Текст книги "Прачка на краю реки (ЛП)"

Автор книги: Меган Шейд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 34 страниц)

68 БЕА

Дни проходят в напряженном молчании: и я, и Бреннен вздрагиваем от малейшего хруста ветки или шороха листьев. Я пытаюсь отвлечься, складывая каменные пирамидки-курганы или рисуя палочкой на грязи, но мои глаза то и дело возвращаются к темным стволам деревьев, ожидая, когда активируется мой дан предупреждения.

– Это мог быть Тео? – спрашиваю я, когда Бреннен возвращается из деревни с очередной вылазки за провизией, протягивая мне новое платье и фартук. Оно похоже на предыдущее – красивого глубокого зеленого оттенка, с золотой вышивкой по вороту и на рукавах.

– Нет. – Он качает головой. – Он уже ушел к Волшебным Озерам. Даже если бы не ушел, он бы показался. Лучшее, на что мы можем надеяться, – это был кто-то из деревенских детей. Кто угодно, только не страж.

Я ускользаю в палатку, чтобы переодеться: сбрасываю его длинную тунику и натягиваю платье. Когда я выхожу обратно, Бреннен протягивает мне миску каши, посыпанную орехами и сухофруктами. Она все еще дымится, и, несмотря на нервы, в животе тут же громко урчит.

– Из таверны? – спрашиваю я.

– Ага. По рецепту Анны.

Я беру миску, и сердитое бурчание в желудке перерастает в настоящий рев.

– Кто-нибудь что-нибудь говорил?

– Нет. Все вели себя как обычно. Никто, кажется, даже не задается вопросом, куда делся Тео, – часть тревоги наконец сходит с его лица после утреннего возвращения из Дальбасайля. – Они думают, что он отправился навестить родню.

Облегчение разливается в груди, я зачерпываю ложку каши и улыбаюсь, когда язык ощущает сладость.

– Нравится? Я попросил Анну добавить коричневый сахар и патоку. Подумал, что ты, наверное, уже забыла вкус чего-то сладкого. – Он смотрит на меня с настоящей, искренней улыбкой, от которой у меня перехватывает дыхание. Я тут же опускаю глаза в миску, ругая себя за бешено застучавшее сердце.

– Она идеальна. Спасибо.

– Пожалуйста, – отзывается он, доставая деревянную заготовку и принимаясь строгать ее ножом. С тех пор как нас застали в лесу, он испортил уже не менее четырех фигурок птиц – его руки слишком дрожат, чтобы вырезать тонкие детали для оперения маленькой малиновки.

Ветер внезапно меняет направление. Я отставляю миску, чтобы нащупать в кармане фартука кинжал. Видения больше не пугают меня – по крайней мере, теперь, когда я знаю, как спасти женщин.

В воде мелькает лицо, и я слышу имя – Саорси. Ее глаза кажутся до боли знакомыми, и я пытаюсь сообразить, где уже видела их. Они зеленые, цветом похожие на самую глухую чащу леса. Точно такой же оттенок я теперь отчетливо ассоциирую с Бренненом.

Зрение расплывается.

– Нет, – произношу я дрожащим голосом, пока в моем сознании разворачивается гибель ребенка: маленькая девочка идет по саду, мгновенно поглощенная мощной вспышкой пламени из пасти огромного черного дракона. – Нет, нет, нет…

Бреннен вскакивает на ноги, когда из моего горла вырывается крик.

– Нет! – воплю я, пытаясь подняться, но речная магия оказывается сильнее прежнего. Она намертво приковывает меня к месту, напоминая, что у меня нет выбора. Это не просто видение, и я не могу его остановить. Из груди вырывается отчаянный, утробный всхлип.

– Что такое? – Бреннен мгновенно оказывается рядом, приседая передо мной на корточки.

– Нет, – повторяю я, не в силах выговорить то, что увидела. Все мое тело бьет крупной дрожью, когда я смотрю вверх по течению. Я онемела, видя, как из воды появляется крошечное белое платьице, украшенное вышитыми фиолетовыми цветочками.

