Текст книги "Прачка на краю реки (ЛП)"

Автор книги: Меган Шейд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 34 страниц)

– Хелен, Ханна, Кэти, Аманда. – Ком подступает к горлу, но я пересиливаю себя. – Патрик и Марсайли. – Мой голос трескается на последнем имени, имени моей последней жертвы, и я чувствую, как он напрягается. Правда, я не могу понять: то ли от боли, слыша, как я произношу каждое из их имен вслух, то ли от удивления, что я их помню.

От него исходит ненависть – пульсирующими волнами, которые вонзаются в мою кожу, впиваются под нее, но я понимаю, что это не делает мой стыд сильнее. Он просто не может ненавидеть меня за содеянное больше, чем я ненавижу себя сама.

Когда он наконец заговорил снова, голос его звучал еще жестче, чем прежде. – Ложись спать, – приказывает он. Скрежет его ножа по дереву остается единственным звуком на несколько долгих мгновений, прежде чем хруст камней под отступающими шагами не дает мне понять, что я наконец осталась одна. Но даже на расстоянии его ненависть не утихает. Если уж на то пошло, она стала еще гуще. Тяжелее и настолько мощнее, что я невольно задаюсь вопросом: а не отделяет ли его всего один волосок от того, чтобы вернуться и нарушить свое обещание?

Вдруг он решит перерезать мне горло, чтобы проверить, действительно ли меня нельзя убить?

Надеюсь, что нет.

Приходить в себя после такого потребовало бы чертовски много времени.

Я не видела снов уже очень давно. Ни разу с того дня, когда в двадцать три года меня приговорили к этому месту. С того дня, как меня прокляли и привязали к этому речному дну. Все будто замерло. Мое тело. Время. Мои воспоминания. Наверное, это тоже часть наказания – невозможность сбежать даже во сне. Напоминание о том, что я никогда не увижу ничего, кроме окружающих меня деревьев и неба, ставшего моей тюрьмой.

Но сегодня ночью, когда я проваливаюсь в сон, все меняется.

Блеклые, приглушенные цвета пляшут на периферии зрения, напоминая зачатки картины. Я тянусь, чтобы ухватить их, но они похожи на расползающиеся нити, и чем сильнее я тяну, тем быстрее они распускаются.

Какой-то звук пробивается сквозь густой, затуманенный мозг.

Воспоминание?

Нет. Оно не цепляет сердце так, как вещи из прошлого. Я не могу разобрать звук, но он мягкий и ритмичный. И слышится голос. Женский, судя по высоте. На этот раз я тянусь к нему осторожно, стараясь не спугнуть, но даже от самого легкого прикосновения он рассыпается на осколки.

12 БРЕННЕН

Я благодарен за пересеченную местность, пока Сейбл лавирует между деревьями. Это необходимое отвлечение после того, как вчера из уст монстра так небрежно прозвучало имя Марсайли. Я ворочался и не сомкнул глаз часами, не в силах выкинуть этот звук из головы. Даже сегодня, наблюдая за драконом и Прачкой, я не мог от него отделаться.

Ее голос дрогнул, когда она произнесла его. Фальшивая демонстрация сожаления, но почему именно на ее имени она решила показать эмоции? Возможно ли, что она знает больше, чем показывает? Неужели она каким-то образом догадывается, кем и чем Марсайли была для меня?

Сейбл перемахивает через упавшую ветку, и я подгоняю ее ударом ног в бока, заставляя двигаться быстрее.

Я уворачиваюсь от сучковатой палки, внезапно возникшей перед лицом, но реагирую слишком поздно, отвлеченный мыслями, и она царапает мне лоб. Я чувствую жар крови раньше, чем боль, и стираю ее со лба предплечьем.

Не позволяй ей отвлекать тебя от главного. Разве Каллех не предупреждала, что она попытается провести тебя? – напоминает подсознание.

– Предупреждала, – произношу я, хотя не уверен, сказал ли это вслух или про себя.

Я не позволяю себе думать о серо-голубом цвете ее глаз или о мягком изгибе ее верхней губы. Сам факт того, что я заметил что-то помимо ее окровавленных рук – уже предательство, и я заставляю себя представить, как кровь течет по ее предплечьям, будто она наслаждалась обрыванием жизней. Стараюсь запечатлеть этот образ в памяти.

