Текст книги "Прачка на краю реки (ЛП)"

Автор книги: Меган Шейд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 34 страниц)

5 БЕА

Я не ложусь спать снова и не перестаю думать о богине. Ни когда встает солнце и Лолли слетает с гряды, чтобы покружить над головой, ни когда я чувствую первый укол боли и слышу первое прошептанное имя утренней поры. Я смотрю на то место в воде, где стояла богиня, выискивая хоть рябь. Перевернутый камень. Хоть что-нибудь, что доказывало бы, что она действительно здесь была. Я отчаянно жажду подтверждения, что снова не схожу с ума, но точно так же боюсь оказаться в здравом уме.

Потому что, если богиня не была плодом моего воображения, то не было им и ее предупреждение.

Он идет.

Я слышу эти слова с каждым вдохом. Шарахаюсь от каждого шороха в деревьях.

И все же никто не появляется.

Я ложусь на свою постель, морщась, когда камень впивается в ребра. Тяжело вздохнув, я снова поднимаюсь. Мое тело жаждет отдыха, но слой зелени, из которого состоит мое ложе, стал скудным, местами даже голым – сквозь растения проглядывают серые пятна камня.

Если сон и сморит меня, то лишь тогда, когда я смогу лечь на что-нибудь мягкое.

Свернув фартук в подобие чаши, я иду вдоль кромки реки, собирая каждый клочок, какой только удается найти. Моя цепь натягивается примерно на расстоянии двух драконьих длин от того места, где она вбита в огромную каменную плиту, заставляя меня остановиться, и я тоскливо смотрю на зелень, растущую чуть в стороне от досягаемости и словно дразнящую меня. Она бурная и густая, и на ней было бы куда мягче склонить голову, чем на те жалкие хилые обрывки в моем фартуке, сорванные до того, как они успели созреть.

Я хватаю длинную палку, подаваясь вперед, чтобы подцепить острым концом пласт зелено-синего мха. Край его приподнимается, но когда я пытаюсь притянуть его к себе, он отлетает еще дальше, вне досягаемости.

– Арх! – кричу я от досады, швыряя палку так далеко, как только могу, но она пролетает едва ли восьмую часть драконьей длины – моего тела не хватает даже на то, чтобы выплеснуть ярость.

Поднимается ветер, и, выругавшись, я спешу обратно к постели, чтобы сложить пучки мха и вереска до того, как магия, заставляющая меня стирать, повалит меня на колени. Будь я проклята, если позволю реке отнять у меня хоть крохотную крупицу комфорта.

Вода становится мутной, в воздухе витает запах болотного мирта.

Мое сердце пропускает удар, страх покалывает кожу, когда ко мне не приходит ни единого имени. Ни лица в воде, ни причины смерти.

– Нет, – шепчу я дрожащим голосом. – Только не снова.

В считанные мгновения река свирепеет, течение закручивается кругами и водоворотами, а не идет прямо. Со дна поднимается муть, а запах торфа заставляет меня задохнуться.

Мой дракон ревет наверху, а мои руки затягивает в воду, и я готовлюсь к видению, которого, надеюсь, не будет. Одного было достаточно жутко, но еще одно? Дважды – это уже не случайность, которую можно объяснить, а закономерность.

Я борюсь с ощущением кружения головы и кренящегося мира, но в одно мгновение оказываюсь внутри теплого коттеджа. Мой желудок урчит, когда до носа доносится запах рагу. Женщина склонившая колени у очага, поджаривая хрустящий хлеб. У меня во рту выделяется слюна, и на мгновение все, о чем я могу думать, – это жестокость Судеб.

Разве мне было недостаточно проклятия голодать, замерзать и жить жизнью, поглощенной смертью, но при этом никогда не умирать? Должна ли я теперь лицезреть жизни тех, чью смерть приближу очищением их одежд?

Иссекающая истязает меня. Я в этом уверена. Но зачем?

Доносится звук свиста, когда входная дверь открывается. Мелодия царапает память, но я никак не могу ее узнать.

В дом входит высокий мужчина, и женщина поднимается, сияя от радости.

– Пахнет чудесно, – говорит он, наклоняясь и целуя ее в макушку. Она встает, обвивая руками его талию, и нежность в их объятиях заставляет мое сердце сжаться от боли.