Бреннен прослеживает за моим взглядом, и кровь мгновенно отбегает от его лица.

– Нет! – кричит он хриплым, сорванным голосом, бросаясь в реку и хватая одежду. Кажется, это единственное слово, которое мы теперь способны произнести. Единственное, что крутится в голове.

Нет.

Потому что этого просто не может быть.

Бреннен вырывает платье из воды, свободный от проклятия, которое не позволяет мне сделать то же самое.

– О, Саорси… – Он прижимает платье к груди. Его безумный, запаниковавший взгляд впивается в меня. – Что мне делать, Беа? Как отправить его обратно против течения? – вопрошает он, и в его широко раскрытых глазах плещется чистый ужас.

И невыразимая, всепоглощающая боль.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но в легких не хватает воздуха, чтобы сложить слова.

Он делает шаг вперед, хватая меня за плечи.

– Беа, что мне делать? – Его голос срывается.

На глаза наворачиваются слезы, губы дрожат, когда я делаю медленный вдох. Я качаю головой, встречаясь с ним взглядом.

– Я должна ее постирать, – шепчу я.

– Нет, – рычит он, и его страх переплавляется в жесткую решимость. – Я не позволю! Должно же быть что-то, что это остановит!

Я кладу руку ему на предплечье, а по лицу уже вовсю катятся слезы.

– Ничего нет. Прости меня. – Мое сердце трескается, когда все его тело каменеет, а из горла вырывается рыдание. – Если ее одежду не очистить, если она не уйдет в Загробный мир, она все равно… – Я едва могу заставить себя произнести это слово и сглатываю. – Она все равно умрет. Но она будет вечно блуждать между мирами, потерянная. Ей будет страшно. Она станет такой же, как те души, что мы запечатали внизу.

– Нет, – мотнув головой, отрицает он. – Нет! Я не позволю! – кричит он так, будто одной силой воли может заставить магию этой смерти подчиниться ему.

Боль в его голосе настолько осязаема, что я не могу её вынести. Мое сердце жаждет забрать ее у него. Взять эту острую боль на себя, чтобы ему не пришлось ее нести.

– Прости меня, – повторяю я, но этого мало. Ничто на свете не сможет исправить случившееся. Затянуть рану, которую оставит эта потеря.

Бреннен падает на колени, его руки дрожат.

– О, Саорси, – выдыхает он, прижимая платье к груди. Он замирает и вытаскивает из кармашка маленькую деревянную фигурку. Ягненка.

Он зажмуривает глаза, и горе читается в каждой черточке его лица. – Я не хочу отпускать ее, – шепчет он.

Река приходит в ярость, Загробный мир бурлит, и я кладу свои руки поверх его ладоней.

– Я знаю, – шепчу я. – Но ты должен. Ради нее. Я должна ее очистить. Судья рассудит ее по справедливости. Он позаботится о ней. Ей будет хорошо с твоими родителями.

Бреннен не смотрит на меня, продолжая вглядываться в ткань. Ярость и скорбь в его глазах настолько сильны, что у меня перехватывает дыхание.

Мучительное горе сочится сквозь его кожу, впиваясь в мою иглами, пока он дрожащими пальцами прячет ягненка обратно в карман Саорси и начинает шептать:

– Tha mi duilich, a phiuthar. Dh’fhàillig mi thu. Прости меня, сестра. Я подвел тебя.

Я больше ничего не вижу сквозь пелену слез, когда Бреннен разжимает пальцы и отпускает платье – обвиняя себя, а не Каратель, – и оно падает в мои руки.

Сквозь слезы я очищаю ткань, тихонько напевая свою песню. Бреннен следит за каждым моим движением, а я стараюсь делать голос как можно мягче, надеясь, что он звучит скорее как молитва, чем как погребальный плач.

Я даю ему еще секунду, чтобы в последний раз коснуться ткани, а затем – с такой болью в груди, будто мое сердце вырезают по живому, – выпускаю платье из рук.

