Текст книги "Прачка на краю реки (ЛП)"

Автор книги: Меган Шейд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 34 страниц)

24 БРЕННЕН

Посетители таверны уже опрокинули по несколько кружек эля, судя по их раскрасневшимся лицам и шумным беседам. Тео кивает, когда я подхожу к стойке, а его взгляд скользит к крупному мужчине, сидящему в самом конце. Я понимаю, что он хочет сказать, еще до того, как он успевает раскрыть рот, – и вовсе не потому, что умею читать мысли, а потому, что заметил этого типа в ту же секунду, как переступил порог.

Он пьян. Орет слишком громко, слова жрёт и путает, словом – вылитый портрет из описания Тео. Но хуже другое: от него исходит какая-то опасная аура, словно в любой момент он может сорваться с веселого хмеля в буйное помешательство.

Я подсаживаюсь ближе, опираясь предплечьями о барную стойку.

– Пора бы тебе закругляться, – бросаю я.

– Ох, вали к черту, – отмахивается он. – Ты мне не мамочка. Еще по одной! – он уставился на меня в упор и так врезал ладонью по столешнице, что кружки подпрыгнули, а эль плеснул на дерево. Кое-кто из посетителей испуганно косится в нашу сторону, но тут же отводит глаза. Похоже, неприятности они чуют за верстак.

Мое и без того натянутое терпение лопается, и я сцепляю зубы. Этот мужик ничем не отличается от тех мерзавцев из старого дневника. В этом нет ни малейших сомнений. Ему наплевать на свои поступки. Наплевать, кому они причиняют боль, кроме него самого.

– Он на сегодня закончил, – говорю я Тео, после чего отталкиваю ногой его табурет. Мужчина едва не валится на пол. – Кажется, ты меня не расслышал. Ты уходишь.

Он замирает, ставит кружку и медленно поворачивается ко мне лицом.

– Буду пить столько, сколько захочу. Попробуй остановить меня еще раз – будут проблемы.

Я забираю его стакан, отодвигая его подальше.

– Пригрози мне еще хоть раз, и ты узнаешь, каких масштабов у нас могут быть проблемы. Мне плевать, сколько ты глушишь, но мне не плевать на то, чтобы такие, как ты, не отравляли эту деревню. Ты уходишь. И уходишь прямо сейчас.

Он начинает подниматься.

– Какого хрена ты возомнил…

Контроль изменяет мне окончательно. Выхватив кинжал, я прижимаю лезвие к его внутренней стороне бедра, прямо у паха, туда, где под кожей бьется пульс. Одно движение – и он истечет кровью за считанные минуты. Да что там, за секунды. Он цепенеет от давления холодной стали, а его глаза темнеют.

– Какого хрена ты возомнил о себе? – повторяет он низким шипением, и я позволяю своему дану ужаса высвободить всю мощь.

В таверне моментально стихают, а лицо пьянчуги мгновенно белеет.

– Во-первых, – произношу я, сдувая невидимую соринку с штанины, – я генерал Карателя. Тебе стоило бы проявить хоть капельку уважения. А во-вторых… ну, скажем так, я из тех мужчин, кто никогда не поднимал руку на жену. Да и вообще ни на одну женщину.

Его лицо заливается краской, он скалит зубы, но взгляд невольно падает на дан у меня на шее.

– Как ты смеешь? – шипит он. – Моя жена пропала. Наверное, уже мертва. И ты вот так разговариваешь с убитым горем человеком? Угрожаешь мне? Я вообще-то сюда за помощью пришел!

– Ты пришел сюда, чтобы найти ее и поволочь обратно в тот ад, откуда она сбежала, и закончить начатое, – повторяю я слова Прачки. Я сильнее вдавливаю клинок в его ногу, переходя на зловещий шепот. – Я знаю, что ты творил со своей женой, и я больше не позволю тебе калечить никого другого. Не здесь. А теперь проваливай. Убирайся далеко отсюда и даже не смей ее искать.

Его ноздри раздуваются от судорожных вдохов, а кулаки сжимаются до побеления костяшек.