– Загнал всех? – спрашивает она, поднимаясь на цыпочки, чтобы заглянуть через его плечо в еще открытую дверь. Я прослеживаю за ее взглядом до пустошей за ней, где десятки пушистых, как хлопок, овец усеивают ярко-зеленый пейзаж, а блеяние овец несется по ветру.

– Да. Из-за вчерашнего шторма забор рухнул. Впрочем, пастуший пес их загнал обратно. Кстати о собаке. Куда он делся? – Он выглядывает в дверь.

– Я его не видела. Наверное, изводит кур, – говорит женщина, возвращаясь к очагу и подкладывая еще одно полено. Огонь вспыхивает, и я инстинктивно делаю шаг ближе, жадная до его тепла. Я протягиваю руку, отчаянно желая ощутить восхитительный жар.

Громкий свист заставляет меня вздрогнуть – мужчина подзывает своего питомца. Я отшатываюсь назад, когда в комнату вбегает черно-белая собака с голубыми глазами, направляясь прямо ко мне. Она лает на меня, я отпрыгиваю, и бок моего бедра с размаху врезается в стол. Пара деревянных подсвечника с грохотом падает на пол.

Две пары глаз устремляются на меня, и мужчина делает шаг вперед, заслоняя собой женщину.

– Ты кто т…

Но прежде чем он заканчивает фразу, я снова оказываюсь у реки, а спина ноет от удара о стол. Звук его свиста и ласковые слова, сказанные жене, кружатся в голове.

Они меня видели.

Я коснулась стола.

Как это возможно?

Мое сердце колотится, пока я пытаюсь понять, что происходит. Неужели Иссекающая и впрямь истязает меня, или дело в чем-то другом? Ведь эта смерть вновь кажется жутко неправильной. Я настолько отвлекаюсь, что едва не упускаю проплывающую мимо одежду, но магия проклятия сгибает меня пополам, заставляя ухватиться за нее.

Я не смотрю на одежду, пока стираю ее.

Я не могу вынести мысль о том, кто именно из увиденных мной влюбленных умрет.

Одежда уплывает из моих пальцев, но даже когда она давно опускается в Потусторонний мир, я не могу постичь смысл этого видения.

Эти люди видели меня.

Они заговорили со мной.

Но как? Разве я покидала реку? Мне казалось, что первое видение на холме было больше похоже на сон. Что я перенеслась куда-то лишь в собственных мыслях, но я ведь чувствовала спиной стол. Сбила подсвечники на пол, и собака бросилась прямо на меня.

Но если я была в том коттедже, то как оказалась снова у реки, а цепь натянулась так же туго, как и прежде?

Мой дракон ревет, выписывая крутые петли. Чувствует ли она тоже перемену в воздухе? Ощущение приближающейся грозы, энергию потрескивающей в небе молчания? Должно быть. Она становится все более беспокойной, ее круги с каждым витком сужаются. Все круче и круче она закладывает дуги, свирепо выдыхая пламя, от грохота которого дрожа рябины.

– Как ты думаешь, что происходит, Лолли? – спрашиваю я.

Она ревет, и я выдавливаю из себя смех, пытаясь отмахнуться от тяжелой тревоги, но он звучит хрупко.

– Если ты не назовешь мне свое настоящее имя, мне придется звать тебя так, – говорю я. Она, конечно, не отвечает, но я все равно слежу за ней.

Я настолько сосредоточена на блеске ее переливчатой чешуи на солнце, что едва не пропускаю треск ветки. Шорох заставляет меня вскочить на ноги, лодыжка отзывается болью, а из-под манжеты сочится теплая кровь.

– Кто здесь? – кричу я, выпрямляя спину.

Еще один хруст. Шуршание одежды. Вздох.

Человек.

Кто-то здесь – он здесь.

Меня чуть не вырывает.

– Покажись, – требую я, чувствуя, как в желудке скапливается тревога. Я вглядываюсь в сосны, выискивая любые признаки движения. Неужели это оно? Тот самый человек, о котором предупреждала богиня? Тот, кто вспомнит?

Тот, кого я уничтожила?

Из тени выглядывает белокурая голова, сначала робко, и я задерживаю дыхание.

