Текст книги "Прачка на краю реки (ЛП)"

Автор книги: Меган Шейд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 34 страниц)

– Подожди! – окликает меня Беа, когда я уже ныряю под полог, и вопреки собственному решению я останавливаюсь.

– Ты бы… – она колеблется, заправляя кудряшку за ухо. – Не хочешь разделить трапезу? Я так давно ни с кем не разделяла еду.

В ее выражении лица сквозит такая уязвимость, что у меня начинает ныть сердце, и меня вновь пронзает осознание: всё это неправильно.

Но горе, поселившееся в груди, жжет сильнее этой боли.

Должно же жечь.

Мой шрам пульсирует, напоминая: даже если бы я нашел способ забыть обо всем, оправдать то, что она совершила, мне всё равно придется убить ее. Я дал клятву собственной кровью, на ней держится сама моя душа, и я не могу ее нарушить. Не только потому, что этого заслуживает память Марсайли, но и потому, что я принес этот обет самой богине жизни и смерти.

– Не сегодня, – отрезаю я.

Ее лицо омрачается, и я едва не поворачиваю назад.

Едва не поворачиваю, но не позволяю себе этого.

Я смотрю строго перед собой, забираюсь внутрь и достаю листок пергамента с чернилами. На этот раз я записываю воспоминания о той ночи, когда умерла Марсайли. О ночи, навсегда изменившей мою жизнь. Я фиксирую каждую деталь до последнего штриха.

Кровь.

Пустой взгляд в глазах Марсайли.

И к тому моменту, когда я заканчиваю, мне почти начинает казаться, будто я по-прежнему хочу убить Прачку.

39 БЕА

Прошло несколько дней с тех пор, как я предложила Бреннену разделить со мной трапезу, и с того самого момента он почти на меня не смотрит. Я стараюсь не обращать внимания на то, как он сидит у костра, полностью игнорируя меня – либо читает свой дневник, либо возится с резной птичкой. С той самой птичкой, которую я видела расчлененной, изуродованной и обезглавленной по меньшей мере дюжину раз.

Всё всегда начинается хорошо: его руки умело и ловко управляются с деревом, но по какой-то причине этот настрой неизменно улетучивается. По мере работы он начинает злиться и каждый раз – без единого исключения – портит фигурку. И всякий раз я задаюсь вопросом: почему?

Я уже почти готова спросить его об этом, но что-то в его осанке останавливает меня, хотя выносить эту тишину становится почти невыносимо. Она хуже одиночества. Другая, насквозь пропитанная напряжением. Наполненная скрытым смыслом, пусть я пока и не понимаю каким.

Мне казалось, предложить ему рыбу было добрым поступком. В конце концов, он сам ее приготовил. И я надеялась, что между нами зарождается нечто большее, чем просто терпимость друг к другу. Подобие дружбы. Во время нашей первой встречи он открылся мне куда больше, чем я ожидала – рассказал о своих братьях и сестрах, а когда я делилась воспоминаниями о собственном детстве, слушал по-настоящему внимательно.

Он снова делает резкий взмах ножом, и крыло птицы надламывается пополам.

– Проклятье! – ругается он и швыряет кусок дерева прямо в костер.

– Всё в порядке? – наконец не выдерживаю я, прерывая молчание.

Его голова резком вскидывается вверх, словно он успел забыть, что я прикована здесь цепью. Он смотрит на меня чуть дольше, чем следует, но я не отвожу взгляд.

– Нормально, – бросает он, подбирая мозолистыми пальцами новый брусок.

В груди клокочет раздражение, хотя я уже не уверена – мое оно или его.

– Тогда почему ты постоянно отламываешь крылья своим птицам? – прямо спрашиваю я, больше не в силах терпеть его избегания.

Его челюсть напрягается, и он берет следующий брусок.

– Потому что у меня черт побери не получается сделать ее нормально.

Мой дан правды вспыхивает внутри, но я не обличаю его во лжи.

– Ты уверен, что дело не в злости? – интересуюсь я.

