Текст книги "Прачка на краю реки (ЛП)"

Автор книги: Меган Шейд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 34 страниц)

Тошнота подступает к горлу.

Он скрещивает руки на широкой груди, его мышцы напрягаются и вздуваются, и в голове проносится образ его рук, сжимающихся на моей горле. Он мог бы сломать мне трахею. Нанести настоящий вред, который заживал бы куда дольше, чем синяки. Я выпрямляю спину, когда он не отвечает.

– Если ты здесь именно за этим, так давай, покончи с этим, – говорю я.

Если бы меня можно было убить, взгляд, которым он меня одаривает, наверняка справился бы с этим.

– Давай внесем ясность, – произносит мужчина, наклоняясь так близко, что его нос почти касается моего, и я чувствую тепло его дыхания на щеках. Его жар окутывает меня, но я все равно дрожу. – Я не испытываю сочувствия к убийцам, но пока мне не прикажут причинить тебе вред, я этого не сделаю. Однако мое терпение лопнет, если ты попытаешься навредить мне или кому-то еще. Тебе понятно?

Он не отводит глаз, выпрямляясь во весь рост, а я выдыхаю с дрожью.

– Пока тебе не прикажут… – говорю я, не отступая перед его взглядом, хотя в груди клубится путаница. – Кто может тебе приказать? Кто ты?

Он смотрит мне прямо в глаза.

– Бреннен.

Это всего лишь слово – имя, но почему-то оно звучит как угроза. Мое сердце сжимается, когда он продолжает.

– Меня послали Судьбы.

– Судьбы – что? – заикаюсь я, шок заглушает гнев. Судьбы никогда никого за мной не посылали, так почему же сейчас?

Тошнота подступает к горлу, а оно горит, ведь если они решили убить меня сейчас, я не успею собрать предметы для заклинания, и любой шанс на искупление будет вырван из рук в один миг. И хотя переход в Потусторонний мир – мое заветное желание, я не хочу уходить от их рук.

– Но… почему? – спрашиваю я, задыхаясь.

Мужчина кажется совершенно невозмутимым, одаривая меня лишь ледяным взглядом, который говорит громче любых слов.

О том, что здесь всем управляет он.

Дыши, – напоминаю я себе, но мир кружится перед глазами, а мысли несутся вскачь.

Мужчина поворачивается, достает из сумки яблоко и скармливает его лошади, а затем отстегивает остальные сумки с ее боков. Там оказываются спальный мешок, что-то похожее на палатку, несколько видов оружия и мешок с едой.

– Ты остаешься здесь? – спрашиваю я, озираясь в поисках какой-то другой причины, по которой он выкладывает столько припасов.

– Знаешь ли ты другое применение палатки? – выплевывает он.

Я не знаю, моргаю ли я вообще. Не знаю, дышу ли. Я застряла, замерла в жутком, бесконечном мгновении.

Лошадь тихонько ржет, когда ее отпускают пастись на речном берегу, и только тогда я выхожу из оцепенения настолько, чтобы заметить шесть золотых полос на рукояти меча, пристегнутого за спиной Бреннена. Меч Защитника, украшенный так, чтобы показать – он является генералом высшего ранга. А у самого основания виднеется череп – символ того, что он служит Каллех превыше всего.

Яма в желудке становится размером с кулак, и мой взгляд падает на его левое запястье, где, как я подозреваю, кожу отмечает дань посвящения. Как я и думала, знак Иссекающей – той самой Судьбы, что приговорила меня к этому месту, – смотрит на меня прямо из-под того, что похоже на дань правды.

Когда-то я тоже была предана ей, прежде чем меня сослали сюда, и любые знаки, украшавшие мою кожу, были содраны как с моего тела, так и стерты из памяти.

Я отворачиваюсь, мне нужно мгновение, чтобы подумать. Чтобы успокоить колотящееся сердце, но волоски на затылке встают дыбом от ощущения его взгляда на моей открытой спине. Та самая ненависть, которую я чувствовала, когда он приближался, только растет, давя изнутри так сильно, что мне начинает казаться, будто от нее вянут деревья.

– Скажи мне, зачем ты здесь. Зачем Судьбы прислали тебя? – шепчу я, не в силах усмирить бушующие мысли.