Но из-за границы леса выходит не мужчина. Это женщина.

Я судорожно вдыхаю, видя ужас в ее зеленых глазах.

Она слишком молода, чтобы знать такой страх.

– Ты Прачка? – спрашивает она дрожащим голосом. Каждые несколько секунд она оглядывается через плечо, ее поза напряжена, словно она готовится бежать.

Я выдыхаю – не от облегчения, что это не тот «он», прихода которого ждала по предупреждению богини, хотя эта мысль и пульсирует где-то на задворках, – а от горя.

Потому что стоящая передо мной женщина избита так жестоко, что под опухолью едва виден ярко-зеленый цвет ее левого глаза. Губа разбита и покрыта корочкой, а на виске и руках синяки цветут, словно цветы. Она не улыбается, но и не плачет.

Она прекрасна под запекшейся кровью и синяками, а ее длинные матово-светлые волосы ниспадают мягкими волнами почти до самого пупка.

– Я, – шепчу я.

Она делает шаг ближе, ее взгляд падает на мою кровоточащую лодыжку. На мгновение между нами проносится понимание – две женщины в боли.

И все же, хотя я, возможно, и заслужила свои страдания, она – нет. Тяжелая печаль комком застревает в горле, сжимая легкие так, что становится трудно дышать.

– У тебя есть вопрос, – мягко произношу я, и она кивает, не сводя с меня глаз. Я протягиваю руку, и она сглатывает, ее брови сдвигаются, когда она делает шаг назад.

– Тебе нужно коснуться меня, чтобы магия сработала, – я смягчаю голос, чтобы не испугать ее. Большинство не знает об этой части моего проклятия. Кажется, осведомлены лишь жители близлежащих деревень, словно они решили держать это в тайне от чужаков.

Ее глаза становятся настороженными, когда она смотрит на мою руку, но она все же делает шаг вперед, осторожно обхватывая пальцами мое запястье. Ее дар посвящения Ткачихе темнеет на светлой коже.

– Скажи мне, Прачка, ответ, который я ищу.

Она сглатывает, ее глаза наполняются слезами, и я ободряюще киваю.

– Скажи мне, куда мне отправиться, чтобы быть в безопасности… от моего мужа. – Ее голос срывается на последнем слове, и по щеке скатывается единственная слеза. – Туда, где он меня никогда не найдет.

Мое сердце разбивается, но в трещины быстро просачивается надежда. Ответ затопляет мой разум с абсолютной уверенностью, магия проклятия вибрирует в моих костях, гудит в черепе и течет по кровеносным сосудам. Вспыхивает видение: золотой солнечный свет и сверкающая вода. Рябины и сфагновый мох.

– Волшебные бассейны, – говорю я. – Не возвращайся. Наверху скал спрятана хижина, укрытая в тени сосен. Там живет добрая женщина. Она тебе поможет.

Молодая женщина наконец не выдерживает, из ее избитого горла вырывается всхлип.

– Ты уверена? – спрашивает она.

– Да, – выдыхаю я, впервые за столетие чувствуя благодарность за свое проклятие.

Я подталкиваю ее вперед, указывая правильное направление, но моя цепь резко останавливает меня. Боль пронзает лодыжку, и я судорожно втягиваю воздух. В голове разносится гул, и внезапный ужас сжимает мое сердце.

– Сейчас. Тебе нужно идти прямо сейчас, – говорю я. Я не знаю, откуда во мне такая уверенность, просто знаю – и всё. Тот, кто сотворил с ней это, идет.

Он идет.

Она колеблется, ее взгляд снова падает на мою цепь. Она указывает на нее.

– Могу ли я чем-нибудь…

Гул в моей голове становится громче, причиняя боль, вибрируя изнутри черепа.

– Тебе нужно идти, – повторяю я. – Сейчас же.

Ее глаза блестят, но она кивает.

– Спасибо.

Гул превращается в рев, и перед глазами начинают плясать черные точки, когда я толкаю ее вперед.

– Беги! – кричу я, и во мне поднимается срочность, какой я никогда раньше не чувствовала. Я не могу этого объяснить, но по венам разливается ужас, преследуемый невозможным чувством, будто я уже пережила этот момент раньше и заранее знаю, чем он закончится.