Я придерживаю кобылу, когда в поле зрения появляется Дальбасейл. По дороге к реке я проскакал мимо без остановки, спеша поскорее взглянуть на чудовище собственными глазами, но теперь понимаю, что это была ошибка. Гнев может подпитывать меня, но он же способен и ослепить.

Мне необходимо точно знать, с кем именно я имею дело.

Мой дар зрения делает четче разрыв в листве, где вдали виднеются полуразрушенные каменные ворота со следами железа. Я проезжаю сквозь них и замечаю пожилого человека, копающегося в саду у ближайшего дома. Заметив меня, он приподнимает шляпу, обнажая залысины с сединой и покрытое пигментными пятнами лицо. Я спрыгиваю с Сейбл, беру её под уздцы, достаю из споррана несколько кусочков сахара и угощаю кобылу, похлопывая по гриве. Мужчина поднимается на ноги, стягивая выцветшие парусиновые перчатки, и вздергивает подбородок.

– Мы не любим неприятностей в наших краях, – говорит он, не сводя глаз с моего кровоточащего лба. Я поднимаю руки.

– Я бы лишь хотел найти место, где можно перекусить, и, пожалуй, раздобыть повязку, чтобы привести в порядок лицо после битвы с древесной веткой, – говорю я, стараясь говорить легко.

Мужчина оценивающе смотрит на меня, и я стараюсь не задействовать свой дар страха. Сделав пару глубоких вдохов, он опускает плечи и кивает.

– Эти леса любят подраться. Особенно если ты не знаешь в них дороги.

– Теперь знаю, – отвечаю я, касаясь пореза, который уже затянулся благодаря дару исцеления. – В селении есть таверна? Мне не нужно ночлег, просто место, где можно заморить червячка.

– Не откажешься и от эля, да? – спрашивает он, приподнимая густую седую бровь.

Я тепло улыбаюсь старику. Что-то в нем неуловимо напоминает мне отца, и во мне просыпается непреодолимое желание пойти ему навстречу.

– Думаю, меня можно уговорить.

– Тогда следуй за мной. Я как раз собирался пропустить по кружечке. Лошадь можешь оставить здесь, идти недалеко, – говорит он, взмахивая рукой и направляясь к калитке своего сада. – Мой правнук Уильям присмотрит за ней. Кстати, я Гарольд.

Он свистит, и из-за небольшого куста выныривает рыжеволосый мальчишка. Он совсем юный, лет восьми-девяти, и смотрит на Сейбл так, будто она – прекраснейшее создание на свете.

– Ладишь с лошадьми, парень? – спрашиваю я, и он кивает, восторженно засучивая рукав, чтобы продемонстрировать знак зверей прямо под локтем.

– Я ухаживаю за всеми собаками, за ослами и за коровой бабули. Когда вырасту, хочу этим и заниматься. Заботиться о животных.

Я улыбаюсь мальчику. Сейбл быстро к нему привыкнет.

– Ладно. Скоро вернусь, девочка, – говорю я ей, бросая поводья и несколькими широкими шагами догоняя старика. Мне приходится сбавить шаг, чтобы он не отставал, но я не возражаю. Я вполне уверен, что Прачка не сообразит, как сбежать за ближайшие пару часов, а расположение кого-то из местных может помочь другим жителям чувствовать себя со мной увереннее.

Селение яркое, утопающее в полевых цветах и пестрых палисадниках – куда менее мрачное и холодное, чем река. Проходя по булыжной мостовой, я разглядываю каменные коттеджи под соломенными крышами и замечаю между двумя домами тяжелую железную дверь, вровень с землей.

– Погреб? – спрашиваю я, склонив голову.

– Ага. У нас тут таких несколько на весь поселок.

– Они под защитой? – интересуюсь я, и он пренебрежительно фыркает.

– Только один. – Он кивает на другой погреб, притаившийся примерно в десяти драконьих шагах ближе к ограде, опоясывающей деревню. – Вон тот. В этом году мы не смогли полностью внести арендную плату. Урожай выдался скудным, и Иссекающая забрала остальные обереги. Но в уцелевшем погребе есть запасы еды и воды. Хватит на всю деревню на целую неделю, если каждый успеет добраться до закрепленного за ним убежища. Этого должно хватить, чтобы пережить Наплыв, – добавляет он.