– Тебе меня не остановить. Я найду жену.

– О, поверь, остановлю. Мало что есть на свете, чего я не смог бы сделать. И я тотчас узнаю, если ты сунешься ее искать, – подаюсь я вперед. – Это мое последнее предупреждение.

Я убираю нож и закатываю рукава, являя его взору свои многочисленные даны: боевое мастерство, следопытство, точность.

– А теперь вон.

– Мерзкий ублюдок, – сплевывает он, сваливаясь с табурета. – Ты еще пожалеешь об этом.

Я приподнимаю бровь и одариваю его ледяной ухмылкой.

– Нет. Не думаю. – Я выпрямляюсь, возвышаясь над ним почти на голову, и киваю на дверь. – Шагом марш.

Он вылетает из таверны, напоследок смачно плюнув мне под ноги.

Посетители молча смотрят в свои кружки, пока он протискивается мимо них. Я делаю глубокий вдох, сбрасывая с себя напряжение. Поворачиваюсь к стойке как раз в тот момент, когда Тео ставит передо мной кружку эля.

– Спасибо за это, – говорит он.

– Да уж. Как там Билли и его матушка? – спрашиваю я, переводя тему и мысленно приказывая дану ужаса снова уснуть. Тео заметно расслабляется и шумно выдыхает.

– Хорошо. В безопасности, благодаря тебе. – Он кивает мне и уже собирается отойти, но я останавливаю его.

– Почему ты не боишься Прачку? – спрашиваю я, неожиданно для самого себя.

– Кто тебе сказал, что не боюсь? – Он прислоняется спиной к стене. Я барабаню пальцами по стойке, приподнимая брови и ожидая ответа.

Тео вздыхает.

– Что тебе вообще известно о Прачке? – спрашивает он, а я пожал плечами, делая глоток эля.

– Она убийца. Привязана к реке и всё такое.

– Да. Но я говорю не о легендах. Я говорю о ней самой. Она никогда не казалась мне монстром.

– И с чего бы тебе это знать? – интересуюсь я.

– Потому что Билли – не первый ребенок, забредший в ту долину.

Я замираю, склонив голову.

– Ты с ней встречался?

– Ага. Мне было не больше пяти. Я пошел ее искать, а когда добрался до реки, мне показалось, будто я вижу в воде келпи. – Он смеется. – Мама рассказывала мне страшные сказки, вот воображение и разыгралось. Я испугался, ревел навзрыд, а она держала меня, пока я не успокоился. Казалось, она искренне переживает, что я совсем один шастаю по лесу.

Он замолкает, встречаясь со мной взглядом.

– Мне всегда было трудно связать воедино ту женщину, которая так ласково меня утешала, и ту, что убила всех тех людей.

– Подумать только. – Я вздыхаю, потирая затылок. – Погоди. Ты прикасался к ней. Что случилось, когда ты дотронулся до нее? – спрашиваю я, глядя на его дан преданности Ткачихе на руке.

Он опирается локтями на барную стойку.

– Ничего. Как я и сказал. Она просто держала меня, пока я не перестал плакать.

– Это твои единственные даны? Дан преданности и наречения на эмпатию? – уточняю я, и он качает головой.

– У меня есть еще один, на плече. Дан странника. Я с завязанными глазами найду дорогу куда угодно.

Я киваю, впечатленный. Большинство людей получают лишь одну руну, если только они не вступают в Защитники. Должно быть, Ткачиха разглядела в его нити что-то особенное, раз одарила несколькими.

– И Прачка… она не забрала их, когда коснулась тебя? – допытываюсь я.

Тео смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая пара рук.

– Нет. Но она попросила никому не говорить, что нашел ее. Сказала, ей страшно, что мне влетит, если кто-то узнает, где я был, – и она была права. Думаю, родители не выпускали бы меня из дому до двадцати лет, если бы прознали, к кому я сбегал.

Он подается вперед, опираясь предплечьями о прилавок.