Его шаги приближаются сзади, и воздух искрит между нами, когда он наклоняется вперед. Его дыхание щекочет мне шею, когда он заводит разговор. Слишком близко.

– Иссекающая приставила ко мне стража, чтобы я не сбежала. Но что касается того, зачем я здесь… – он делает паузу, подбираясь еще ближе, пока его губы почти не касаются моего уха, а голос опускается до глубокого, смертоносного рокота. – Я сказал, что не стану причинять тебе боль. Но я найду способ тебя убить.

7 БРЕННЕН

– Убить меня? – выдыхает она, прижимая руку к груди. – Зачем тебе меня убивать?

Я игнорирую ее, толкая ее плечо рукой, когда возвращаюсь к своим вещам. Обет на моей ладони горит огнем, и я демонстративно поворачиваюсь к ней спиной, не веря ее фальшивому шоку. Меня не обманут ложь, слетающая с ее красивых губ.

Вытащив палатку из рюкзака, я бросаю ее на камни, и этот глухой стук эхом разносится по лощине, пытаясь заглушить тревогу, ползущую по моим венам.

Я не должен быть так напряжен. Верховная Богиня выполнила свою часть нашей сделки.

Но женщина, смотрящая мне в спину, совсем не похожа на то, чего я ожидал – не на проклятого, разлагающегося монстра с безжизненной серой кожей и когтями вместо пальцев, не на каргу с зубами-кинжалами и длинными сальными волосами, свисающими патлами до колен, – и это выбило меня из колеи.

Я был готов к любому из этих обличий и всему, что между ними. Но это? Испуганная женщина с волосами цвета рябины и лицом настолько неземным, что, несмотря на разбитую губу и синяк на виске, оно кажется сотканным из утренней росы и звездного света? Она совсем не похожа на те истории, которыми матери пугают детей, чтобы те вели себя послушно.

Меня поразило, когда я впервые увидел ее, выходящую из-за деревьев – такую совершенно человеческую, такую прекрасную и миловидную. В желудке ворочается отвращение от того, что я вообще заметил ее веснушки или мягкие глаза. Ее гладкую кожу цвета лилии. Но разве королева не предупреждала меня ровно об этом?

Она попытается искусить тебя своей скорбью. Будет рассказывать великолепные, чарующие лживые истории и играть на доброте твоего сердца.

Я держу предупреждение Иссекающей на переднем плане сознания, пока разворачиваю палатку.

Неважно, как выглядит женщина. Прекрасные вещи могут убить тебя так же легко, как и уродливые. Даже проще, потому что они застают врасплох. Вспышка молнии в ночи. Позолоченный меч у твоего горла.

Прачка может казаться слабой и неспособной насилие, но меня не проведешь. Она убийца.

Доказательство прямо перед моими глазами – в ее обагренних кровью ладонях. В оковах на лодыжке, настолько тугих, что кожа начала нарастать поверх металла.

Это выглядит мучительно, но ее заключение имеет свою причину.

Я наблюдаю за ней, доставая остальной скарб и выстраивая план.

Проверить охранные чары вокруг реки, призванные удержать ее, если она каким-то чудом освободится от оков. Осмотреть ее цепь. Съездить в Дальбасайль за припасами. Мне нужно поговорить с жителями, чтобы узнать, что они знают о Прачке. Кто-то должен знать, почему ее нельзя убить, и я сделаю все возможное, чтобы выяснить это.

Она сама заявляет о своем неведении, и мой дар правды не нагрелся, а значит, либо она каким-то образом умеет лгать мне незаметно, либо действительно ничего не знает. Так или иначе, я докопаюсь до правды.

От этого зависят жизни моей семьи.

Мысль ложится камнем в желудок, и я воздвигаю железную стену вокруг разума. Я не могу позволить себе отвлекаться на угрозу Каллех. Не тогда, когда это отвлечение может стать именно тем, что приведет меня к провалу.

Я осматриваю берег в поисках всего, что может сойти за оружие, а также возможных путей отхода. Мой дар предупреждения не сигнализировал об опасности, но это мало что значит. То, что она не собирается нападать на меня сейчас, не значит, что не соберется позже. Мы находимся в глубине огромной долины, вокруг вздымаются скалистые холмы, и хотя въехать сюда верхом на лошади было не особенно трудно, карабкаться наверх пешком окажется непростой задачей, особенно без прочной обуви.