– Чья это была идея? – спрашиваю я, впечатленный. Первые дни Эпохи – самые смертоносные, когда чудовища впервые спускаются в королевство, заполняя земли и обезумев от голода.

– Сейчас ты с ним познакомишься, – говорит Гарольд, толкая крепкую деревянную дверь таверны. Внутри яблоку негде упасть: в тусклом свете толпятся мужчины и женщины, старики и молодежь. Несколько уставших взглядов обращаются на меня при входе, но, заметив моего спутника, люди тут же отворачиваются. Народ здесь доверчивый – похоже, они ни капли не боятся чужака просто потому, что он пришел со своим.

Гарольд ведет меня вдоль барной стойки – лакированное дерево вконец истерлось, оставив торчащие в разные стороны занозы, – пока мы не доходим до двух свободных табуретов. Бармен зря времени не теряет: наполняет низкий стакан элем и грохает его прямо перед Гарольдом так, что пена переливается через край и стекает по бокам искривленного металла.

– А вот и главный затейник, – говорит Гарольд, кивая на бармена – худощавого, но жилистого мужика моих лет и роста, которому куда больше подошло бы служить Судьбам, чем разносить эль в темной таверне.

– Еще один бродяга, я погляжу, – произносит мужчина. В его словах нет ни капли злобы, но мне невольно становится интересно, как часто через эти места проходят странные гости.

Гарольд подается ко мне, и морщинки вокруг его глаз собираются глубже, когда он одаряет меня озорной улыбкой.

– Я и сам теперь вроде как страж, – заявляет он, и я мгновенно напрягаюсь. Свой меч и кинжал я намеренно оставил в палатке, да и форма на мне не надета.

– Понятия не имею, о чем… – отмахивается он.

– Ты – солдат, связанный с Судьбами, каких свет не видывал. Да и неважно это. Мы тут не кучка кетарных, устраивающих тайные собрания в лесу. Нам скрывать нечего. Я большую часть времени провожу в саду. Выращиваю там все овощи для таверны, – с гордостью говорит он. – А поскольку я вечно торчу на улице да к тому же живу в первом доме при въезде в селение, я взял за личное правило вынюхивать про чужаков до того, как они натворят бед. Тех, кто мне по нраву, я привожу сюда, – добавляет он, кивком приказывая бармену налить еще эля.

– А тех, кто не по нраву? – интересуюсь я, странным образом очарованный честностью старика.

– Ну, для этого и прятался мой правнук. Он быстрый и тихий. Один мой знак – и он бежит за отцом, а тот живо вываливает во двор с арбалетом.

– Вы стреляете в гостей, которые вам не нравятся? – спрашиваю я, пока бармен протягивает мне небольшой стакан с элем на пробу.

Гарольд пожал плечами, вздернув кустистые белые брови.

– Ну, сначала я прошу их уйти. Если не уходят – это их собственный выбор.

Я смеюсь, отпивая глоток. Питье оказывается терпким, словно его варили на пшенице с добавлением ягод, и я одобрительно киваю.

– Мой собственный особый замес, – гордо бросает бармен.

– Превосходно…

– Терон, – протягивает он руку. – Но зови меня Тео.

Я пожимаю ее, отмечая крепкую хватку.

– Отличный эль, Тео, – говорю я, а он достает большой стакан под стать Гарольду и наполняет его до краев. – Это ты придумал построить те погреба? – спрашиваю я.

– Ох. – Он отмахивается. – Не один. Идея моя, но трудилось над ними все селение, – отзывается он с ноткой скромности в голосе. Чувствуя его смущение, я меняю тему.

– Еда у вас найдется?

– Найдется. – Он проводит рукой по коротким рыжевато-каштановым волосам и опирается локтем о стойку. – Только на усмотрение повара. Выбирать не приходится.

– Ладно. Тогда мне порцию того, что решит повар, – отвечаю я сдержанной улыбкой в знак благодарности. Тео отходит, и я соображаю, что стоит спросить его имя, чтобы проверить его прошлое. Судя по сложению и нраву, Тео мог бы стать ценным союзником, если выяснится, что за ним не присматривают как за потенциальным кетарным или врагом Судеб.

– Ну так что, – говорит Гарольд, откидываясь на спинку стула. Я собираюсь сделать то же самое, но вовремя замечаю, что спинка есть только у его стула, и невольно задаюсь вопросом, не зарезервировано ли это место специально за ним.

