Текст книги "Прачка на краю реки (ЛП)"

Автор книги: Меган Шейд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 34 страниц)

55 БЕА

Снег продолжает падать, укрывая пурпурный вереск толстым белым покрывалом. Обычно это мое самое нелюбимое время года. Месяцы, когда я замерзаю до мозга костей, зубы стучат, а конечности трясутся. Но с моим даном тепла я обнаруживаю, что мне это даже нравится. Снег красив и приносит в лощину умиротворение, которого я никогда раньше не позволяла себе заметить.

Я подбрасываю полено, затем откидываюсь назад, протягивая ладонь, чтобы поймать снег. Мерцающие хлопья мгновенно тают на коже, оставляя крошечные капельки воды, напоминающие росу.

Бреннен всё еще не вернулся с охоты, и моя кожа покалывает от воспоминаний о том, как он наблюдал за мной. Я заметила его задолго до того, как повернулась в его сторону. И все же ничего не сказала, желая узнать, почему он стоял там и пялился. Надеясь, что, может быть, не только я одна ощущаю это притяжение между нами. В те долгие, напряженные мгновения это было волнительно.

Но когда я вынырнула из воды, на его лице не было и следа похоти. Там было отвращение.

Это причинило почти физическую боль, выжигая пустоту на месте тех крох надежды, что между нами зарождается дружба. Быть может, нечто большее. Именно поэтому я сказала маме-лисице, что Бреннен меня ненавидел – хотя больше я уже не верила, что это действительно так. По крайней мере, не в том смысле, что раньше. Я сказала это, потому что знала: его это заденет. Хотелось, чтобы он почувствовал острый укус разочарования, точно так же, как я, когда увидела его лицо.

Неужели я настолько отчаянно жаждала его тепла и расположения, что выдумала то, чего на самом деле не было?

Это жжет сильнее, чем я предполагала, но я пытаюсь заглушить боль. Стыд за то, что я вообще вообразила, будто начинаю что-то для него значить, и напоминание себе о том, что я всего лишь задание. Узница.

Я бросаю взгляд на другой берег реки, где лисята с набитыми животами свернулись клубочком внутри бревна. Если не считать всего остального, присутствие Бреннен хотя бы позволило мне их накормить. Может быть, они останутся. Может быть, в отличие от моего дракона, однажды они подойдут достаточно близко, чтобы я могла к ним прикоснуться. Обрести хоть какое-то подобие связи.

Я тереблю край платья, пытаясь выгнать из головы образ обескураженного лица Бреннен.

Позади раздается глухой стук, я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. У ног Бреннен на земле лежит уже выпотрошенный, очищенный кабан, нанизанный на толстую палку. Не говоря ни слова, он вбивает в землю две Y-образные ветки по обе стороны от костра. Он подбирает тушу, тяжело пыхтя и с трудом совмещая палку с пазами. Он не смотрит на меня, его движения быстры и сосредоточены. Волосы растрепаны, лицо напряжено, и я пытаюсь разглядеть за этой маской хоть какие-то эмоции.

Когда он уходил, его голос казался таким грустным. Таким растерянным. Но сейчас он выглядит так, будто движим чем-то первобытным. Словно что-то царапается в глубине его души, пытаясь вырваться из-под жесткого контроля.

– Зачем это? – спрашиваю я, и от одной мысли о жареной свинине во рту начинает выделяться слюна. – Ты поймал его для лис?

– Нет, – бурчит он, вытирая тыльной стороной ладони потный лоб. – Я поймал его для тебя.

Он берет флягу, его кадык судорожно дергается, когда он делает глубокий глоток.

Я судорожно втягиваю воздух.

– Для меня?

Он провел здесь несколько месяцев и ни разу не делился со мной добычей. Так почему же сейчас?

Челюсть Бреннена сжата, мускул на щеке дергается. Он выглядит сердитым, но я понятия не имею, чем могла это вызвать – и почему это вдруг заставило его захотеть меня накормить. Он поворачивает тушу на вертеле.

– Я знал, что ты голодала, но и подумать не мог, что ты голодаешь сейчас. Ты не сказала мне. Я думал, тебе хватает рыбы и ягод. Ты ведь однажды отказалась от еды и никогда не просила моих пайков. Почти даже не смотрела на них. Я решил, что тебе, может, и вовсе не нужно есть.