– Знаешь, мне было не страшно, когда я впервые увидел ее, и с тех пор я ее не боюсь. Никто не умирал оттого, что видел ее лицо. На самом деле вообще ничего не случилось.

Я укладываю его слова в памяти, находя еще одно подтверждение тому, что легенда о ней превратилась в нечто искаженное.

– Ты был здесь, когда… Шесть лет назад, когда случились убийства. Ты был здесь?

Тео кивает, и в его глазах мелькает что-то похожее на сожаление.

– Да. Но мы ничего не знали, пока всё не закончилось. Понятия не имели, что Прачка куда-то отлучалась. Для меня это до сих пор лишено всякого смысла. Чтобы убить столько людей, внутри должно жить зло, – качает головой Тео. – Зло, которое невозможно укротить или исправить. Я не понимаю, как примирить ту женщину, которую встретил в детстве, со страшными историями о ее поступках. Может, всё проще, и правы те слухи? Столетие у реки свело ее с ума. В этом мире случались вещи куда менее правдоподобные.

Я не произношу вслух то, о чем думаю. Что я, как и Тео, пока не увидел в Прачке ни унции зла. Упряма – да. Уперта как баран, это правда. Но ни единым своим поступком она не показала, что желает кому-то зла.

– Может быть, – говорю я, допивая эль. Я поднимаюсь, чтобы уйти, но медлю.

Рука Прачки была распорота до кости, когда я уходил. Мне не должно быть дела до этого. Мне и нет дела. Но я не могу выбросить из головы кровь, сочившуюся между ее пальцев, и те десятки образов, что всплывали перед глазами, когда я читал дневник. Сотни ножевых ранений. Перерезанное горло. Сожженная кожа.

Желудок делает болезненный кувырок, потому что, вопреки всякой логике, мне почему-то не все равно. Хотя бы отчасти. Mallachd ort, – выругиваюсь я про себя, опуская ладони на стойку.

– У тебя найдется бинт? Или чистая ткань? И немного коры ивы? – добавляю я, не в силах себя остановить.

– Есть, – отвечает он, быстро окинув меня взглядом. – Ты ранен? Могу позвать целителя.

– Нет, – бросаю я, не вдаваясь в подробности. Тео не допытывается, кому предназначены припасы. Похоже, он и так всё понимает.

Он пару раз постукивает пальцем по стойке.

– Сейчас принесу, – говорит он.

Недорезанный деревянный брусок отягощает карман, пока я жду его возвращения, и пальцы так и норовят схватить его. Выплеснуть на дерево всю накопившуюся злость, но Тео возвращается быстрее, чем я успеваю это сделать.

– Держи, – говорит он, выкладывая на стойку аккуратный сверток. – Добавил тысячелистник, чтобы кровь быстрее останавливалась.

– Спасибо, – произношу я, поднимаясь.

– Это благородно с твоей стороны. Помочь ей.

Его слова заставляют меня замереть на месте.

– Она убийца. Я не считаю ее кем-то большим, – бросаю я, но мой дан правды тут же вспыхивает яркой вспышкой.

– Я и не утверждал обратного. – Тео внимательно смотрит на меня. – Но нужно иметь истинную честность, чтобы отличать справедливость от жестокости.

Я бросаю на стойку несколько монет.

– Да. Вот только так и должно быть.

25 БЕА

Я не вижу Бреннена уже несколько часов, и за это время успеваю убедить себя, что он вообще не вернется. Что он направляется к Карателю, чтобы доложить: Прачка надежно заперта, и его долг здесь выполнен. Я снова смогу остаться одна, не тревожась о похищенных данах и разъяренных стражах. Но даже думая о его уходе, что-то глубоко внутри называет меня лгуньей.

Мой дракон рычит, словно соглашаясь.

– Цыц, Лолли, – шикаю я, хотя она права.

Даже когда он злится – а это, по правде говоря, почти всегда, – с ним приятно не быть в одиночестве. Приятно иметь кого-то, кроме собственного дракона, с кем можно поговорить. Того, кто, пусть и с неохотой, отвечает тебе, даже если большую часть времени сердится. Так что, когда я слышу приближающие шаги Бреннена, вспышка облегчения меня вовсе не удивляет.