– Расскажи, зачем ты на самом деле здесь. Мы уже целую вечность не видали стражей. А уж чтобы кто-то заявлялся без формы – и того дольше.

– Меня отправили Судьбы, – прямо отвечаю я. Не вижу причин лгать, ведь мое присутствие здесь не имеет к местным жителям никакого отношения.

– Дело в Эпохе? Как раз подошло время, – мудро замечает старик.

– Ты много знаешь о последней? – интересуюсь я.

– Прекрасно ее помню. Не сам день начала, конечно, но то, что было после. – Он мрачно кивает. – Я был молодым, родился всего через десяток лет после ее окончания. Долгая выдалась Эпоха.

Я киваю, впечатленный его осведомленностью. Обычно Эпоха длится год, максимум два, но последняя тянулась почти десять лет.

Он отпивает из стакана и продолжает:

– Слишком много насилия. Слишком много пролитой крови. – Он смотрит на меня в упор, и я ставлю питье на стол, полностью обращаясь в слух. – Здесь ты не найдешь кетарных. Мы просто мужчины и женщины, которые хотят жить мирной жизнью. – Гарольд выдерживает мой взгляд, говоря это – храбрый человек.

– Я вижу.

– Тогда будь со мной прям. – Он смотрит мне прямо в глаза, словно выискивая малейший намек на ложь. – Мы – цель для Судеб? Они думают, будто здесь творится что-то неладное?

Я качаю головой, опуская руку на плечо Гарольда – надеюсь, это прозвучит утешительно.

– Нет. Вы в безопасности. Ваша семья в безопасности. Мое появление здесь никак не связано с делами вашей деревни.

Старик сглатывает, и на его лице проступает волна облегчения.

– Хорошо. Но тогда почему ты здесь? – допытывается он, очевидно, все еще испытывая подозрения.

Я делаю большой глоток эля.

– По всему Королевству Трех пропадают женщины. Ты слышал об этом?

Он кивает.

– Слухи ходят уже несколько недель. Но какое это имеет отношение к нам?

– Никакого. Во всяком случае, напрямую. Я здесь из-за Прачки.

Глаза старика расширяются, и в таверне мгновенно воцаряется тишина: волна безмолвия расходится во все стороны, пока даже самые темные углы не погружаются в абсолютную тишину. На секунду мне кажется, что активировался мой дар страха, но он по-прежнему мирно дремлет на моем загривке.

– С чего бы Судьбам посылать тебя на ее поиски? – шепчет Гарольд, и я откашливаюсь, чувствуя себя неуютно от количества прислушивающихся ушей. – Зачем тебе вообще связываться с этим ужасным монстром? Разве ты не видел дракона, который кружит над ее рекой? Даже она не подбирается близко к этому проклятому существу, – говорит он.

Благодарный за подтверждение того, что дракон не станет приземляться, я продолжаю: – Пропавшие женщины растворяются в воздухе, не оставляя и следа. Я здесь, чтобы убедиться, что Прачка – не одна из них.

– Было бы благословением от Судеб, если бы эта ведьма исчезла, – бросает он, сплевывая на пол.

– Возможно. Вот только мы не знаем, куда деваются пропавшие. Каратель не перерезал их нити. А в последний раз, когда Прачка сбежала… – я замолкаю, закрывая глаза от хлынувшего потока воспоминаний.

– Да. – Он сжимает губы в тонкую линию. – Я не любитель делать ставки, но поставил бы все, что заработал, на то, что за этими исчезновениями стоит именно она. Эта Прачка – чистое зло. Я бы сам убил ее, если бы мог.

– Я собираюсь попытаться.

Тео каменеет – всего на мгновение, его рука замирает на протираемом стакане. Он сглатывает, поворачивается и снова принимается за работу, но движения его кажутся неестественными, вымученными.

– Если она не убьет тебя первой, – замечает Гарольд.

– Значит, боишься ее? – задаю я вопрос Гарольду, но краем глаза слежу за Тео. Я не могу разобрать, была ли его реакция вызвана пропавшими женщинами или самой Прачкой, но судя по его напряженной позе, он явно что-то знает.

– Боюсь? «Боюсь» – это еще мягко сказано.