Часть меня хочет рассмеяться ему в лицо. Сказать, что, конечно, я голодна. Всегда. Но жар в его глазах останавливает меня.

– Ну, строго говоря, это не так. А вот тебе еда нужна, и твоих пайков, судя по всему, едва хватает на тебя одного.

Он бросает в костер несколько бревен, качая головой, будто мой ответ лишь подливает масла в огонь его злости.

Я запинаюсь, судорожно соображая, что ответить. Он уже приносил мне столько всего нужного, так почему же я ничего не сказала?

– Я не думала, что ты поделился бы, если бы я попросила, – говорю я, прощупывая почву.

– Да поделился бы, черт побери, и ты сама это знаешь! – кричит он, раскидывая руки и наконец поворачиваясь ко мне лицом, прожигая меня взглядом.

Его слова эхом разносится по лощине, и стайка кроншнепов с испугом взмывает в небо. Грудь Бреннен ходит ходуном, а в глазах горит такой огонь, от которого мне становится жутко.

– Ты прав, – произношу я, сохраняя твердость в голосе, хотя по спине скребет вина. – Прости, что не сказала, что голодна, – тихо добавляю я. – Раньше я просила объедков у других мужчин, которые сюда захаживали, но они никогда не соглашались.

– Ну, я тебе не другие мужчины. – Он напрягается. – И что значит – захаживали?

Его пальцы сжимаются в кулаки до побелевших костяшек.

На этот вопрос я отвечать не стану.

Он и так прекрасно понимает, о чем речь.

– Нет, – качает он головой, тяжело затылок. – Нет.

Это слово разит точнее кинжала в грудь, и я поднимаю руку к грудине, пытаясь унять боль. Этот укус жжет куда сильнее, чем ледяной ветер, обжигающий щеки.

– Когда-то я была красивой, знаешь ли. До пятен крови. Мужчины время от времени наведывались сюда в поисках острых ощущений. Им хотелось узнать: можно ли уложить в постель саму Прачку?

– Замолчи, – бросает он.

– Почему? Большинство мужчин не столь благородны, как ты. Я им не давалась, если ты об этом переживаешь. Или ты просто в недоумении, как вообще кто-то мог меня захотеть? Именно поэтому тебя так воротило, когда ты увидел мое тело?

– Воротило? – переспрашивает он, и его голос падает до опасного хриплого шепота, от которого у меня на руках дыбом встают волоски.

Я не отвожу взгляд. Я знаю, что видела, и отступать не собираюсь.

– Ага. Я видела твое лицо, когда выходила из воды. – Я упираю руки в бока. – Ты простоял там гораздо дольше, чем те несколько мгновений, пока не появились лисы.

– Ты думаешь, меня от тебя воротит? – рычит он, и от звука его голоса по коже бегут мурашки. – Думаешь, я считаю, что тебя никто не может пожелать?

Он делает резкий шаг вперед, перехватывая мое запястье прямо поверх рукава.

Наклонившись ко мне, он сжимает мою руку так сильно, что становится почти больно, и когда он заговаривает снова, это звучит не громче низкого рокота:

– Воротит меня вовсе не от тебя. Меня воротит от самого себя. Потому что я увидел тебя – и захотел. – Он тычет пальцем себе в грудь. – Потому что это далеко не первый раз, когда мне безумно хочется намотать твои кудри на руку. Продегустировать языком тот дан, что между твоих грудей, и отведать этот прекрасный рот, который у тебя вечно не закрывается. Потому что ты совсем не похожа на ту женщину, которую я рассчитывал здесь встретить. Ты умна и остра на язык. Прекрасна настолько же, насколько сильна, и почему-то, несмотря на все выпавшие на твою долю ужасы, ты черт побери стоишь на ногах.

Он резко останавливается, трет лоб, а затем поворачивается и встречается со мной взглядом. Глаза его полны того, что я могу описать лишь как абсолютное опустошение.

– Ты стала жгучим пламенем на моей коже, с каждым днем разгорающимся все сильнее, пожирающим весь кислород на своем пути, поглощающим все, к чему ты прикасаешься. Каждую фибру моего существа, пока мой разум не способен вместить ничего, кроме тебя. Я едва могу дышать рядом с тобой из-за того, как сильно тебя хочу. Вот почему ты увидела отвращение на моем лице. Потому что меня прислали сюда убить тебя. Потому что я должен тебя убить. А вместо этого я хочу тебя сильнее, чем тот воздух, которого не могу вдохнуть.