И это при условии, что она вообще смогла бы снять цепь с ноги.

Прачка напрягается, когда я приближаюсь, но я не смотрю ей в глаза, удерживая взгляд на ее руках, пока опускаюсь на корточки рядом с переплетенными овалами железа, вбитыми в плиту речного камня.

Она немного отодвигается, подтягивая колени к груди и судорожно втягивая воздух, словно боясь того, что я обнаружу. На камне видны сколы – похоже, со временем она пыталась отколоть сланцевую породу, но металл кажется слишком прочно зафиксированным, чтобы его можно было вытащить, а исходящее от него гудение говорит мне, что он укреплен магией.

Я пытаюсь приподнять камень, активируя свой дар силы, но даже когда он горит на моих ребрах, глыба едва сдвигается с места. Она весит не меньше тридцати пяти стоунов. Для этой хрупкой женщины поднять ее или сдвинуть с места совершенно невозможно.

– Это добавили после твоего побега? – спрашиваю я, гадая, сколько этой конструкции – век или всего шесть лет.

Ее щеки алеют, но она кивает.

Хорошо. Тем меньше шанс, что она сломается или подведет.

– Вытяни лодыжку, – приказываю я, и она наконец встречается со мной взглядом, а ее выражение лица становится твердым, как камень.

– Зачем? Чтобы убедиться, что мои оковы достаточно тугие? Уверяю тебя, это так. – Ее слова полны злости, но в голосе звучит усталость.

Мои руки сжимаются в кулаки так сильно, что пальцы сводит судорогой.

– Вытяни. Лодыжку. Живо.

Она вздрагивает, колеблется лишь мгновение, прежде чем передвинуть ногу так, чтобы я мог ее видеть. Отклик боли прокатывается по моей собственной лодыжке, когда я смотрю на окровавленную, изуродованную кожу под оковами.

Металл толщиной с мой большой палец, похоже, сварен драконьим пламенем. Здесь нет ни замка, чтобы его взломать, ни болтов, чтобы открутить. Дергая изо всех сил, я проверяю каждое звено цепи.

Прачка изучает меня во время работы, ее поза и выражение лица – олицетворение нейтрального равнодушия, но легкая дрожь губ выдает ее напускное спокойствие.

Я не позволяю этому задеть меня.

Пусть злится.

Пусть трепещет от страха, точно так же, как, я уверен, трепетала Марсайли на исходе своих дней.

Я гоню прочь образ ее лица, но оно все равно встает перед глазами. Ее точеный нос и светлые ресницы. Пряди, обрамлявшие ее хрупкое лицо. Что-то в моей груди надламывается, и я силой отгоняю этот образ, сосредоточившись на текущей задаче. Я дергаю сильнее, проверяя последние звенья, но металл выглядит безупречно.

Убедившись, что цепь надежна, я хватаю ее за руку.

– Вставай, – приказываю я, но она сопротивляется.

– Чего тебе еще от меня надо? – раздраженно бросает она.

Я сжимаю сильнее, и она морщится.

– Я не люблю повторяться. Тебе было бы полезно это усвоить. – Я рывком поднимаю ее на ноги, ее колени подкашиваются, но я удерживаю ее, пока она не обретает опору. – Руки в стороны, – рявкаю я, и на этот раз она подчиняется.

Начав с плеч, я обыскиваю ее на предмет оружия, не опуская руки ниже того места, где одежда прикрывает кожу. Мои ладони скользят вниз по ее рукам к манжетам длинных рукавов, а затем обратно к подмышкам.

Она судорожно вдыхает, когда мое касание опускается ниже, задевая бока ее груди, а затем снова, проходя под ней. Она отшатывается от меня, но я удерживаю ее на месте, игнорируя то, как напрягается ее тело под моими пальцами.

Когда я поднимаю глаза, в них блестят слезы.

Будь она кем-то другим, любой другой женщиной, я бы остановился. Но она – нет, и в конце концов я поступлю с ней куда хуже.

Я обыскиваю карманы ее заляпанного грязью фартука и отступаю назад.

– Доволен? – спрашивает она, и голос ее звучит сдавленно, словно она пытается сдержать слезы. Или по крайней мере притворяется – ведь хотя ее лоб изрезан морщинами, а губы дрожат, ни единой слезинки так и не упало.