Тео отходит от стойки, его плечи напряжены до предела.

– Мы запираем ворота на ночь, чтобы не пустить ее внутрь. Молимся богине, чтобы она держала ее привязанной к тому берегу. Мы не пьем воду из ее реки. Даже вверх по течению. Ты бы и сам не стал, если бы был умен. Ничего хорошего от встречи с ней ждать не стоит.

– Зачем вам запирать от нее ворота? Она ведь прикована к реке.

– Так она говорит. Ты утверждаешь, что прибыл сюда, чтобы убедиться в невозможности ее побега, но она уже выбиралась. Я сам ее видел. Женщина во тьме, с которой капает вода. Ты заметил, что забор окружает всю деревню?

– Заметил. Я думал, он защищает от диких кабанов.

– Ох. С кабанами мы бы справились. Мы держим оборону против нее. Она не может перешагнуть через запертые ворота. Через закрытую дверь. Ей нужно получить приглашение.

Тео возвращается и ставит на шероховатое дерево перед со мной тарелку с густым похлебкой из лука-порея и картофеля, а также несколько ломтей хрустящего хлеба.

– Так, возвращайтесь к своим напиткам. Дайте им немного уединения, а? – бросает Тео, взмахивая рукой в сторону подслушивающих посетителей. Напряженный, глухой гул голосов возвращается, и хотя я киваю в знак благодарности, меня не покидает мысль: не пытается ли он сделать это лишь потому, что не хочет лишнего внимания к Прачке?

– Все это глупости, – заявляет Тео. – Я прожил здесь всю жизнь и никогда ничего подобного не видел. Просто испуганные умы порождают видения.

– Ты в нее не веришь?

– Я верю, что она реальна. Верю, что она там. Но мне кажется, она просто женщина, искупающая свои грехи. Ничего сверхъестественного в ней не больше, чем в любом из нас.

Гарольд качает головой, вычерчивая на груди крест-накрест – защитный символ.

– Вот так она тебя и поймает, – сплевывает он.

– А ты сам не пробовал ее отыскать? – спрашиваю я Гарольда.

– Я не настолько глуп. И никто здесь не глуп. Мы насмотрелись достаточно: мужчины и женщины, которые пытались ее найти, убегали со слезами на глазах и с болью в сердце. Вот в чем истинный секрет. Никаких тебе исполненных желаний. Никаких ответов на вопросы. Попытайся – и она наведет на тебя пророчество. Сунешься помешать ей стирать – убьет того, кого ты любишь больше всего. Мой совет? Наешь досыта и отправляйся домой. Никакое желание не стоит той боли, что она причинит, если тебе не посчастливится ее отыскать.

Я делаю еще один глоток эля, наслаждаясь тем, как обжигает горло, и обдумываю его предупреждение.

– Не веришь мне? Это правда. Я видел ее в ту самую ночь, перед тем как у меня забрали Ислу, – говорит он, и его взгляд затуманивается. Он смотрит на свой стакан, крутя его в руках.

– Соболезную твоей утрате, – произношу я, вкладывая в голос как можно больше искренности. – Ты уверен, что видел именно Прачку? Как она выглядела?

Он трет виски, словно желая стереть боль воспоминания.

– Хрупкая такая, слабенькая. Не то чтобы худая, но слабая. Сгорбленная, с длинными черными волосами до самой талии. Я видел, как она стояла за садовой калиткой. Всего на мгновение, а потом я моргнул, – он закрывает глаза, будто заново переживая тот момент, – и ее след простыл. А на следующее утро пропала и моя Исла.

Я мысленно откладываю эту деталь. Черные волосы – тогда как у Беа рыжие. Настолько яркие и буйные, что перепутать их с черными просто невозможно. Я уже собираюсь сказать об этом, но вовремя останавливаю себя. Если дать Гарольду заполнить тишину, можно узнать гораздо больше.

Тео подается вперед, и кажется, будто возведенные им стены рушатся: он дружески похлопывает Гарольда по руке и подливает ему эль.

– Послушай, Исла же хворала очень долго, Гарольд. Лекарь отмерял ей считанные дни, а она продержалась целую неделю, прежде чем уйти. Прачка тут виновата не больше, чем ты или я.