Мой пульс стучит в ушах, заглушая все, кроме Бреннена. Его гнев и отчаяние. Я словно замерла, будто напрочь разучилась двигаться.

Он хочет меня.

Меня.

Грудь сжимает, внутри распускается что-то опасное. Неведомая мне нужда. Тоска по тому, чтобы на тебя так смотрели вечно. Быть желанной для такого мужчины.

Нет, не для такого мужчины. Только для него.

Он поднимает руку, и я вижу его ладонь, покрытую шрамами, исчерченную черными линиями.

– До чего же я слабовольный человек, – его голос трескается, в каждом слоге слышится поражение, – раз я все еще хочу тебя, даже когда у меня нет выбора, кроме как оборвать твою жизнь.

Слезы щиплют глаза, в то время как мне приходится плотно сдвинуть ноги, чтобы хоть немного унять зуд, нарастающий между ними.

– Я же говорила, все в порядке. Я знаю, что ты должен меня убить. Я не стану пытаться это изменить. Но, – я сглатываю. – Но пока не пришло время закончить то, зачем ты сюда пришел, ты можешь позволить себе хотеть меня тоже.

Эти слова кажутся опасными едва слетают с губ, уносясь прочь обрывками, словно семена одуванчика на ветру, но забирать их назад уже слишком поздно.

Он отступает так, будто я его обожгла.

– Ты ничего не понимаешь, – с болью в голосе произносит он. – Если я собираюсь… – он осекается, его челюсть напрягается. – Мне нужно тебя ненавидеть, но я не могу. Я не ненавижу.

Его признание бьет прямо в сердце, отзываясь глубокой скорбью по той битве, которую он ведет ради того, что считает правильным. Слезы щиплют глаза, размывая его очертания.

– Тогда не надо, – шепчу я.

Он закрывает глаза, качает головой и опускается у костра. Я следую за ним, кладу руку ему на рукав, умоляя прислушаться ко мне через прикосновение.

– Если тебе суждено убить меня, пусть так. Этого я и хотела, Бреннен – покоя. В конце концов, ты избавишь меня от мучений.

Эти слова должны звучать тяжеловесно, но это не так. Прошло немало времени с тех пор, как мысль о смерти пугала меня сильнее, чем мысль жить вечно, но теперь я чувствую, как этот страх подбирается к моему сердцу.

– Ты мог бы избавить меня от мучений и сейчас, – говорю я, одновременно и храбрая, и до смерти напуганная тем, что произношу это вслух.

Он не отвечает, его грудь вздымается, а взгляд по-прежнему прикован к моей руке, словно это прикосновение одновременно и слишком сильное, и недостаточное. Но что-то в его глазах подсказывает мне, что он хочет сказать больше. Что он сдерживается.

Мое сердце сжимается от той войны, что он явно ведет внутри себя, и я придвигаюсь ближе.

– Прошло очень, очень много времени с тех пор, как кто-то смотрел на меня с чем-то иным, кроме ненависти и отвращения. И столько же – с тех пор, как меня касались с чем-то кроме гнева.

Я подсаживаюсь еще ближе, когда он не отвечает – теперь мое колено почти касается его бедра, и он смотрит на этот дюйм пространства между нами.

– Тебе не нужно ненавидеть себя за то, что ты чувствуешь. За твой оброк. Или за то, что хочешь меня. – Краска заливает мою шею, и мне приходится отвести взгляд, боясь, что если я увижу, как крепится его решимость ненавидеть меня, это меня уничтожит. – Ведь даже зная, что тебе предстоит сделать, я тоже тебя хочу.

Он закрывает глаза, его дыхание сбивается.

– Тебе действительно больше века не касались иначе как со злобой? – хрипло спрашивает он.

Я не отвечаю. Мне и не нужно. Я знаю, что было в том дневнике, который он читал – все подробности того, какими способами люди пытались меня убить. И это даже не половина правды.