Я игнорирую ее, отказываясь замечать показное страдание. Подлинное оно или напускное – мне плевать. Я пришел сюда не для того, чтобы испытывать жалость.

Ветер поднимается мелодичным порывом, окружающие реку деревья склоняются, словно отдавая дань уважения несомой им магии, и Прачка резко втягивает воздух, прижимая руку к груди. Она падает на колени, течение теребит ее платье, а руки опускаются в реку.

Требуется всего мгновение, чтобы сверху по течению что-то приплыло, и я прищуриваюсь, пытаясь разобрать, что именно. Это какая-то ткань – мягкий лен, окрашенный в глубокий сливовый цвет. Во рту пересыхает, когда вещь подплывает прямо к пальцам Прачки, и она принимается ее тереть.

Мне не следует смотреть, но я не могу оторвать глаз.

Это ужасно – наблюдать за этим. И все же в этом есть нечто священное. Прекрасное и трагичное в равной мере. Я отступаю назад, чувствуя, как внезапная потребность дать ей личное пространство становится почти непреодолимой. Не потому, что мне ее жаль, а потому, что стоять так близко к смерти кажется неправильным.

У реки Басил есть причина скрываться от посторонних глаз. Глядя на Прачку сейчас, я не думаю, что смертным суждено лицезреть это очищение душ. Особенно когда это ощущается как приглашение смерти обратить на меня свой взор.

Прачка затягивает песню – пронзительную, тихую трель, от которой у меня по коже бегут мурашки.

Иди же за речкой. Не бойся, постой.

Хозяйка найдёт тебя к ночи глухой.

От неё не уйти ни богине, ни деве.

Иди за рекой, страх гони свой и гнев.

Иди же, мой ангел. Тебя унесёт.

Омою тебя среди каменистых вод.

И примет она тебя в руки свои.

Душу река унесёт в мир иной.

Иди же, мой ангел, дорогой речной.

Она мурлычет мотив, продолжая тереть платье о камни, и, глядя на нее, я чувствую, что не могу вздохнуть. Печаль в песне настолько сильна, что кажется, будто от нее в моем собственном сердце открылась рана.

Моя кровь закипает от гнева, и мне хочется подойти к ней. Вырвать камень из ее рук и заставить ее замолчать. Потому что эта злая женщина не имеет права прикасаться к этим душам.

Да, быть прикованной сюда навечно – это наказание.

Но это и дар – быть той, кто очищает их, дар, которого человек с оскверненным сердцем вовсе не заслуживает.

Она заканчивает тереть, и дрожь пробегает по моему позвоночнику, когда одеяние ускользает из ее пальцев.

Спи же, ты готов. Твой час умирать.

Река отыщет путь. Усталый взгляд не смей скрывать.

Не бойся. Не медли. Не плачь, не скорби.

Спи же, ты готов. Навстречу смерти иди.

Последние звуки песни замирают в долине, оставляя после себя тяжелую тишину. И тут она улыбается. Всего на долю секунды, но улыбается – так же отчетливо, как пятна крови на ее руках.

Прежде чем я успеваю моргнуть, улыбка исчезает, и маска скорби вновь надежно запечатлевается на лице Прачки.

Но если она думает, что я этого не заметил, она глубоко заблуждается.

8 БЕА

Я смотрю на сливовое платье, уплывающее вдаль. У мамы было очень похожее. Стоило мне коснуться его, как воспоминание о том, как она разрешила мне примерить обновку в детстве, сжало сердце. О, если бы те дни могли длиться вечно!

Но даже воспоминания не могут надолго отвлечь меня от стоящего за спиной стража.

Я чувствую его с каждым вздохом.

Платье скрывается за поворотом, и я закрываю глаза, пережидая боль в груди. На это уходит всего несколько секунд, но их хватает, чтобы заземлиться.

Сделав глубокий, успокаивающий вдох, я резко поворачиваюсь к нему лицом. Расправив плечи, я собираюсь с духом, чтобы потребовать его ухода. Пусть это тюрьма, но она моя. Моя река. Моя лощина.

– Ты…

– Встань, – отрезает он, прерывая меня.

Ярость закипает в крови. Как он смеет заявляться сюда и командовать мной, как ребенком? Я остаюсь на месте, бросая ему вызов, и глаза Бреннена вспыхивают гневом.