Река успокаивается, мягко увлекая его вниз по течению, прямо в Загробный мир. Я шепчу молитву Трех, окунаю пальцы в воду и касаюсь груди, губ и лба.

Бреннен встает позади меня, и я поворачиваюсь к нему, протягивая руки. Его щеки изморозью покрыты слезами, а кадык судорожно дергается при каждом глотке.

– Бреннен, – шепчу я, не зная, что сказать. Боясь того, на что он может решиться в своем горе.

Он не смотрит на меня – его взгляд, не мигая, устремлен в черную дымку.

– Она просила сделать ей второго ягненка, – его голос срывается. – Говорила, что тому, что я подарил ей на день рождения, нужен друг. Но я так и не сделал. Думал, у меня есть время.

Я закрываю глаза, и мое сердце разрывается от боли за стоящего передо мной человека. От пронзительного чувства вины и сожаления в его голосе.

– Ты не мог знать.

Он поднимает руки перед собой.

– Я не… – Он еще долгие секунды смотрит на Загробный мир, после чего резко разворачивается и уходит в лесную чащу.

– Постой! – я вскакиваю и бросаюсь за ним. Я не хочу оставлять его одного, но цепь натягивается и со страшной силой швыряет меня на землю. Камни сдирают кожу на руках и локтях, а когда я снова поднимаю голову, Бреннен уже исчезает. И я не могу пойти за ним.

69 БЕА

Я смотрю вслед Бреннену еще долго после того, как он скрывается из виду. Мое сердце расколото надвое, а глаза щиплет от слез. Кажется, я не испытывала такой сокрушительной боли со времен смерти моей детской подруги Эммы – это было несколько десятков лет назад. Я тогда совсем не ожидала, что в тот день, когда меня позвал ветер, именно ее лицо появится в воде.

Она умерла от старости – лучшего конца, на какой можно надеяться. И все же что-то надломилось внутри меня, когда женщина, знакомая мне по прошлой жизни, смотрела на меня из реки. Ее черты казались одновременно родными и чужими, состарившиеся так, как мне самой уже никогда не суждено было измениться.

Я поворачиваюсь к костру. Рядом с ним поблескивает брошенный Бренненом нож для резьбы и брусок дерева. Поднявшись на ноги, я отряхиваю платье. Он уже начал эту фигурку: одна сторона обтесана до гладкого изгиба птичьей грудки, а вторая осталась угловатой и грубой. Я поднимаю ее, глядя в сторону Загробного мира, где теперь покоится душа Саорси, и вспоминаю маленького деревянного ягненка в ее кармашке.

Она просила сделать ей второго ягненка. Слова Бреннена звучат в голове эхом. В них было столько тяжелого, удушающего сожаления. Не об этом ли он думает прямо сейчас? О том, что подвел свою младшую сестренку и больше никогда не сможет все исправить?

Я беру нож.

Это не поможет. Я знаю, что не поможет. Я чувствую его опустошение, пульсирующее в самом воздухе леса – настолько острое, что ничто уже не сможет всё исправить. И все же я должна хоть что-то сделать.

Сдерживая слезы, я опускаюсь у костра. Мои руки дрожат, когда я провожу лезвием по дереву. Оно оказывается мягче, чем я ожидала, нож соскальзывает и глубоко впивается в мякоть большого пальца. Шипя от боли, я зажимаю порез во рту, пока кровотечение не останавливается. Мой дан исцеления справляется с этим за пару мгновений. Я стираю кровь и принимаюсь за работу снова, на этот раз действуя куда аккуратнее.

Ночь тиха и тяжела. Ветер шуршит в вереске, словно погребальный плач, – так, будто река и вся эта лощина скорбят вместе с нами. Словно сами богини оплакивают случившееся. Лолли описывает круги среди звезд, держась близко, и я благодарна ей за это. Даже если Бреннен хочет побыть один, я – нет. Не тогда, когда кажется, что самый фундамент земли трещит по швам.

Огонь дракона – вот что убило Саорси. И это не случайность. Сначала Гарольд. Теперь она.