Ее глаза расширяются, но она не теряет ни секунды. Женщина исчезает в деревьях так, словно ее здесь никогда и не было.

Я бросаюсь обратно к кромке воды, плеская на лицо холодную воду в попытке усмирить тяжелое дыхание.

Если то, что должно случиться, настолько ужасно, что муза любви и безумия пришла предупредить меня об этом, это определенно будет больно. Я пытаюсь сжаться внутри себя. Заставить свой разум унестись туда, где я смогу перенести агонию, которая, я уверена, приближается.

И тут я слышу это.

Птицы, распевавшие утреннюю песню, умолкают.

Звук чьих-то шагов, пробирающихся сквозь лес, заставляет мои волосы встать дыбом, и ужас оплетает сердце, когда я поднимаюсь на ноги.

Мой взгляд падает на цепь – мою пуповину, привязывающую меня к этому проклятому Судьбами месту. Я не могу бежать. Я не могу спрятаться.

Мужчина вваливается в лощину, на его лбу вздувается вена, а лицо покраснело от ярости. Я делаю шаг назад, кровь стынет в жилах от неразбавленной ярости в его глазах. Я шепотом произношу молитву.

Нечасто я обращаюсь к богиням. Они отвернулись от меня давным-давно, но это заступничество – не для меня.

Оно – для женщины, для Защитника, чтобы он сберег ее в безопасности. Чтобы этот мужчина не спросил меня, куда она направляется. Чтобы он не произнес слов, которые заставят меня сказать ему правду.

– Где она? – говорит он, надвигаясь ближе и водя головой из стороны в сторону.

– Кто? – спрашиваю я, притворяясь невиновной, но мне приходится сжать руки в замок, чтобы они не дрожали.

– Я знаю, что она приходила сюда, – выплевывает он, тыча обрубком пальца в мою сторону. – Моя жена, Кенна. Она шла искать тебя. Мясник в Дальбасайле сказал, что она ушла в этом направлении. А здесь, кроме тебя, ничего нет, – выплевывает он. – Скажи мне, где она.

Я качаю головой, отступая назад.

– Никто не приходил ко мне уже несколько недель. Я не знаю, о чем ты…

– Скажи мне, Прачка, ответ, который я ищу! – ревет он.

Горячий и маслянистый страх проливается в мою кровь, когда он надвигается, а я отступаю от него, отчаянно пытаясь увеличить расстояние между нами. Я не скажу этому человеку, куда ушла Кенна. Я буду бороться с магией, которая заставила бы меня это сделать.

– Я задал тебе вопрос! Ты обязана мне сказать! – кричит он, ударяя меня по лицу так сильно, что в ушах начинает звонить. Кровь заливает мне рот, ее так много, что меня тошнит, но он не тянется ко мне. Не обхватывает своими потными пальцами мою руку.

Мужчина больше не двигается, его грудь вздымается, а ноздри раздуваются, пока он дышит то втягивая, то выталкивая воздух, ожидая моего ответа.

Я не смею заговорить, плотно сжимая губы, чтобы скрыть улыбку. Полное облегчение и радость притупляют боль в челюсти.

Мне не нужно давать ему ответ.

Если только он не поймает меня.

– Я не знаю, о чем ты говоришь, – наконец произношу я, а кровь стекает по подбородку.

– Лгунья! – шипит он, но я вижу сомнение в его глазах. Говорят, я не могу лгать. Это часть легенды о Прачке, даже если это неправда.

– Прости, я…

Он замахивается, и на этот раз это не пощечина. Он бьет меня кулаком, хук в висок, и когда я падаю на землю, я даю волю своей улыбке.

Я наконец-то сделала что-то хорошее. И по мере того, как все погружается во тьму, я тону в утешительном осознании того, что Кенна в безопасности.

Темнота – мой друг. И меня нельзя заставить ответить, если я заблудилась в ней.

6 БЕА

Когда я просыпаюсь, моя щека прижата к холодному речному щебню, а волосы колышутся в течении. На мгновение я не могу понять, почему я здесь. Это не моя постель, и у меня нет никаких воспоминаний о том, как я заснула.

Запах меди ударяет в нос, и все сразу же возвращается ко мне. Женщина, Кенна. Ее муж. Его нападение.