Он делает глубокий, свирепый срез. Потом еще один.

– Кто сказал, что я злюсь?

Я позволяю молчанию стать ответом.

Он сердито зыркает на меня, а я расправляю плечи. Всё это зашло слишком далеко: его неспособность посмотреть мне в глаза, его движения, полные ярости и досады.

– Ну так разве нет? Ты злишься, что я позвала тебя разделить со мной еду. С тех пор ты едва вымолвил мне хоть слово. Я ничего такого не имела в виду. Просто у меня была еда, и я была готова поделиться. Я знаю, я твоя пленница, и когда придет время, ты меня убьешь. Но разве мы не можем хотя бы вести себя друг с другом по-человечески, пока этого не случилось?

Он замирает.

– Разве я вел себя не по-человечески? – переспрашивает он, и в его глазах вспыхивает темный огонек. – Разве я не принес тебе новое платье? Не дал одеяло? Дважды? – Он прижимает лезвие к деревянному бруску, собираясь полоснуть, но останавливается, раздувая ноздри. – Разве я не спас тебе жизнь? – его голос звучит грубо, так, будто все эти поступки дались ему с огромным трудом и вовсе не принесли никакой радости.

Я пожав плечами, чувствуя ответное раздражение.

– Ну, насчет последнего – едва ли, учитывая, что умереть я не могу.

И тут я это замечаю – тот миг, когда пелена гнева на его лице трескается. Он не то чтобы улыбается, но уголки его губ едва заметно приподнимаются, а мрачная тьма во взгляде сменяется чем-то похожим на озорство.

– Ты была к этому довольно близка, – ворчит он, откидываясь назад и тяжело вздыхая.

Я выдыхаю, и мои плечи опускаются: лед между нами начинает понемногу таять. Следующие движения его ножа становятся куда мягче и аккуратнее.

– Я не злюсь на тебя. Или, – он трет заднюю часть шеи, – сам не знаю. Может, и злюсь.

Он вовремя одергивает себя, прежде чем мой дан успевает предупредить меня о лжи. Он смотрит в костер, его челюсти ходят ходуном, словно он взвешивает, что еще сказать. Сколько всего еще мне выложить.

Просто скажи это, – молит мое сердце. – Скажи хоть что-нибудь.

– Ничего страшного, если ты злишься на меня. Я выдержу, – тихо говорю я, и он закрывает глаза, почти так, будто эти слова делают ему больно. Но это правда. Я не настолько наивна, чтобы верить, будто он откажется ради меня от своего долга. Не этот человек, для которого справедливость превыше всего, а простые правила закона кажутся незыблемыми.

Мне не нужно, чтобы он предавал себя ради меня, но было бы неплохо оставаться хоть в каком-то подобии дружбы до того момента, когда ему придется исполнить то, что от него требуется.

Будем надеяться, что к тому времени я успею завершить заклинание, и этот день вообще никогда не настанет.

В лесу раздается шорох, и Бреннен вскакивает на ноги, положив руку на рукоять меча.

– Назови себя! – требует он, и я гадаю, откуда он знает, что это человек. Все, что слышу я – смутное шуршание, вполне объяснимое каким-нибудь зверем, но Бреннен донельзя напряжен. Может, у него есть дан чутья на опасность? Или усиленный слух?

– Это всего лишь я, – раздается глубокий голос, и Бреннен заметно расслабляется.

В поляну выходит мужчина. Красивый. Крепкий, с короткой стрижкой и яркими карими глазами. Он кажется знакомым, и я пытаюсь вспомнить, где его видела. От него исходит какая-то доброта, и я сразу проникаюсь к нему симпатией, даже несмотря на то, что через дан на моей ноге проносится острая вспышка боли.

– Тео, – бросает Бреннен, хмурясь и поднимаясь на ноги. – Всё в порядке? Что-то случилось?

Мужчина, которого Бреннен назвал Тео, поднимает руки.

– Нет. Всё хорошо. Несколько дней назад я получил письмо для тебя, но ты так и не заглядывал в деревню за припасами. Я подумал, что должен принести его сам, вдруг оно важное.