Каратель в ответе за всё.

Ярость прорезает мою скорбь, и я слишком сильно нажимаю на лезвие, чуть не отрезая одно из ушек ягненка. Поделка испорчена точно так же, как у Бреннена за последние несколько месяцев. Я останавливаюсь на секунду, делая глубокий вдох, чтобы унять дрожь в руках.

Время для гнева еще придет, но не сейчас, когда я нужна Бреннену.

Я закусываю губу, полностью сосредоточившись, и к моему удивлению, из дерева начинает проступать форма. Округлые края, четыре неровных, немного квадратных брусочка-ножки. Голова – чуть великовата для такого тела.

Я вырезаю два ушка, затем сужаю мордочку, и к тому моменту, когда заканчиваю, понимаю: у меня получилось. Фигурка далека от совершенства. Ягненок не выглядит реалистично или особенно искусно, но по крайней мере в нем безошибочно угадывается зверек.

Я верчу его в руках, с удивлением разглядывая крошечную поделку. Думаю, Саорси была бы довольна им, пусть он и не так хорош, как тот, что сделал Бреннен.

Стоит мне подумать о нем, как волна тревоги пронзает мои вены. Его нет уже несколько часов. Больше половины дня. Что он делает там один в своем горе? Неужели ушел, чтобы вернуться к остальным членам семьи? Или я ощущаю лишь отголоски боли, которую он оставил после себя? На его месте я бы вернулась к своим. Уничтожила бы их даны преданности и растворилась в небытии.

Я вглядываюсь в темную кромку леса. Прислушиваюсь к любому шороху в чаще. Тяжелая цепь на щиколотке неприятно тянет книзу, словно издеваясь. Напоминая, что я не могу пойти за ним. Даже если оставлять его одного сейчас нельзя.

И он не должен. Особенно пережив такую утрату. И особенно сейчас, когда я почти уверена, что он во всем винит себя.

Я поднимаюсь на ноги – пальцы устали от резьбы, – подбираю тонкую, легкую щепку и снова опускаюсь на колени. Слезы, которые я так старалась сдерживать, все же срываются с ресниц, когда я кладу маленького ягненка на деревянный плотик.

Это кажется таким ничтожным даром для ребенка, который заслуживал долгой и счастливой жизни.

– Прости меня, милая Саорси, – шепчу я. – Я обещаю сделать всё возможное, чтобы позаботиться о нем и обо всей твоей семье.

Я опускаю дощечку на воду и уже собираюсь отпустить ее, как вдруг чья-то рука на моем плече останавливает меня.

– Что это? – голос Бреннена звучит надломленно.

Я выдыхаю, чувствуя, как волна облегчения от его возвращения обвивает сердце. Я оборачиваюсь, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Его волосы растрепаны, словно он запускал в них пальцы тысячу раз, лицо изрезано тенями горя и усталости, но на вид он невредим. Он пристально смотрит на деревянную фигурку в моих руках, нахмурив брови, и на секунду мне становится страшно: а вдруг я перешла черту? Я ведь не спросила Бреннена, как он хочет почтить память сестры. Может, он представлял это совсем иначе. Может, планировал сделать все сам.

Я приподнимаю поделку, стараясь говорить как можно мягче:

– Я знаю, что получилось неидеально, но я попыталась вырезать…

– Ягненка, – заканчивает он за меня, и его голос срывается. Он закрывает глаза и сжимает мое плечо. – Ты вырезала для Саорси ягненка. Чтобы у ее игрушки появился друг.

Он протягивает руку, пальцы бережно касаются грубых, угловатых линий.

– Спасибо, – хрипит он, и в его глазах блестят невыплаканные слезы.

Я киваю. Горло забито комком эмоций, и мне кажется, что если я произнесу хоть слово, то рассыплюсь на куски. Бреннен опускается на колени позади меня, устраивая подбородок на моей макушке. Его грудь прижимается к моей спине, руки обвивают меня, ложась поверх моих ладоней. Его магия тут же хлынет в мое тело, но я не позволяю ей закрепиться. Я мягко выталкиваю ее обратно под его кожу, и она подчиняется.