Я жду, что Гарольд начнет спорить, станет сопротивляться, но он слишком погружен в воспоминания. Он продолжает крутить стакан за стаканом, думая о женщине у реки и о том, как она разрушила его жизнь – точно так же, как разрушила мою.

13 БРЕННЕН

Яркие рыжие волосы Прачки попадают в поле зрения, когда я приближаю Сейбл к реке. Седельные сумки кобылы забиты не только припасами, но и деталями письменного стола, который Тео любезно помог мне раздобыть.

Я не свожу с нее глаз, пока распаковываю тяжелые деревянные бруски, которые глухо стучат при падении. Она даже не смотрит в мою сторону, слишком поглощенная небольшой кучкой из двадцати или около того камней. Сидя на ровном участке речного дна, она складывает их в пирамидку, напевая что-то вроде детской песенки.

С поразительно твердой рукой она добавляет десятый камень, затем одиннадцатый. Башня начинает шататься, и она сжимает губы, будто боится, что от ее дыхания та рухнет. Камни все равно валится на землю, и один из них катится прямо в воду.

Она подается вперед, нашептывая что-то себе под нос, вытаскивает его обратно, выстраивает камни в ряд и начинает все заново.

Что она делает? Зачем нужны эти пирамидки? Я замечал их, когда исследовал долину, но тогда не придал этому особого значения. Они повсюду: какие-то просто лежат грудой после того, как развалились, другие стоят прочно.

Я беру две деревянные панели, составляющие основу письменного стола, соединяю шканты и пазы, как учил плотник, и жду, когда Прачка посмотрит на меня. Хоть как-то обратит на меня внимание, ведь она наверняка чувствует мое присутствие.

Но она просто начинает сначала, складывая камни в другом порядке. Я смотрю на нее, приколачивая одну ножку стола, затем вторую. Это какой-то ритуал? Магия, которую я не понимаю?

В голове кружатся слова Гарольда. Его описание Прачки – хрупкая женщина с черными волосами. Каменные пирамидки часто таят в себе магию – по крайней мере, могут ее таить. Возможно ли, что она научилась менять облик? Изменять свою внешность? Но это звучит неправильно. Даже если бы она могла, ее цепь слишком прочна. Мой взгляд снова падает на нее, и я подаюсь вперед, выискивая в звеньях слабые места. Металл выглядит точно так же, как и при первой проверке, но, пожалуй, стоит проверять его ежедневно – вместе с оберегами.

– Если ты ждешь, что произойдет что-то интересное, – подает голос она, разрывая тишину, – тебя ждет сильнейшее разочарование. – Она продолжает складывать камни, даже не удосужившись взглянуть на меня. И пирамидка вновь разваливается.

В памяти всплывает образ каменного тура, отмечающего вход в Венгач, и Марсайли, прислонившуюся к нему в день нашего первого поцелуя, но его тут же сменяет образ ее безжизненного тела. Я зажмуриваюсь от резкой боли в груди – тиски сжимают сердце так сильно, что мне едва хватает воздуха.

– Что ты делаешь? – срывается с моих губ помимо воли. Я не хочу с ней разговаривать. Предпочел бы потратить время на сбор информации и исполнение клятвы, но сейчас мне нужно заставить ее прекратить. Я не желаю крутить в голове эти образы.

– Я складываю камни, – отвечает она, покусывая губу и балансируя очередным булыжником на самом верху. – Мне казалось, это очевидно.

Я прикусываю язык, не желая показывать, как сильно ее дерзость выводит меня из себя. Снова опустив взгляд на стол, я скрепляю последние детали, не переставая следить за ней краем глаза. Ее башня снова рушится, и она, прищурившись, начинает перекладывать камни по-новому.

– Хватит, – рявкаю я, но она игнорирует меня и продолжает строить.

Я врываюсь в палатку, затаскиваю стол внутрь и ставлю его в угол. Разумеется, если я дам ей еще немного времени, это увлечение пройдет. Я жду пять минут. Десять. Но когда выхожу снова, она все так же сидит на земле и складывает камни.

Гнев закипает в крови: камни падают, и она начинает сначала.

И снова.

И снова.

И каждый раз они со стуком и грохотом разлетаются по земле.

– Во имя Судеб, какого черта ты этим занимаешься? – наконец не выдерживаю я.

– Тебе-то какая разница, что я складываю камни? – отпаривает она, даже не удобопопытавшись поднять на меня взгляд.