Он надвигается, грубо хватая меня за руку и заставляя подняться. Его грудь прижимается к моей, когда он наклоняется, чтобы прошипеть мне на ухо:

– Не думаю, что ты понимаешь. Теперь ты принадлежишь мне. Будешь подчиняться, или я заставлю тебя.

Я не отступаю перед его яростью, лишь выпрямляюсь и скрещиваю руки на груди.

– Я никому не принадлежу. Уже очень давно. И то, что Судьбы прислали тебя сюда, этого не изменит.

Бреннен кипит от злости, его челюсть сжата, а глаза мечут молнии. Я пользуюсь его рассеянностью и проскальзываю рукой в карман его килта. Он пуст.

– Будь ты проклята! – ругается он, отталкивая меня назад. Боль пронзает лодыжку, но я не показываю виду. – Что, по-твоему, ты делаешь?

– Ты обыскал меня на предмет скрытого оружия. Справедливо, если мне позволено ответить тем же, – говорю я, хотя в его кармане надеялась найти вовсе не оружие.

Вся его осанка каменеет от подозрения, глаза сужаются, а подбородок опускается. Он шагает вперед, хватая меня снова, на этот раз еще грубее.

– Не испытывай меня, девчонка, – его пальцы болезненно сжимаются на моей руке. – Держи свои кровавые ручонки на виду и иди. Насколько позволит эта цепь.

Он толкает меня вперед, но я упираюсь ногами в землю.

– Ты, кажется, принимаешь меня за ту, что станет подчиняться приказам грубых мужчин, – заявляю я, вкладывая в голос браваду. Пусть его прислала Иссекающая, у меня нет ни малейшего желания облегчать ему жизнь. Моя обязанность – стирать одежду, приплывающую по реке, и ничего больше.

Мускул дергается на его челюсти, ноздри раздуваются, а выражение лица становится смертоносным.

– Ты будешь делать то, что я говорю! – ревет он, и мне стоит огромных трудов не вздрогнуть. – Так или иначе, я выясню, докуда ты можешь дойти, так что либо иди сама, либо я приволоку тебя к твоей границе за эту самую цепь на твоей лодыжке.

Я выдерживаю его взгляд.

– Ты не посмеешь.

Тьма проносится в его зеленоватых глазах, а пальцы сгибаются, словно он воображает, как обхватывает ими мое горло.

– Не недооценивай то, на что я способен, когда дело касается тебя. А теперь иди.

Мои брови взлетают вверх.

– С чего бы тебе переживать, докуда я могу дотянуться?

Он пригвождает меня взглядом.

– Потому что я не считаю тебя дурой, какой ты притворяешься, и сам я далеко не дурак. Если ты можешь дотянуться до моей палатки, значит, сможешь дотянуться и до того оружия, которое только что пыталась спереть, как бывалая воровка.

Я отмахиваюсь от обвинений. Мне вовсе не нужен его меч.

– Меня не интересует твое оружие. – Я снова кошусь на лежащие на земле сумки. Он уже явно решил убрать свои припасы подальше от меня, но если среди них действительно есть что-то для моего заклинания, мне придется искать другие способы до этого добраться.

– Даже если бы и так, – продолжаю я, – я не могу пройти за упавший ствол. Размещай свои вещи там, – говорю я, изображая полное равнодушие и указывая на поваленное дерево в двух шагах отсюда.

Он усмехается.

– Думаешь, я поверю тебе на слово?

– Зачем мне лгать? – спрашиваю я, мысленно проклиная Судьбы за то, что они прислали сюда этого невыносимого, упрямого мужчину.

– Зачем убивать? – почти рычит он. – И теперь я не намерен верить на слово. Если ты действительно не можешь переступить через ствол, тебе не составит труда доказать это.

Я открываю рот, чтобы возразить, но не успеваю произнести ни слова, как дань на его шее вспыхивает, слабо замерцав. Ужас окатывает меня с такой силой, будто желудок провалился к самым пяткам. Мои руки начинают дрожать, когда он хватает меня за плечо и резко разворачивает, приставляя острие меча прямо к позвоночнику.

Он толкает меня вперед, и хотя клинок не режет платье или кожу, давление железа на кость неприятно покалывает.