Я поворачиваюсь на его покашливание и замираю.

Он выглядит как-то не так. Его уставшие глаза налиты кровью, но дело, кажется, вовсе не в усталости. Его челюсти плотно сжаты, так что желваки на лице ходуном ходят.

Но привлекает внимание не только его выражение лица. То, как он смотрит на меня – глаза сканируют мое тело, пальцы нервно сжимаются в кулаки по бокам. Сейчас он кажется каким-то более крупным. Более сильным. Плечи под туникой напряжены, мышцы на руках бугрятся, будто он сдерживает себя от какого-то удара, хотя я не понимаю от какого.

– Ты в порядке? – Вопрос срывается с губ раньше, чем я успеваю себя остановить, и я тут же жалею об этом. Судя по отрешенному, пугающему взгляду в его глазах, знать ответ мне совсем не хочется.

– Я в порядке. – Он отводит взгляд, и в груди что-то болезненно екает. Возникает странное желание подойти к нему. Потребовать, чтобы он объяснил, что стряслось.

Он садится гораздо дальше обычного, словно одна мысль о том, чтобы оказаться на расстоянии вытянутой руки от дракона, вызывает у него отвращение. Эта дистанция ранит, хотя я и не понимаю почему. В боку вдруг вспыхивает резкая, колющая боль.

Неужели он мне не поверил насчет помощи Кенне? Я была уверена, что поверил, пусть даже был слишком упрям и горд, чтобы признаться в этом. Мне казалось, когда он уходил в деревню, между нами возникло некое подобие взаимопонимания. Он злился, как обычно, и я была зла. Конечно, мы только что поругались, но ссора вроде как исчерпала себя. Я думала, он знает: я помогла ей, пусть и не скажу где, и ему больше не нужно бояться, что я причиню кому-то вред.

Но теперь он едва может на меня посмотреть.

Может, дело в чем-то другом? Вдруг он узнал о заклинании? О том, что я пыталась шарить по его вещам в поисках того, что нужно для завершения ритуала?

Нет, и это исключено. Я никогда не произносила вслух названия нужных мне предметов. Ни разу не просила никого из заглядывавших сюда отыскать их, боясь, что если не искуплю вину своими муками, Загробный мир ничего не примет. Что если все будет слишком просто, искупления не получится.

– Что произошло, пока тебя не было? – спрашиваю я, не в силах больше гадать.

Он не смотрит на меня, продолжая ковырять свою деревянную поделку.

– Ничего особенного. – Голос звучит натянуто.

Я обхватываю себя руками за талию, пытаясь унять порхающую внутри дрожь.

– Тебе что-то обо мне рассказали, да?

Его глаза резко встречаются с моими, и я вижу это. Перемену. В них все еще плещется привычная злость, но под ней… жалость.

Я ненавижу ее еще сильнее, чем злость.

– Что они тебе наговорили?

Он качает головой, с яростью срезая ножом лишний кусок дерева.

– Это неважно.

– Очень даже важно, – произношу я твердо. – Если кто-то плетет против меня ложь…

Он поднимает свободную руку, снова мотая головой.

– Все совсем не так.

Я выдыхаю.

– Тогда в чем дело?

Он продолжает резать дерево, и под лезвием начинает проступать изгиб крыла.

– Мне нужно услышать правду, – наконец произносит он. – Ты забрала мой дан намеренно? И случалось ли тебе делать это раньше?

Он поднимает на меня глаза, и глубина его взгляда лишает меня воздуха. Вопрос застает меня врасплох. Я думала, мы уже оставили эту тему позади. Решили ведь, что мне нет никакого дела до его данов, и он может вернуть их, если захочет. Что же изменилось после его поездки в деревню, раз он снова мне не верит?

– Я не могу обсуждать это снова. Нет, Бреннен. Я не забирала твой дан нарочно. Я понятия не имею, как это произошло, и никогда прежде такого не случалось – только когда ты дотронулся до меня.