Он шагает вперед, протягивая Бреннен одну из двух сумок, висевших у него через плечо.

Ощущение, что мы уже встречались, становится только сильнее, но я никак не могу вспомнить где.

– Я знаю тебя, – говорю я, склонив голову набок.

Он поворачивается ко мне и улыбается:

– Да. Мы виделись раньше. Тогда я был совсем сорванцом.

Он опускает руку на уровне примерно моего бедра.

– Хотя понятия не имею, как ты можешь меня помнить спустя столько лет.

– У нее дан памяти. Украла его у меня, между прочим, – говорит Бреннен, открывая сумку.

– Украла у тебя? – Тео приподнимает брови.

– Даже не спрашивай, – отмахивается Бреннен. – Она…

– Я помню, – перебиваю я их, не в силах скрыть улыбку, когда в памяти вспыхивает образ маленького мальчика с кудряшками и ямочками на щеках. – Ты приходил сюда, потому что родители спрятали твои сладости. Хотел узнать, где они. Нашел в итоге?

Его ответная улыбка сияет не менее ярко, чем моя.

– Да.

Он подается вперед с заговорщицким видом:

– Нашел, еще как.

Я радостно хлопаю в ладоши.

– Я рада. Хотя надеюсь, они стоили того, чтобы рисковать и идти к Прачке. Ты ведь тогда здорово испугался, верно?

Он смеется.

– Ага, было дело. И, пожалуй, это было рискованно, но я неплохо разбираюсь в людях. Деревня, может, и боится тебя, но даже тогда, когда я поймал тебя и задал свой вопрос, я тебя не боялся. И никогда не боялся.

Мои глаза мечутся к Бреннену, но он копается в своей сумке, казалось бы, полностью увлеченный ее содержимым, и я расслабляюсь.

– Кажется, ты мне нравишься, Тео, – говорю я с широкой улыбкой.

Он отвешивает мне полупоклон.

– Для меня честь снова с вами встретиться.

Он протягивает сумку.

– Я кое-что принес и для вас.

Удивление порхает в животе, когда он передает мне пакет.

– Для меня? – спрашиваю я, открывая его.

Внутри оказывается контейнер, приятно согревающий руки.

– Еда?

У меня во рту тут же начинает выделяться слюна, но я заставляю себя не срывать крышку и не набрасываться на еду. Если уж ко мне относятся как к леди, мне бы хотелось и вести себя соответствующе. Я приоткрываю контейнер, и в воздухе расплывается восхитительный аромат тимьяна и розмарина. Я невольно думаю о том, как сильно изменилась моя жизнь с появлением Бреннена. Теперь у меня есть прочное платье. Дан тепла и костер, у которого можно спать. Одеяло и еда. Компания – пусть и вынужденная. Всем этим я обязана Бреннену.

Был ли он даром богини или это просто удача? В любом случае я ему благодарна.

– Это просто рагу, – говорит Тео, – но на улице так холодно, что я подумал: вам обоим не помешает съесть чего-нибудь горячего.

Он проводит рукой по волосам.

– Прости, что не принес ничего раньше.

Я качаю головой.

– Нет, всё в порядке. Пахнет потрясающе.

– Еще как пахнет, – подает голос Бреннен, уже открывший свой контейнер. – Не хочешь составить нам компанию?

– Нет, – Тео поднимает руки. – Мне нужно возвращаться в таверну. Я учу Анну азам. Она схватывает на лету, но пока не готова оставаться одна надолго.

– Рад это слышать. Значит, новое жилье ей искать не придется? – спрашивает Бреннен.

Я наклоняю голову. Кто такая Анна и почему он подыскивал ей жилье?

– Нет. Она хочет остаться. В конце концов, здесь друзья Билли. Я предоставлю ей жилье в обмен на помощь в таверне.

Бреннен жмет Тео руку, и между ними проскальзывает что-то неуловимое. Товарищество, пожалуй? Если они говорят о том, что мать Билли остается в таверне, это должно значить, что Бреннен помог им разобраться с их неприятностями.

