но он, кажется, совершенно не замечает моего смущения: его руки сжаты в крепкие кулаки, а грудь тяжело вздымается.
– Э-э, кажется, семь, – произношу я дрожащим голосом.
Бреннен оборачивается, ноздри его раздуваются, пока он пытается обуздать ярость.
– Скажи мне, как ты это сделала.
Он делает угрожающий шаг вперед, снова вытаскивая кинжал, и на этот раз я уже не так уверена, что он не пустит его в ход.
Я заставляю себя стоять прямо и неподвижно.
– Я ничего не делала. Я не умею забирать чужую магию…
– Даны нельзя забрать. Их нельзя передать. Их даруют Судьбы, и только Судьбы. Так как же ты это сделала? – Он приставляет лезвие к моему горлу, но я отказываюсь показывать свой страх.
– Я. Не. Делала. – грудь тяжело вздымается от частых вдохов. – Разве у тебя нет дара правды?
Его глаза сужаются, а вторая рука от злости сжимается в кулак.
– Послушай меня внимательно: я. Этого. Не. Делала.
Он не отвечает, лишь раздувает ноздри, ожидая, пока я сломаюсь. Сдамся.
– Я не крала его, он мне не нужен и даром не сдался. Можешь забрать его обратно, – бросаю я, выставляя ногу вперед, но он смотрит на нее так, будто она измазана ядом.
– Больше не прикасайся ко мне, – цедит он сквозь зубы, яростно и отрывисто. Он поддевает кончиком кинжала мой подбородок, и я смотрю прямо ему в глаза. Я не собираюсь перед ним отступать. Особенно когда я ни в чем не виновата. С какой стати он обвиняет меня в злом умысле, если в случившемся с тем же успехом может быть виновен он сам?
Его взгляд на долгие мгновения падает на дар моей щиколотки, пальцы на рукояти сжимаются с невозможной силой, после чего он опускает кинжал. Тихо выругавшись сквозь зубы, он подхватывает свой ботинок и скрывается в палатке.
Я вновь ощущаю его ярость – но теперь она размыта, смешана с растерянностью и неуверенностью.
Я смотрю на палатку, выискивая в складках ткани мельтешение его тени, чтобы понять, чем он занят. Быть может, собирает вещи и готовится уйти.
Или, может быть, замышляет месть.
В животе громко урчит – голод сейчас сильнее гнева Бреннена. Проглатывая собственное замешательство, я медленно пробираюсь между камнями. Я уже никак не докажу ему, что в этом нет моей вины. Да и не уверена, что на его месте сама бы себе поверила.
Если я и усвоила что-то о Бреннене с момента его появления здесь, так это то, что он жаждет контроля. Буквально упивается им.
Что ж, можно дать ему иллюзию, будто этот контроль у него в руках.
Щиколотка, несущая на себе мой новый дар – дар Бреннена, – кажется крепче, когда я делаю шаг. Увереннее. Скользкие камни под ногами больше не заставляют меня покачиваться или падать. Пусть Бреннен бесится, но по крайней мере я больше не расшибу себе бока.
Стойкость.
Закрыв глаза, я приподнимаю одну ногу – и не делаю ни единого лишнего движения, даже не покачнувшись.
Не пытаясь сглотнуть улыбку, которую приносит ощущение магии на коже, я опускаюсь рядом с кустом и срываю ягоду за ягодой. Я почти не чувствую их терпкого вкуса – в голове бушует ураган из мыслей. Извилистые линии на подъеме стопы выглядят изящными и тонкими по сравнению с суровыми данами на руках и шее Бреннена. Когда я на мгновение касаюсь метки пальцами, она искрится и теплеет, излучая переливчатое сияние, до боли напоминающее переливы крыльев моего дракона.
Но как она оказалась на моей коже? Каким образом его сила просочилась в мои кости?
Совершенно очевидно, что Бреннен не отдавал его добровольно. Может, я в тот момент настолько отчаянно нуждалась в твердой опоре, что как-то подсознательно вытянула этот дар из него? Я мотаю головой. Нет.
Хватит с меня привычки во всем винить себя – по крайней мере, в том, в чем я точно не виновата.