Я выдерживаю его взгляд, заставляя себя поверить на этот раз.

Он молчит какое-то время, пережевывая мой ответ.

– У тебя есть еще какая-то магия, о которой я не знаю?

Волна удивления проносится по моему телу. Я ждала, что он назовет меня лгуньей. Будет упорствовать в этом. Но его вопрос звучит осторожно, так, будто он, возможно, и верит мне, просто пытается проверить всё до конца.

В груди зарождается крошечная надежда. Общаться с ним было бы куда приятнее, если бы он не пропускал каждое мое слово через фильтр тотального недоверия.

– Нет. – Он продолжает смотреть на меня сомневающимся взглядом, и я поднимаю с земли палочку, чертя на грязи контуры дана. Пытаясь сообразить, как еще его убедить. – Мы же уже выяснили, что у тебя есть дан правды, верно? – Разумные доводы – кажется, это единственный способ достучаться до такого мужчины.

– Да. Но если ты умеешь забирать даны, откуда мне знать, что ты не способна сделать с ними что-то еще? Вдруг ты умеешь как-то подавлять их магию?

Я вздыхаю, массируя пальцами висок. Вопрос резонный, но он думает слишком сложно, и хотя, судя по всему, Бреннен хочет мне верить, его выучка просто не позволяет расслабиться.

– Подумай логически. Если бы я решила стащить твой дан, неужели я выбрала бы тот, что отвечает за равновесие?

Он склоняет голову набок.

– Почему нет? Отличный дан, учитывая, что я как раз спас тебя от падения со скользких камней.

Я отмахиваюсь, закатывая глаза.

– Ох. Я хожу по этим камням годами и никогда не падаю. Поскользнулась лишь потому, что мне было больно, а боль мимолетна. Мне не нужна руна равновесия.

Я замолкаю, чувствуя, как в голове зреет идея. Похоже, единственный способ заслужить его доверие – это абсолютная, ничем не прикрытая честность. Выпрямив спину, я решаюсь:

– Вот этот я бы взяла, – тыкаю палочкой в сторону дана, выглядывающего из-под его туники на плече.

Его рука инстинктивно тянется к метке.

– Тепло? – спрашивает он.

Мой взгляд задерживается на линии его шеи чуть дольше, чем следовало бы. На широком развороте плеч под этим знаком.

– Эм… да, – запинаюсь я, с трудом отрывая глаза и возвращаясь к своему рисунку на земле. – Вот его я бы забрала специально. Видишь ли, к голоду привыкаешь. Но холод… особенно когда наступает настоящая зима… – меня пробирает мелкая дрожь.

Он откидывается назад, скрещивая руки на груди, и на его предплечье вспыхивает дан исцеления.

– Хм. Наверное, я бы тоже не отказался от этого, – бормочу я, задумчиво постукивая пальцем по подбородку.

– Зачем? Ты ведь и так не можешь умереть, – произносит он, и в его глазах на миг мелькает тень жалости.

– Разве это руна бессмертия? У меня уже есть она. – Я указываю на центр своей груди.

Его взгляд вспыхивает, но не удивлением, как я ожидала. В нем читается узнавание. Каким-то образом он знает о моем дане. Я оттягиваю воротник платья вниз, обнажая область между грудей, где залегли серебристые спирали руны, стараясь показать только сами завихрения отметин.

Он смотрит чуть дольше, чем следует, словно изучая каждый миллиметр кожи вокруг, и мое тело покрывается мурашками. Борясь с желанием прикрыться от этой пронзительной тяжести его взгляда, я позволяю ему рассмотреть метку.

– Значит, это ты и выяснил? Что я действительно не могу умереть? – спрашиваю я. У него дергается желвак на щеке, что служит лучшим подтверждением. Так вот что я чувствую в нем сейчас? Отчаяние от того, что он на самом деле не способен меня уничтожить? Что он потерпит неудачу в своем долге? На это не похоже, но что еще может вызывать такую странную реакцию?