Но еще хуже – унижение. Каждый раз, когда мне кажется, что отнимать у меня уже нечего, я ошибаюсь.

На этот раз, когда я делаю первый шаг вперед, отнимают мою гордость.

Его лезвие не покидает моей спины, пока я медленно иду к бревну, стараясь шагать ровно, чтобы не споткнуться и не упасть назад. Моя цепь натягивается прямо перед ним, и острая боль пронзает ногу. Я наклоняюсь, хватаясь за лодыжку и шипя от боли.

– Доволен? – сквозь зубы бросаю я.

– Иди дальше, – говорит он, и хотя страх понемногу отступает, я все равно цепенею.

Неужели он всерьез заставит меня пытаться идти дальше, когда цепь очевидно натянута до предела?

– Я не могу дальше.

Он слегка наклоняет меч, заставляя мое тело повернуться.

– Не вперед. Туда. Я хочу видеть твои границы.

Я качаю головой. Он точно не ожидает, что я стану выписывать круги, словно выставленный на продажу боров, доказывая, где мне дозволено ходить, а где нет.

– Ты хочешь, чтобы я прошлась кругом? – спрашиваю я, хмуря брови. Уж он-то мог бы догадаться и так, судя по тому, где я сейчас стою.

– Да, именно этого я и хочу.

Злость вспыхивает в животе, и я встречаюсь с ним взглядом. Его глаза полны решимости. Челюсть сжата в жесткую линию, плечи напряжены. Понятно, что отступать он не намерен, но я не доставлю ему радости видеть мою покорность и не хочу снова испытывать на себе его дань ужаса.

– Как скажешь, Защитник, – цежу я, вкладывая в голос как можно больше яда.

Я держу подбородок высоко, обходя периметр своей тюрьмы: цепь звенит при каждом шаге, а натяжение заставляет очертания кандалов впиваться в кожу куда больнее обычного. Время от времени Бреннен наклоняется, подбирает палку и втыкает ее в землю прямо возле моей стопы.

Наглядное напоминание о моих границах.

Мне почти смешно от его осторожности. Наверное, я бы и рассмеялась, если бы боль в лодыжке не заставляла голову идти кругом – неужели он и впрямь воображает, будто я способна сотворить что-то такое, из-за чего весь этот цирк имеет хоть какой-то смысл?

Мы заходим в воду, и я благодарна судьбе, что цепь тянется по более мелкому участку, так что плыть нам не приходится. Я завершаю обход на дальнем берегу реки, исчерпав те жалкие футы пространства, до которых могу дотянуться. Мы поворачиваем обратно. Металл впивается в кожу, горячая липкая кровь сочится из-под манжеты, и я замираю.

– Я показала достаточно, – говорю я, сдерживая слезы боли. С каждой секундой становится только хуже, в глазах по краям темнеет.

Бреннен не давит мечом сильнее в позвоночник, но и отступать не собирается.

– Мы не остановимся, пока я точно не узнаю, докуда позволяет дойти эта цепь. Лучше поторопись.

Я качаю головой. Очевидно, споры ничего не изменят, поэтому я продолжаю переходить реку, ускоряя шаг. Если нет другого способа прекратить эту пытку, мне хотелось бы покончить с ней как можно быстрее. Кровь из моей лодыжки струится по воде, пока мы перебираемся обратно, и с каждым шагом я хромаю все сильнее. Я борюсь со слезами, но боль слишком сильна, и к тому моменту, когда круг замыкается, сдерживаться больше не получается.

Он втыкает последнюю палку в землю и оглядывает метки. Наконец он опускает меч.

Я отворачиваюсь от него, прихрамывая к реке, опускаюсь на землю и опускаю ногу в прохладную воду. Облегчение едва уловимо, но желанно.

– Надеюсь, теперь ты чувствуешь себя в безопасности, – бросаю я, изо всех сил стараясь казаться невозмутимой. Бреннен не отвечает, но я чувствую, как его гнев разгорается с новой силой. Довольная улыбка трогает мои губы. Отлично. Пусть злится. Я его не звала и здесь он мне не нужен.

– Я пойду проверю чары, – бурчит он. – Ради твоего же блага молись, чтобы к ним никто не прикасался.

Мое удовлетворение лишь растет. Я действую ему на нервы.

– Приятной прогулки! – кричу я ему вслед. – А я тогда побуду здесь!