Наши пальцы замирают на дереве – кажется, целую вечность, – словно удерживая эту щепку можно изменить прошлое.

Словно это способно отменить то, что уже случилось, хотя мы оба знаем: пути назад нет. Я не тороплю его, давая столько времени на скорбь, сколько ему нужно.

– Не думаю, что смогу отпустить ее, – наконец произносит Бреннен.

Я закрываю глаза, потому что боль в его голосе ранит сильнее тысячи кинжалов.

– Хочешь, я сделаю это за тебя? – спрашиваю я.

Его дыхание сбивается в судорожном выдохе, и он кидает короткий кивок, чуть отстраняя руки, чтобы они больше не касались дерева.

– Покойся с миром, Саорси, – шепчу я и с беззвучной молитвой пускаю дощечку по лунной ряби.

Бреннен крепко обнимает меня за талию, прижимаясь так, будто я – единственное, что удерживает его над пропастью. Я поднимаю руки, обхватывая его за бицепсы. Если мне суждено стать для него опорой, я буду ею. Я стану всем, в чем он будет нуждаться.

Мы прижимаемся друг к другу, пока деревянный плотик медленно плывет вниз по течению, и когда Загробный мир принимает наш дар, я закрываю глаза.

Мы долго сидим на коленях в тишине, наши дыхания сливаются воедино, а его грудь согревает мне спину. Сквозь тяжесть этой скорби пробивается крошечный намек на покой.

Вырезанный мной ягненок ничего не изменил. Сестра Бреннена по-прежнему мертва, и эту пустоту не заполнить ничем. Но по крайней мере, он больше не один. Этот человек, несущий на плечах непосильный груз. Человек, который взвалил на себя заботу о тех, кого любит, и предъявляет к себе невозможные требования, позволил мне заглянуть за ту грань уязвимости, в существование которой еще неделю назад я бы ни за что не поверила.

И даже зная, что я не смогла ее спасти, я надеюсь, что моя стойкость станет подобием жгута. Чем-то, что сможет замедлить кровотечение из раны, остающейся после потери любимого человека.

Спустя то, что кажется целой вечностью, Бреннен наконец нарушает молчание.

– Я не могу здесь оставаться, – говорит он, и его голос отзывается гулким эхом в груди, прижатой к моей спине. Эти слова ранят, но я не позволяю плечам опуститься. Я не стану усугублять его скорбь. – Я нужен моей семье.

– Я понимаю, – отзываюсь я, но голос мой срывается. После того, как он все потерял, я должна быть благодарна уже за то, что он вернулся попрощаться. – Тебе не нужно ничего объяснять.

Он поворачивает меня к себе лицом, бережно обхватывая ладонями за щеки. Долгим взглядом он всматривается в мои глаза.

– Нет, нужно. Потому что я хочу взять тебя с собой.

У меня перехватывает дыхание, рот приоткрывается от шока. Взять меня с собой?

– Я все обдумал со всех сторон. Я не оставлю тебя здесь, когда Каратель может прийти за тобой. Когда за тобой могут явиться и другие. Пусть они не могут тебя убить, причинить боль они в силах. Мы найдем мою семью и сбежим. Уничтожим наши даны преданности. Найдем отряд мятежников и присоединимся к их борьбе. Но, Беа… – В его глазах читается печаль, когда он забирает выбившуюся прядь волос за мое ухо. – Я знаю, что ты никогда никому не желала зла. Но я не смогу жить с собой, если помогу тебе бежать, а проклятие снова захватит твой разум – и я не думаю, что ты сможешь. Если ты снова заблудишься в безумии и убьешь кого-то еще, даже против своей воли.

Стыд жжет в венах, и надежда, которую подарили его слова, испаряется за считанные секунды.

– Значит, ты бросишь меня здесь?