Тео уже собирается повернуться, но замирает.

– Кстати. Гарольд тут спрашивал о тебе. Я сказал, что передам: пусть найдет тебя, когда ты в следующий раз заглянешь в деревню. – Он кивает. – Прачка.

– Беа, – поправляет Бреннен, и я резко поворачиваю к нему голову от изумления, но он слишком увлечен осмотром своего рагу и ничего не замечает.

В горле встает ком, удивление волной расходится по телу, и мне кажется, будто я сияю ярче луны. И все же Бреннен, похоже, даже не догадывается, как много значит для меня эта поправка. Не понимает, что дает мне еще одно доказательство: он больше не видит во мне монстра.

Тео смотрит на Бреннена, приподняв брови.

– Беа, значит, – с доброй улыбкой произносит Тео.

– Спасибо! – кричу я ему вслед, когда он скрывается из виду. Мое сердце становится легким – пожалуй, впервые с тех пор, как меня приговорили к этому месту.

Бреннен устраивается у костра.

– Ну что, давай поедим, пока не остыло.

Он вытаскивает ложку, скрещивая ноги. Я стараюсь скрыть улыбку от этого приглашения и делаю то же самое.

Мы едим в уютной тишине, и это так приятно – этот кусочек нормальной жизни. Даже если он не продлится вечно.

– Похоже, ты все-таки не боишься делить со мной трапезу, – произношу я, прежде чем успеваю подумать о том, к чему могут привести эти слова.

Он останавливает ложку на полпути ко рту, и я задерживаю дыхание, боясь, что он положит ее обратно. Боясь, что он придумает отговорку и уйдет. Но медленно, не разрывая зрительного контакта, он делает движение ложкой и отправляет еду в рот.

– Нет. Пожалуй, не боюсь, – произносит он.

Эти слова царапают кожу, оставляя после себя приятное тепло.

Он откашливается, затем отводит взгляд, ковыряясь ложкой в еде. Находит кусочек морковки, зачерпывает его, и я делаю то же самое.

– Что ты всё время вырезаешь? – спрашиваю я, проверяя, включит ли в себя эта трапеза не только компанию, но и беседу. – Я знаю, что это птица, но…

– Малиновку, – отвечает он, коротко и по делу, как всегда.

Я выпрямляюсь, воодушевленная тем, что на этот раз он действительно мне ответил.

Я вглядываюсь ближе, и теперь мне становится куда отчетливее видно, что это и правда малиновка. Она маленькая и круглая, с коротким изящным клювом. Как я не замечала этого раньше?

– Малиновки – красивые птицы. Они твои любимые? – мягко допытываюсь я.

– Вроде того, – напряженно отвечает он, срезая ножом щепку у основания фигурки.

Я мечтательно вздыхаю, игнорируя его явное, не отступающее напряжение.

– Полагаю, будь я птицей, мне бы хотелось быть жаворонком. Малиновки прекрасны, но я обожаю то, как поют жаворонки, взмывая ввысь. То, как высоко они способны парить.

Он прерывает работу над резной фигуркой, чтобы сделать еще один глоток, но не поднимает на меня глаз, и что-то болезненно сжимается у меня в груди.

Поговори со мной, – молча молю я.

– Будь я птицей, – продолжаю я тихо, – я бы улетела далеко-далеко отсюда и никогда не оглядывалась назад. Посмотрела бы, что там, за туманом.

Я представляю, как парю над черным туманом в другое королевство. В другое царство, где нет Судеб, проклинающих меня. Где я могла бы начать всё сначала.

– Мне все равно пришлось бы поймать тебя, – говорит он, и уголки моих губ трогает улыбка.

– Можешь попытаться. Но я очень быстра, когда не скована цепями, – дразню я, и он смотрит на меня.

Его глаза темны, в них круговорот эмоций, которые я не могу расшифровать. Он пристально смотрит на меня долгую минуту, и мое сердце падает. Где-то глубоко внутри него бушует война, выплескиваясь наружу.