– Кто наградил тебя этим даном? – неожиданно спрашивает он.

Я возвращаю платье на место, озадаченная его интересом.

– Не знаю. Кто-то из Судеб, должно быть.

– Как это – не знаешь? – его брови хмурятся. – Появление данов причиняет боль. Настолько сильную, что я помню каждый из них.

Я пытаюсь сосредоточиться, но голову пронизывает острая вспышка боли.

– Я не помню. Этот знак уже был здесь, когда я очнулась здесь, проклятая рекой.

– Кто огласил тебе приговор? – подается он вперед.

Новая волна боли бьет в виски, на этот раз сильнее, и в глазах все расплывается.

– Этого я тоже не помню, – морщусь я.

Он поднимается на ноги.

– Но как ты можешь не знать? Почему ты прикована к этой реке?

– Потому что я совершила преступление против Судеб. Ты и сам это знаешь. Зачем заставлять меня повторять одно и то же? Я очнулась здесь, с даном между грудей и запиской в складках фартука.

Он замирает.

– Запиской? Что там было написано?

Я качу головой, зажмуриваясь и надавливая пальцами на пульсирующие виски. Боль нарастает с каждой секундой, в ушах начинает звенеть.

– Не заставляй меня…

– Ничего такого, чего ты и так не знаешь! Там говорилось, что меня приговаривают к реке. Проклинают стирать одежды мертвецов, – выпаливаю я, упуская подробности про заклинание.

Он умолкает.

– Хочешь сказать, Судимы никогда сюда не совались?

Я отрицательно мотаю головой, не открывая глаз. Тошнота подступает к горлу, а боль расползается к затылку.

– Я никогда не видела Судеб. Ни разу за всю свою жизнь.

Он замирает на секунду.

– Ты… никогда? – Удивление в его голосе подделывать невозможно.

– Никогда. По крайней мере, я этого не помню.

Он молчит, и в затянувшейся тишине боль постепенно отступает. Плечи опускаются, я делаю глубокий вдох. Когда я наконец открываю глаза, Бреннен неотрывно смотрит на центр моей груди.

– Мне рассказывали, – медленно начинает он, потирая затылок. – Говорили, что много лет назад деревня обошлась с тобой… жестоко. Что они пытались вырезать этот дан из твоей плоти.

Воспоминание обрушивается на меня с сокрушительной силой, и моя рука инстинктивно ложится на грудину – эхо той давнишней боли проносится по костям.

– Пытались, – хрипло вырывается у меня.

– Но у тебя не осталось ни единого шрама.

Я качаю головой.

– Мое тело не изменилось с того самого дня, как меня впервые приговорили к этому месту. Ну… разве что появились пятна крови. Они накапливались годами. Часть проклятия.

Я смотрю на свои руки, мысленно возвращаясь к косым строчкам той записки, что нашла, когда очнулась здесь: Ты будешь омывать одежды усопших вечно, и кровь каждой души пройдет сквозь твои пальцы, навек окрасив твои руки.

Поначалу пятна были блекло-красными, с каждым днем стирки становясь лишь чуть заметнее. И лишь в ту ночь, шесть лет назад, когда горячая, густая кровь залила мои ладони и потекла по предплечьям, они въелись так глубоко. Желудок болезненно сжимается, я отгоняю этот образ и мотаю головой. – Все шрамы на моем теле остались с прошлых времен.

Он словно взвешивает мой ответ, его взгляд скользит по моему телу, пока он вновь опускается на землю. Жар его внимания бросает краску мне в щеки, и я отвожу глаза, подбирая горстку мелких камней и выкладывая их в каменный тур. Краем глаза я замечаю, как его пальцы сжимаются в кулаки, но он молчит так долго, что я больше не выдерживаю.

– Знаешь, большинство людей приходят сюда вовсе не для того, чтобы убить меня. Им просто хочется сделать мне больно. Заставить заплатить за то, что я стираю одежды их близких. Они считают меня лгуньей. Убийцей и лгуньей.

Взгляд Бреннена поднимается.