Я судорожно сажусь, втягивая голову и инстинктивно поднимая руки, но ничего не происходит. Осторожно приоткрыв глаза, я расслабляю плечи, обнаруживая, что в моей долине я благословенно одна.

Мужчина ушел.

И Кенна тоже.

Торжествующая улыбка искривляет мои губы, когда я встаю и ковыляю к мелководью реки, хотя держится она недолго. Вспышка боли пронзает мою голову, и я морщусь. Насколько возможно медленно я опускаюсь в воду, позволяя прохладной струе обволакивать тело, чтобы притупить боль.

Мой язык сух, как древесная кора, а в основании черепа и в виске пульсирует тупая боль. Я поворачиваюсь, оценивая свои травмы. Ребра ноют там, где мужчина, должно быть, пинал меня, когда я потеряла сознание, но это пустяки по сравнению с тем, что мне доводилось испытывать раньше, и малая цена за безопасность женщины.

Я откидываюсь на камни, позволяя солнцу согревать лицо, пока мое туловище и ноги все еще погружены в воду, и наслаждаюсь своей победой. Проходят часы, мой дракон кружит вверху, и я благодарна за то, что смертей немного. Еще больше я благодарна за то, что ни одна из них не вызывает вопросов.

Мои веки тяжелеют и начинают смыкаться, когда голова дракона резко поворачивается влево, и из ее пасти вырывается предупреждающий сгусток пламени. Прежде чем я успеваю даже приподняться, чтобы посмотреть в сторону того, на что она указывает, она скрывается за гребем. Долину наполняет ярость – горячая и острая, как только что выкованный клинок. Птицы каркают, взмывая в воздух и уносясь прочь, а рыба прячется в укрытиях.

Лощина погружается в абсолютную, жуткую тишину.

Даже воздух кажется чужим, а лучи солнца почему-то не могут справиться с ледяным холодом, подбирающимся по моим рукам.

Кожа покрывается мурашками, когда я медленно поднимаюсь на ноги, а на плечи ложится тревога. Что могло заставить моего дракона отреагировать столь бурно?

Неужели муж возвращается, чтобы закончить начатое?

Страх просачивается в кровь, но вовсе не за себя. За Кенну. Он так и не поймал меня, но что, если поймает? Меня заставят выдать ее точное местонахождение, как бы сильно я этого ни сопротивлялась.

Но станет ли он возвращаться так скоро? Быть может, это вообще не он. Может быть, это кто-то или что-то совсем другое. Надеюсь, что так. Я с радостью стерплю еще одно избиение, лишь бы не выдать укрытие Кенны.

Если только… Что, если муж – вовсе не тот «он», о котором говорила муза? Что, если он все еще где-то там?

Я протягиваю руки вперед, надеясь, что следы крови смогут отпугнуть того, кто приближается.

Потому что они идут.

Я чувствую это с каждым их шагом. Это ощущается в тяжести воздуха. В том, как он давит на кожу – так сильно, что становится трудно дышать. Назойливый гул дергает за кожу, требуя внимания.

Ненависть просачивается в мои кости. Колотящаяся ярость заставляет сердце бешено колотиться, а легкие – сжиматься.

– Кто там? – кричу я, но ответа нет, лишь самая зловещая тишина из всех, что мне доводилось испытывать. В ней чувствуется тяжесть – обещание чего-то грядущего, и что бы это ни было, вряд ли оно сулит приятное. Я вкладываю в голос как можно больше уверенности. Если кто-то пришел за своей долей плоти, я отказываюсь облегчать ему задачу.

– Если ты ищешь ответ на свой вопрос, тебе нужно лишь задать его, – говорю я, нарочно упуская часть про необходимость поймать меня. Мой голос дрожит, выдавая меня, и разочарование вихрем поднимается в груди. Еще в начале своего срока я уснула: показной страх только все ухудшает. Он служит лишь топливом для мужской ярости, и все же злость в воздухе настолько сильна, что я не могу ее сдержать. Тот, кто приближается, хочет причинить мне боль.

Я уверена в этом сильнее, чем в собственном проклятии.

Но почему?