Его рука поднимается, расстояние между его ладонью и моей щекой сокращается почти до нуля, словно он готов наплевать на все и коснуться меня. У меня перехватывает дыхание, сердце колотится, но его пальцы сжимаются в тугой кулак. Медленно выдохнув, Бреннен качает головой.

Он полностью убирает руку, подбирает с земли свою деревяшку и сжимает ее в кулаке, словно ему нужно ухватиться хоть за что-нибудь – за что угодно, кроме меня.

И это ранит больнее, чем все, что было написано в том дневнике.

56 БРЕННЕН

Мой член пульсирует. Меня раздирает такая больная ломота, но я отказываюсь идти в палатку, даже если все, чего мне сейчас хочется, – взять себя за плоть и облегчить это давление. Я опускаю голову на руки, заставляя себя вообразить лицо Марсайли. Вытравить из памяти огненные кудри Беа, заменив их светлыми волосами. Серо-глазные с карими.

Потому что как я могу так предавать ее память? Как я могу позволять себе такие мысли?

Дело не в том, что, по моему мнению, Марсайли стала бы упрекать меня за чувства к другой. Я уверен: она хотела бы, чтобы я был счастлив. Хотела бы, чтобы я познал все то, что могут предложить жизнь и любовь.

Но не с ней. Даже если Беа не желала того, что сотворила.

Я вонзаю нож в свою деревяшку, но не могу сосредоточиться, срезая слишком большой кусок с крыла.

Ветер поднимается, и Беа отрывается от рисования палочкой на грязи, всматриваясь в реку в ожидании одежды, которая скоро должна приплыть. Мы больше не проронили ни слова, и от этого молчания меня едва ли не выворачивает наизнанку. От позы, полной поражения. От боли в ее глазах.

Я не могу заставить себя не смотреть, когда она поднимается, идет к реке и принимает в хрупкие ладони платье. Она цепенеет, а я выпрямляюсь, когда она извлекает из кармана что-то похожее на несколько связанных вместе палочек. Беа поднимает их к свету, поворачивая то так, то эдак.

– Что это? – спрашиваю я, заглядывая ей через плечо.

Она делает глубокий вдох, прежде чем ответить, словно собираясь с духом.

– Думаю, это «Seun a’ chaorainn». Рябиновый оберег. – Глаза Беа сужаются, и она вглядывается в туман Загробного мира.

– Рябиновый оберег? – переспрашиваю я, и она кивает.

– Древняя рунная магия. Три рябиновые ветки с кусочком кости, привязанным нитью из рябиновых ягод, укрепленные даном, чтобы отгонять духов.

Я придвигаюсь ближе, разглядывая крошечный дан, вырезанный на палочках. Я не спрашиваю, откуда ей это известно. Это магия, такая же незаконная, как заклинания из книги Гарольда, но мне уже плевать.

Беа водит пальцами по узлам веток, склонив голову.

– Принесешь длинную палку? Такую, чтобы можно было воткнуть ее в речное дно? И есть ли у тебя бечевка?

Она наконец встречается со мной взглядом, и я едва не вздрагиваю от темных кругов под ее глазами.

– Да, – отзываюсь я, спешно направляясь к палатке за припасами, радуясь, что могу хоть чем-то ей помочь. Если я не способен предложить ей то, чего она действительно хочет, то по крайней мере могу выручить, когда это необходимо.

Когда я возвращаюсь, Беа заходит в реку так далеко, насколько позволяет цепь, оставаясь всего в нескольких футах от чернильного тумана Загробного мира.

До меня доходит догадка.

– Думаешь, он удержит души внизу? – спрашиваю я.

Она не смотрит на меня.

– Думаешь, сработает?

Я вглядываюсь в темную пелену, пораженный ее гениальностью.

– Не знаю, но попытаться стоит.

Она кивает, протягивая руку, и Беа роняет оберег в мою ладонь. Я прохожу мимо нее, останавливаясь меньше чем в футе от чернильной темноты. Она не тянется ко мне так, как к ней, но я все равно действую осторожно, стараясь не касаться ее, пока крепко вонзаю палку в речное дно. Убедившись, что течению не свалить ветку, я привязываю к ней оберег.

Яркая красная нить резко выделяется на фоне черноты Загробного мира, и от этого зрелища по спине бегут мурашки.

Беа окликает меня с самого конца своей цепи.