Мой самоконтроль трещит по швам, отчаяние просачивается в голос. Мое прошлое преследует меня вечно. Мои ошибки. И от них не скрыться, сколько ни искупай вину. Даже если бы я отдала все на свете, чтобы повернуть время вспять.

Он поднимает вторую руку, поддерживая мою голову, и стирает большим пальцем слезу со щеки.

– Нет, – произносит он с такой истовой силой, какой я от него никогда не слышала. – Я сказал, что не оставлю тебя, и я не шутил. Ничто из того, что ты могла бы сказать, не изменит моего отношения к тебе. Нет на свете таких слов, которые заставили бы меня увидеть в тебе кого-то еще, кроме той женщины, которую я знаю. Моя прекрасная, сильная, невероятно добрая пташка. Но чтобы защитить всех нас, я должен составить план, а для этого… – он всматривается в мое лицо, и в уголках его глаз залегли морщинки отчаянного напряжения, – мне нужно, чтобы ты вспомнила, что произошло в ту ночь, когда они погибли. Мне нужно, чтобы ты вспомнила всё до мельчайших деталей, иначе я не найду способ предотвратить это снова. Ты понимаешь меня?

Крики обрушиваются на меня все разом, звеня в черепной коробке, и пронзительный звук сопровождается невыносимой головной болью. Я закрываю глаза.

– Нет. – Я пытаюсь отстраниться, но он не позволяет. – Хватит! Я пыталась вспомнить. Ты же знаешь, я пыталась!

Паника подступает к горлу, душа меня. Топя меня. Я чувствую жар струящейся из носа крови, а боль в голове становится просто невыносимой.

– Я знаю, Беа. – Он опускает руку ниже, крепко перехватывая меня за предплечье. Мои глаза широко раскрываются, когда его хватка становится жестче. – Прости меня, – произносит он дрожащим голосом, и в сердце заползает липкий страх.

– Нет… – хриплю я, мир вокруг сужается до крошечной точки. Паника охватывает меня целиком, превращаясь в безумный хаос из криков и ужаса.

Глаза Бреннена блестят. Я понимаю: он еле сдерживает слезы. Этот сильный, уверенный в себе мужчина, который всегда держит свои эмоции под железным контролем, рушится прямо на глазах, и это зрелище едва не уничтожает меня.

– Mo chridhe, я должен это сделать. Я должен знать, повторится ли это. Я должен найти способ защитить всех. Мою семью. Жителей деревни. Тебя. – Он жмурится, морщась от боли, будто сама мысль о том, что мне может грозить опасность, причиняет ему физические страдания.

Даже сквозь панику я вижу это. Груз всего королевства, оседающий на его плечах. Пронизывающую до мозга костей ответственность – его абсолютную потребность поступать правильно для каждого, даже когда это невозможно. Ведь правда в том, что, как бы он ни старался этого не признавать, мне нет места в его мире. Не тогда, когда никто не может быть до конца уверен в безопасности рядом со мной за пределами этой лощины.

Мне хочется вырваться. Повернуться и побежать, потому что он не имеет права просить об этом. Возможно, я и говорила, что хочу узнать причину, и какая-то часть меня действительно этого жаждет, но на самом деле амнезия была для меня спасением. Единственным способом пережить последние шесть лет. Что, если я вспомню, как мои руки оборвали те невинные жизни, и пойму, что дело вовсе не в проклятии? Что, если я узнаю, что я и вправду то чудовище, каким меня считают все вокруг?

– Пожалуйста, не надо, – умоляю я. Хриплый, полный боли шепчущий звук.

Он крепко зажмуривается, губы искривляются в гримасе, словно он не выносит вида той боли, которую сейчас причиняет. Боли, о неизбежности которой прекрасно знает.

– Прости меня, прости… – срывается на хрип он, делая медленный, дрожащий вдох. – Ответь мне, Прачка: открой правду, которую я ищу.

Крючки проклятия мгновенно впиваются в мою кожу, и я судорожно втягиваю воздух от резкого укола боли. Губы Бреннена подрагивают в безмолвном извинении, когда он открывает глаза.

– Почему ты убила их, Беа?