Я жду, но тот, кто наблюдает, не произносит ни слова, и эта плотная, давящая тишина рождает во всем моем существе непреодолимое желание бежать. Это чувство мне незнакомо. Мне не привыкать к тому, что люди ненавидят меня, но я смирилась с этим. Смирилась даже с нападающими. В своем горе люди творят безумные вещи, но здесь чувствуется нечто большее.

– Что угодно, – повторяю я, изо всех сил стараясь удержать голос ровным. Я вглядываюсь в березы и рябины, окружающие реку, выискивая хоть что-то, что могло бы подсказать, кто или что за мной следит. Человек ли это вообще? Или, может, зверь?

Сначала мне показалось, что я чувствую ярость, но вдруг это голод?

На мгновение мне почти хочется, чтобы это было так. Чтобы из леса выпрыгнул зверь и положил конец этому проклятию. Я знаю, что не могу умереть, но что, если меня сожрет волк или медведь? Как я буду жить тогда – разорванная на части и переваренная? Останется ли здесь лишь мое сознание, привязанное к этому берегу? Думаю, так было бы лучше. Моему сознанию нельзя причинить вред. Может, останься я лишь душой, я смогла бы парить над долиной вместе с моим драконом.

Может… я была бы свободна.

Я представляю свои вычищенные добела кости, разбросанные среди вереска. И все же, по мере того как ощущение нарастает, я понимаю – это не зверь.

Только люди способны на такую пробирающую до костей ненависть.

Я дрожу, вглядываясь в тени.

– Назови себя. Чего ты хочешь? – спрашиваю я, высоко поднимая подбородок. Я отказываюсь выглядеть слабой.

И я не буду добычей.

Он уже близко – его ярость гневно пульсирует на моей коже в ритме сердцебиения.

Я сжимаю кулаки, смертельно устав от роли дичи, и что-то внутри меня надламывается. Одно дело, когда кто-то приходит сюда, чтобы отомстить за стиранную одежку любимого человека, но совсем другое – играть со мной в кошки-мышки. Я предпочитаю встретиться лицом к лицу с неизбежным и покончить с этим. А не стоять здесь в ожидании, пока тот, кто прячется во тьме, наберется храбрости и выплеснет всю запланированную жестокость. Собственная ярость вспыхивает у меня в груди.

– Хватит трусить, покажись! – кричу я, кружась на месте и оглядывая долину.

На мгновение повисает абсолютная тишина – тяжелая, пророческая.

А затем одна из теней сгущается. У меня внутри все сжимается, когда она преображается из неопределенного темного пятна в крупного, широкоплечего мужчину. Он останавливается ровно на таком расстоянии от света, что я не могу до конца разглядеть его черты.

Жутко осознавать, как отчетливо я чувствую его взгляд на себе. Он изучает меня, словно выискивая слабости. Высчитывает уязвимые места.

Я выпрямляюсь во весь рост и пытаюсь ответить тем же. Мужчина высок, с толстыми, узловатыми руками и мускулистой грудью, и даже не видя его лица, я знаю, что его челюсть сжата в жесткую, напряженную линию. Тень делает шаг ближе, и детали проступают резче.

Мое дыхание застревает в горле. Мужчина поразителен, а его несовершенства придают ему почти неземной вид. Похоже, в какой-то момент ему сломали нос, и он так и не сросся правильно – переносица слегка искривлена, а от правой брови к линии роста волос тянется блеклый шрам. Он загорел, словно проводит большую часть времени на открытом воздухе, и густые волны каштановых волос падают ему на глаза.

Вокруг талии обернут темный клетчатый килт – глубоких зеленых оттенков с тонкими полосками кроваво-красного цвета, подпоясанный в талии и падающий складками до колен. Поверх него на нем надета приталенная шерстяная туника, укрепленная кожей на плечах, предплечьях и запястьях.

Одежда воина. Защитника.

На его руках выбиты дары – их больше, чем я когда-либо видела прежде. Один выглядывает из-под туники на груди, а другой пульсирует в такт биению жилы на шее.

Настоящий страх вспыхивает в моей груди. В этом королевстве очень мало людей, обладающих столь мощной магией. Магией, способной по-настоящему навредить мне. Заставить меня желать смерти еще яростнее, чем сейчас.

– Кто ты? – спрашиваю я, но незнакомец не отвечает, только его глаза движутся, скользя по моему телу сверху донизу.