– Не переживай, – говорю я, потирая грудину, где зарождается ноющая боль – необходимость искоренить то, что грозит затянуть его обратно в пучину собственных мыслей. – К твоему счастью, я не птица и никогда ею не стану, – произношу я, ощущая, как в сердце растет жалость к этому человеку.

Он встречается со мной взглядом, лицо его напряжено, но всего на секунду его маска самообладания слетает. Плечи опускаются – совсем чуть-чуть – и он сжимает нож в руке еще крепче.

– Хотел бы я, чтобы это было так, – говорит он так тихо, что я почти сомневаюсь, не послышалось ли мне это.

Перевод выполнен http://t.me/mousebookagency

40 БЕА

У меня во рту выделяется слюна, когда я поднимаю еще одну ложку рагу и смотрю, как моя дракониха опускается на свой гребень. Бреннен на этот раз даже не вздрагивает, и я довольно улыбаюсь. В воздухе витает аромат говядины, моркови и картофеля – это самое вкусное из всего, что я чуяла за последние годы. Я делаю кусочек, издавая тихий стон, когда теплый бульон обволакивает язык.

– Не так уж оно и хорошо, – бурчит Бреннен, хотя его миска уже наполовину пуста.

– Это лучшее, что я когда-либо пробовала, – возражаю я и отправляю в рот еще ложку. Я пытаюсь есть медленнее, чтобы распробовать, но еда слишком хороша. – Кажется, в роли заключенной я начинаю баловать себя.

Бреннен смеется. По-настоящему смеется. Этот звук пронзает меня насквозь – глубокий, хриплый, напоминающий то, как небритая щека трется о нежную кожу, и мой желудок ссужается от внезапного спазма.

Что со мной происходит? Неужели всё, что нужно, – это один единственный смех, чтобы превратить меня в смущенную молоденькую девчонку?

Бреннен делает еще один глоток, затем отставляет миску в сторону и разворачивает письмо. Его едва уловимое веселое настроение испаряется в мгновение ока. Он подается вперед, впившись пальцами в пергамент так сильно, что костяшки белеют.

Я замираю.

– Что там? Каратель недовольна твоим письмом? Это потому, что я попросила тебя передать ей, чтобы она прекратила…

– Нет. Это не от Карателя. Это от Лиллиан.

Он поднимает глаза, и ужас, застывший в них, превращает мою кровь в лед.

– Что она пишет? – спрашиваю я.

Бреннен,

Я не понимаю смысла твоего письма и того, откуда у тебя портрет моих родителей. Бетти пропала несколько дней назад, и ее до сих пор не видели. Откуда ты узнал о ее исчезновении? Ее нашли?

Конечно же, моя сестра не мертва. Разве я не знала бы об этом? Разве не почувствовала бы? Пожалуйста, объясни, что ты имел в виду в своем письме. Я больше не могу жить в неизвестности.

Лиллиан

Рагу становится кислым в желудке, а руки начинают дрожать так сильно, что мне приходится полностью отставить миску.

– Пропала, как и те другие, о ком ты упоминал? – спрашиваю я.

Бреннен кивает, перечитывая письмо от начала до конца. Его глаза молниеносно бегут по строчкам, пока он беззвучно шевелит губами.

Я качаю головой.

– Но я же стирала ее вещи.

Я поднимаю свои испачканные руки.

– Вот как всё устроено. Таков порядок вещей. Я стираю одежду, и души уходят дальше.

Бреннен поднимается на ноги и начинает мерить шагами площадку, забыв про рагу, сжав руки в кулаки.

– Но перед тем, как ты постирала ее вещи, всё было иначе. Ты пела, но это была не та песня, которую ты обычно затягиваешь. И тебя здесь не было. Твои глаза были пустыми и стеклянными.

– Видения. Те самые, где люди живут своей обычной жизнью, – говорю я. – Что, если Каратель вообще ничего не знает об этих смертях? Что, если она действительно не ведает, что исчезнувшие женщины мертвы?