– А ты?

Горький ком встает в горле.

– Ты же знаешь ответ, – произношу я. – Как мы уже выяснили, у тебя есть дан правды. – Я киваю на его запястье.

Он кивает, но медлит, прищурившись.

– Откуда ты вообще знаешь дан правды? Судьбы даруют его не так уж часто.

– Нет, но когда-то я изучала даны. В кармане какого-то килта к нам попала книга, и я зачитывала ее до тех пор, пока страницы не рассыпались в пыль. К тому же ты не первый, что заглядывает ко мне. Родные стражей защищены от Карателя ничуть не лучше, чем одинокие фермеры. Думаю, мужчин с даном правды неизменно тянет на военную службу.

Он выглядит удивленным, но люди вообще склонны творить безумства, когда отчаиваются – даже солдаты.

Он качает головой.

– Это противоречит нашему кодексу. Дидинари не причиняют людям вреда без веской причины.

Я смеюсь – зло, надломленно. Этот звук вырывается неожиданно, но грядущие его словами эмоции абсолютно оправданны. Как этот взрослый мужчина может быть настолько наивным? Человек, прошедший через битвы. Видевший смерть. И при этом он упорно отказывается замечать все оттенки серого, из которых состоит этот мир.

– Именно поэтому тебя так коробит от того, что со мной сделали деревенские? Потому что тебе положено не вредить людям просто так? Ты и понятия не имеешь, как все устроено, и похоже, ты единственный, кто еще пытается жить по этому кодексу. Скажи мне, если не считать того раза, когда я соврала, будто не видела пропавшую женщину, лгала ли я тебе хоть раз с момента твоего появления здесь? – спрашиваю я спокойно, силясь заставить его идти по моим следам логики.

– Нет, – цедит он, но это слово звучит так жестко, будто признание дается ему с боем.

– Так что на твой вопрос я отвечу так, – продолжаю я. – Убийцей я, может, и являюсь, но лгуньей – нет. – Я скрещиваю руки на груди и делаю глубокий вдох. – Мое предложение в силе. Можешь коснуться дана, если хочешь. Проверить, вернется ли он к тебе. Только я понятия не имею, что из этого выйдет – и это чистая правда.

Я выдерживаю его взгляд, вызывающе бросая вызов.

– Ну хорошо, – бросает он, подбирая новый брусок дерева и принимаясь за работу ножом.

Я откидываюсь назад, пораженная. Неужели он мне верит? Неужели он действительно готов оставить это?

Я опускаю взгляд на подол своего платья, чувствуя, как злость потихоньку отступает.

– Ну хорошо.

Между нами опускается тяжелая тишина, и пусть в ней есть доля неловкости, на этот раз у меня нет желания заполнять ее словами. Кажется, мы сделали маленький шаг к пониманию друг друга. Не к тому, чтобы все исправить или заставить его ненавидеть меня меньше, но по крайней мере теперь мы высказались вслух.

– Я ходил к нему, – нарушает тишину он. – К мужу той женщины.

Мои пальцы замирают на ткани юбки.

– Он все еще здесь? – сердце начинает биться быстрее. Чем дольше этот человек остается в деревне, тем выше шанс, что он сообразит: правило, по которому он упустил добычу, было нарушено, ведь он не смог меня поймать. А если он догадается… об этом даже думать не хочется.

– Я верю тебе, – говорит он. – Насчет Хамиша. Он плохой человек, и я не позволю ему больше никого обижать. – Его глаза темнеют, а на шее напрягаются мышцы, когда он сглатывает. – Тебе больше не о чем беспокоиться. Я с этим разобрался. Прямо сейчас он покидает деревню, и он больше сюда не вернется.

Меня едва не прошибает дрожь от накатившего облегчения. – Спасибо, – произношу я, и это искренне. Бреннен, может, и хочет меня убить, но я этого заслуживаю. А вот спасенная мной женщина – нет.

– Беа?

Я цепенею от того, что он впервые называет меня по имени. Не Прачка и не убийца.

Беа.