Я борюсь с желанием поежиться под яростным взглядом мужчины. Он остается неподвижным, словно бросая мне вызов. Отвечай мне! – хочется закричать мне, но темнота в его глазах останавливает меня на полуслове.

– У меня нет ничего, что ты мог бы забрать, – я подавляю дрожь, когда его ненависть заостряется, направленная прямо мне в грудь.

Мужчина не отворачивается. Не двигается вообще. Он все еще изучает меня, и его лесно-зеленые глаза нагревают мою кожу, буравя насквозь, но что именно он ищет – я не знаю.

Его угловатая челюсть напрягается, и волоски на затылке встают дыбом.

– Чьи бы одежды я ни постирала, я не могу вернуть их назад, – говорю я. Мой голос звучит все слабее с каждым словом, и хотя я ненавижу эту слабость в собственном тоне, поделать с этим ничего не могу. Почему он не отвечает мне? Чего этот человек вообще может хотеть?

Он наконец движется.

Страх стучит в груди, как топор, а чувство ужаса и опасности становится больше, чем крылья моего дракона, когда мужчина уверенно шагает вперед, его клетчатая ткань шуршит при каждом шаге, а сапоги хрустят по камням.

Абсолютное отвращение исходит от него волнами, когда его глаза встречаются с моими, а зубы сжаты так крепко, что я гадаю, не треснут ли они под давлением. Это чувство не кажется расплывчатым – оно целенаправленно. Острое и нацеленное прямо на меня, и я невольно делаю шаг назад.

Рука мужчины взметается к бедру, где в кожаных ножнах покоится длинный сверкающий кинжал, и воздух покидает мои легкие. Я ищу на лице мужчины хоть малейший намек на узнавание. Неужели я недавно стирала одежду кого-то из его близких? Не думаю. Его черты мне совершенно незнакомы.

Его пальцы зависают прямо над оружием, но он останавливает себя и вместо этого сжимает руку в кулак – движение, похожее не на нерешительность, а на самоконтроль. Словно импульс пролить кровь был выбит из него годами тренировок.

– Ты она? – наконец произносит он. Его голос глубок. Силен, и его хрицовковатая бархатность почти болезненно отзывается гудением в моих костях.

Я не отвечаю, уверенная, что если попытаюсь заговорить, голос задрожит и выдаст, как сильно я на самом деле боюсь этого странного человека.

– Прачка реки Басил. Прачка. Ты – это она? – Его тон становится ниже.

У вопроса есть очевидный ответ, и мне хочется огрызнуться в ответ. Разве ты видишь здесь других женщин с обагренными кровью руками, прикованных к этому берегу? Я почти выплевываю эту отповедь, но прикусываю язык, когда его глаза темнеют.

– Ты. Это. Она? – Он чеканит каждое слово медленным, выверенным шагом вперед, а его хриплый голос обвивает мое тело и сжимает его – грубый и яростный, требующий ответов. Я сжимаю губы, и на этот раз он все же обнажает свой кинжал. В одно мгновение он оказывается передо мной, а кончик его клинка упирается в то место, где кожа моей шеи встречается с подбородком. Он слегка наклоняет лежащий в руке клинок, заставляя меня запрокинуть голову и встретиться с ним взглядом, и металл царапает горло, когда я сглатываю.

Я отклоняюсь назад, но не могу избежать давления оружия.

– Да, – произношу я, и собственный голос звучит едва слышно. Отрицать это бесполезно. В конце концов, я здесь единственная, кто прикован цепью к этому берегу.

Он смотрит на меня, его челюсть сжата так сильно, что мне кажется, его зубы вот-вот треснут. Его грудь вздымается от частых вдохов, но рука, держащая кинжал, остается неподвижной.

– Кого бы ты ни пытался спасти, я не могу им помочь, – повторяю я.

Мужчина сужает глаза, и его молчание лишь сильнее выводит меня из себя.

– Да. Я достаточно умен, чтобы не ждать помощи от монстров. – Он выплевывает последнее слово, но резко отдергивает кинжал, и я едва не всхлипываю от облегчения. Я так устала от побоев. От того, что являюсь удобной мишенью, куда скорбящие приходят выплеснуть свой гнев.