Ярость, поднявшаяся во мне, настолько сильна, что у нее нет названия. Я задействую свой дар страха, и она замирает, рука зависает над пирамидкой.

– Прекрати, – произношу я убийственным шепотом.

Она наконец встречается со мной взглядом.

– Нет. – Она подкрепляет слово тем, что дрожащей рукой водружает наверх еще один камень.

Я стискиваю зубы. Мужчины храбрее ее – те, с кем мне доводилось плечом к плечу сражаться в битвах, – реагировали на мой дар куда острее. Как ей удается почти не поддаваться?

– Перестань использовать на мне свой дар. Это не сработает, – бросает она, будто читая мои мысли.

Я не отключаю дар. Даже если она делает вид, что он ее не трогает, это не может не сказываться. Башня рушится на землю, и она принимается за работу заново.

– Зачем ты складываешь эти чертовы булыжники? – шиплю я, и мое раздражение нарастает до невыносимого предела. Не только потому, что она меня не слушает. Не подчиняется моим приказам. А потому, что это бессмысленно. Неужели она собирается бесконечно строить их всю ночь, прекрасно понимая, что они все равно не устоят?

– Что еще ты мне предложишь? – спрашивает она, склонив голову и водружая на конструкцию еще один камень. Он падает, она вздыхает и начинает сначала. – Слишком облачно, чтобы разглядывать созвездия.

– У тебя слишком много камней. И все они примерно одного размера. Слишком круглые. Они так и будут падать.

– Откуда тебе знать? – говорит она, снова принимаясь за дело.

– Да знаю. Как ты сама этого не видишь?

Она закатывает глаза. Камни падают. Снова. И снова, а мой гнев растет с каждой новой попыткой. Зачем она делает это, если результат заведомо обречен на провал?

– Разве это не самое точное определение безумия? – спрашиваю я, направляясь к ней быстрым шагом. Потому что я больше не могу этого вытерпеть. Звук падающих камней заставляет мою кровь закипать. – Делать одно и то же снова и снова, ожидая иного результата?

– Может, я и безумна, – отвечает она, и я замираю. Неужели все дело в этом? Что целый век одиночества свел ее с ума? Возможно, но я так не думаю. Она умнее. Хитра, и я не собираюсь ее недооценивать. Здесь кроется что-то еще.

– Зачем ты строишь эти туры? – спрашиваю я, чувствуя жизненную необходимость узнать ответ. Не только потому, что это может оказаться критически важной информацией, но и потому, что мне хочется понять ее – хотя бы затем, чтобы уничтожить наверняка. Она не отвечает. – Почему ты не принесешь другие камни? И почему их так много?

– Почему тебя это так волнует?

Я плотно сжимаю губы, и она тяжело вздыхает.

– Потому что мне скучно, – наконец поворачивается она ко мне. – Ты мог бы позволить мне порыться в твоих сумках и посмотреть, не найдется ли там чего-нибудь более подходящего, чтобы себя развлечь?

В груди нарастает напряжение. Она прекрасно знает, что лежит в моих сумках – оружие. Вещи, которые она могла бы использовать, чтобы навредить мне или кому-то еще.

– Сочту это за отказ, – бурлит она в ответ на мое молчание. Башня рушится, и она начинает сначала, казалось бы, ничуть не расстроившись. Снова падение, цикл повторяется – строительство и крах, пока я больше не могу этого выносить. Я поднимаюсь на ноги, отчаянно желая уйти, но по мере того, как я иду к палатке, стук камней замедляется, и я ловим себя на том, что подсознательно считаю. Четырнадцать. Пятнадцать. Она замирает, и я останавливаюсь, поворачивая голову. Шестнадцать. Прачка приподнимается на колени. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать.

Я задерживаю дыхание, пока она подбирает последний камень и поворачивается, встречая мой взгляд. Даже не глядя на пирамидку, она с легкостью водружает двадцатый камень на вершину, и в ее глазах вспыхивает вызов, когда конструкция выдерживает.

– Ты что-то говорил? – спрашивает она. Я стискиваю челюсти, отказываясь отвечать. Я не доставлю ей еще большего удовольствия и не покажу, что она оказалась права.

– Нет? Ну ладно тогда, – бросает она, опускается на колени, сбивает башню ударом ноги и принимается за дело с самого начала.