В глазах защипало от слез, но я не позволяю им пролиться, боясь спугнуть его, заставить снова отступить. Когда я поднимаю на него взгляд, тщательно пряча собственные эмоции, его суровая маска чуть смягчается, и там, где прежде тлеталась лишь злость, я вижу чистую скорбь.

– Да?

– Почему ты это сделала? – Его голос звучит тихо. – Почему ты убила всех этих людей? – снова спрашивает он, и мое сердце сжимается от боли, потому что мне кажется, я наконец начинаю видеть его настоящего. Наконец понимаю, почему он задает этот вопрос так часто. Почему ему так отчаянно нужно знать правду.

Этот человек свято верит, что есть только черное и белое. Что не существует полутонов, и если ему предстоит меня казнить, ему необходимо убедиться, что я – монстр, который этого заслуживает.

И все же я не могу ему этого рассказать.

Я выдерживаю его взгляд, в то время как эхо далеких криков начинает нарастать в моих ушах, но даже так я отчаянно пытаюсь отыскать слова, которые помогут ему понять. Как и всегда, безуспешно.

– Хотела бы я сама знать, – шепчу я. Крик становится громче, и я морщусь от боли.

– Это не ответ.

Я подбираю палочку, чтобы снова чиркнуть по грязи, тут же отбрасываю ее и хватаю пригоршню камней, принимаясь строить пирамидку-тур. Завершив башенку, я тут же сбиваю ее ударом ладони и начинаю заново. И снова, и снова – монотонные движения помогают приглушить хаос в голове. Я почти умоляю его, мне необходимо, чтобы этот разговор закончился, пока крики не свели меня с ума. Пока я снова не почувствовала чужую кровь между пальцами. Пока она не хлынула у меня из носа.

Он качает головой, и в его глазах вспыхивает печаль. Хотя я не уверена – из-за моего ли ответа или из-за его отсутствия.

– Прости, – говорю я, затыкая уши руками. – Прости. – Голос срывается.

Он не отвечает, и в наступившей напряженной тишине крики затихают. Я убираю руки от головы. Единственный звук в долине – это его тяжелое дыхание, словно от одного его присутствия птицы и рыба разлетелись и разбежались. Даже река, кажется, затаила дыхание.

Я смотрю на небо, выискивая глазами Лолли, пока крики окончательно растворяются в воздухе.

Он резко поднимается на ноги, и на секунду мне кажется, что он сейчас уйдет.

Вместо этого он подхватывает перекинутую через плечо сумку и протягивает ее мне, стараясь не касаться моей кожи. Его движения резкие. Почти выверенные.

– Для твоей руки. – Он смотрит на мою покрытую корками ладонь, его голос звучит грубо. – Столько крови… – Он откашливается. – Я не хочу, чтобы ее учуяли волки. Ты-то, может, и не умрешь, а вот я – да.

Волна удивления прокатывается по моей груди. Пусть даже он делает это ради собственной безопасности, в что я, впрочем, не верю – Бреннен способен разорвать целую стаю волков, даже не вспотев, – это проявление заботы. Он видит во мне человека, и само это обретенное достоинство действует как целебный бальзам.

Я тянусь за сумкой, мои пальцы останавливаются в дюйме от его руки, достаточно близко, чтобы ощутить исходящее от него тепло в пустом пространстве между нами. – Спасибо, – произношу я.

Он никак не реагирует, лишь резко разворачивается и направляется к деревьям, будто собрался набрать хвороста; его плечи напряжены до предела.

Я открываю суму, и сердце пропускает удар. Внутри лежат чистые, белые бинты и тысячелистник для остановки крови. Они значительно ускорят мое заживление.

Но заставляет дыхание сбиться, а сердце – затрепетать вовсе не это.

Там лежит кора ива.

Ком подступает к горлу.

Бреннен сказал, что принес всё это, чтобы остановить кровь. Чтобы отпугнуть волков. Но кора ивы не отпугивает волков, да и боль сама по себе не привлекает хищников.

Так зачем же он тогда ее принес?