Он тратит секунду на то, чтобы оценить меня взглядом: его стальные глаза скользят по всему моему телу, пока не добираются до цепи. Взгляд задерживается на том месте, где сочится кровь из раны – манжета врезается все сильнее при каждой попытке вырваться, прорезая кожу так глубоко, что та уже начала срастаться поверх металла. После долгой паузы он поворачивается, сует пальцы в рот и свистит.

– Кого ты зовешь? Зачем ты здесь? – спрашиваю я, оглядывая долину и деревья. Я жду появления новых солдат, но вместо этого из чащи появляется конь, черный как ночь, с переполненными седельными сумами по обеим сторонам.

Даже сквозь страх мои глаза цепляются за сумки. Могут ли предметы, нужные мне для завершения заклинания, быть внутри? Быть может, при нем его имя-подвеска…

Он вытаскивает меч из ножен на седле, и все мысли о заклинании разом улетучиваются из головы. Мое тело пронизывает дрожь, когда в памяти вспыхивает воспоминание о том, как в прошлый раз мне в грудь вонзили меч.

– Если ты собираешься причинить мне боль, давай покончим с этим, – говорю я, и мой голос дрожит. Любые попытки вымолить пощаду в прошлом лишь подстегивали моих мучителей, словно игнорирование моих мольб доставляло им дополнительное удовольствие. Я не хочу этого от мужчины. Особенно когда в нем сосредоточено столько магии и сердце его полно ненависти.

Это видно в каждой черте его лица. В напряжении его позы. То, как этот незнакомец презирает меня, настолько осязаемо, что кажется, будто его ярость обвивает мое сердце и сжимает его, пытаясь остановить его ровный ритм.

– Я не стану причинять тебе боль, – сурово бросает мужчина, вонзая меч в землю и хватая флягу.

Неверие пронизывает меня. Неужели он говорит правду? Он не задавал мне вопросов. Если не для того, чтобы причинить мне боль, то зачем он здесь?

– Ты не станешь… – произношу я, наблюдая за его жесткими, выверенными движениями. Меч все еще слишком близко для моего спокойствия, а я давным-давно усвоила – верить мужчинам на слово нельзя. Я делаю незаметный шаг назад.

Его челюсть напрягается, он трет лоб, но не смотрит на меня.

– Нет никакой доблести в том, чтобы нападать на женщину в оковах.

Это заявление заставляет меня замереть, ведь если он говорит искренне, то он первый за целый век, кто придерживается такого мнения. Меня калечили бессчетное количество раз, и каждый раз нападавший искренне считал свои действия оправданными.

Он наблюдает за мной, делая глоток воды. Его кадык дергается, когда он пьет жадно, а мышцы на шее напрягаются при каждом глотке. Это лишь подчеркивает, насколько он силен. Какую боль он мог бы причинить мне, реши он так поступить. Мужчина закручивает крышку и с глухим стуком бросает бутылку на землю.

Его взгляд останавливается на моей разбитой губе и синяке на виске.

– Что там случилось? – спрашивает он, вытирая рот.

– Помимо того, что сюда пришел еще один мужчина, чтобы избить меня? – вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать, не заставит ли мой гнев его изменить свое решение.

Его губы кривятся в отвращении, и это разжигает огонь глубоко внутри меня. Неужели этим мужчинам, приходящим сюда за местью за то, что находится вне моей власти, никогда не будет мало?

– Что? Зол, что он не сделал со мной чего похуже? Что не убил меня? – добавляю я, и инстинкт самосохранения улетучивается вместе с нахлынувшим раздражением. Что худшего он может мне сделать? Ничего из того, чего я уже не пережила.

Его плечи распрямляются.

– Насколько мне известно, ты, Прачка, не можешь умереть.

Мои легкие сжимаются, и лощина внезапно кажется слишком тесной.

– Кто ты? – снова спрашиваю я, но он молчит, сохраняя вызов во взгляде. Неужели дело в этом? Неужели убийство меня – это вызов для него? – Так вот зачем ты здесь? Чтобы пытать меня, пока я не взмолюсь о смерти, которой у меня быть не может? Убедиться на собственном опыте, правдивы ли слухи о том, что лишь Судьбы способны положить конец моему жалкому подобию жизни?