– У тебя было много таких видений? – спрашивает Бреннен, превращаясь на моих глазах в сурового солдата.

Я киваю, в голове у меня всё гудит, а в желудке бушует буря.

– Больше, чем я могу сосчитать.

– Это всегда женщины?

– Я не знаю. Иногда в видении только одна женщина, а порой там несколько человек. Я… я больше не смотрю, мужская это одежда или женская, когда стираю ее. Мне не нравится знать, кто умрет. Особенно после того, как я видела их счастливыми.

Бреннен трет затылок.

– Но среди них всегда есть женщина? Молодая?

Я закрываю глаза, пытаясь выудить из памяти нужные воспоминания.

Таверна. Вершина холма. Хижина.

– Да, пожалуй. В них всегда есть по меньшей мере одна.

Он кивает, его взгляд устремлен куда-то вдаль, пока он перебирает в уме мысли.

– Есть ли еще что-то общее между ними?

– Люди в видениях. Они могут видеть меня. По крайней мере, на мгновение. Я могу взаимодействовать с ними. И кажется, что сами видения становятся всё длиннее.

Галька хрустит под его сапогами, пока он продолжает мерить шагами землю.

– И всегда звучит музыка. Отрезок одной и той же мелодии. Мычание, пение или волынка. Иногда скрипка или свист. Но она есть всегда.

– И одежда всегда приплывает вниз по течению после этих видений?

– Каждый единый раз. Я стираю ее, как и любую другую, и отправляю в Загробный мир.

Он останавливается, его взгляд падает на мои руки. Он долго вглядывается в них, а затем поднимает глаза на меня.

– А когда ты получаешь эти вещи, на них есть кровь?

Холодок ползет по моему позвоночнику, и я закрываю глаза, пытаясь вспомнить. Я не разглядываю одежду во время стирки, но плыла ли по воде кровь, пока я очищаю ткань? Кажется, нет. Я качаю головой.

– Нет, – шепчу я, и голос мой дрожит. – Как же я этого не заметила? Невозможно, чтобы столько людей умирало без единой капли крови.

Челюсти Бреннена ссужаются.

– Это может быть яд?

Говорить трудно – к горлу подступает желчь.

– Есть несколько способов уйти из жизни без кровопролития. Определенные яды, но не большинство. Утопление. Удушье. Но что, если они на самом деле не мертвы? Что, если кто-то их забирает? Прячет?

Бреннен трет лоб.

– Души отправляет в Загробный мир древняя магия. Они привязаны к одеждам, которые ты очищаешь. Если они ушли в Загробный мир, значит, их больше нет.

– Я не знала, – говорю я, сцепляя руки в замок.

Я не хочу, чтобы он думал, будто я что-то от него скрывала. Особенно теперь, когда его преданность Карателю так абсолютна. Особенно теперь, когда мы нашли общие точки соприкосновения.

– Мне нужно, чтобы ты знал это. Я не знала, что стираю одежду, которую Каратель мне не присылала. Я пыталась бороться с этим. Думала, может, она испытывает меня. Отправляет в видения, чтобы проверить, попытаюсь ли я их спасти, или надеялась, что она или богиня дают мне шанс искупить вину. Я думала, если я смогу их спасти…

Он поднимает руку.

– Я знаю, что ты не ведала. Я видел боль в твоих глазах после того видения. Видел, как сильно ты хотела, чтобы это прекратилось.

Он поднимается на ноги.

– Я должен идти к Каллех. Предупредить ее о происходящем. Если все эти женщины мертвы, значит, кто-то действует против ее воли. Кто-то открыто бросает вызов Судьбам и их законам.

В голове всё кружится. Такое даже казаться невозможным.

– Но кто? У кого вообще может быть столько магии, чтобы пойти против них?

Бреннен хватает сумку и свистит Сейбл, не теряя ни секунды. Он даже не сворачивает палатку и не берет остальные вещи, просто бежит, чтобы вскочить в седло кобылы.

Он встречается со мной взглядом.

– Мятежники? Понятия не имею. Но я намерен это выяснить.