– Если ночью мы услышим их крики боли… Если я ошибаюсь насчет того, что они спят там внизу, и после захода солнца они не смогут выбраться, ты снимешь его?

– Ты хочешь, чтобы они бродили здесь? – спрашиваю я, поворачиваясь к ней и приподнимая брови.

Она сцепляет руки в замок.

– Нет. Не хочу. Но я не хочу, чтобы они были в ловушке. Я знаю, каково это – не иметь возможности отправиться туда, куда хочешь. Я не желаю такой участи этим душам.

Ей слова заставляют меня захотеть ее еще сильнее. Она готова жить в страхе и чувствовать боль мертвых, страдать, лишь бы эти души не мучились.

– Хорошо, – бросаю я, возвращаясь к Беа вброд.

Она напрягается, когда я касаюсь ладонью ее поясницы. Это прикосновение случайно. Не осознанный выбор, но я все равно не могу отстранить руку, пока она благополучно не выбирается на берег.

Контакт мимолетен, но он обжигает мою ладонь, а клятвенный оброк вспыхивает резкой болью. Даже когда боль утихает, покалывание остается, и по коже потрескивает энергия.

Я трясу рукой, возвращаясь к костру, и переворачиваю кабана, чтобы дожарить его с другой стороны, словно ничего не произошло. Словно этого дня никогда не было.

57 БРЕННЕН

Беа и я стоим лицом к Загробному миру, пока последние лучи света исчезают за хребтом, а луна просвечивает сквозь туман.

Закрыв глаза, я прислушиваюсь, активируя свой дан слуха. И тут замечаю, что Беа не дышит. Я не улавливаю шороха ее вдохов и выдохов, но отчетливо слышу бешеный стук ее сердца.

– Кажется, это работает, – произношу я. Беа резко кивает, но не похоже, чтобы она была в этом убеждена. Она остается у костра еще долго после наступления темноты, и я присоединяюсь к ней, не в силах даже представить себе, что оставлю ее здесь одну.

Мы молчим, но мое возбуждение от созерцания ее днем никуда не исчезает.

Беа то и дело поднимает взгляд к небу, но каждые несколько минут ее глаза устремляются в сторону Загробного мира – я думаю, она прислушивается, выжидая души, удостоверяясь, что не слышит их. И по мере того как идут часы, ее тревога, похоже, утихает. Снова – я поражаюсь этому – Беа нашла способ решить одну из наших многочисленных проблем.

Я пытаюсь сосредоточиться на резьбе по дереву, но каждые несколько секунд мой взгляд соскальзывает на нее, на ее мягкие черты, подсвеченные отблесками костра. Ночью она становится почти что еще прекраснее. Ее длинные ресницы оставляют тени на щеках, то же делают и пухлые губы, а веснушки в лунном свете кажутся на бледной коже еще заметнее.

Она встречается со мной взглядом, и я жду, что она отвернется, но она этого не делает. Она выдерживает мой взгляд, и напряжение в груди и внизу живота только нарастает.

– Ты пялишься, – говорит она, уголки ее губ приподнимаются, а щеки розовеют, и боже, от этого кровь еще сильнее приливает к паху. Какая-то часть ее печали, кажется, рассеялась, и я ловлю себя на мысли, что благодарен ей за возвращение к ее обычной привычке поддразнивать меня.

– Ничего подобного, – отмахиваюсь я, глядя на свою птицу.

– Я бы не возражала, если бы и так, – бросает она, и кончики ее ушей окрашиваются в розовый цвет.

Я сжимаю губы, силой отводя взгляд от ее лица. Он падает на ее цепь, и желудок скручивает узлом.

– Я еще не нашла способа сбежать, если ты проверяешь именно это, – поддразнивает она, а я глухо мычу, потому что сейчас уже почти готов пожелать, чтобы она это сделала. Если бы она исчезла, я бы не смог ее убить. Я мог бы побежать к своей семье, уничтожить их даны посвящения и залечь на дно, защищая их до тех пор, пока Верховная Богиня не пришла бы за мной. Сберегло бы это их от гибели от руки Каратель? Будь я в этом уверен хоть на секунду, я бы сделал это не задумываясь. Верховная Богиня может забрать мою душу. Сейчас мне, пожалуй, уже плевать.

Она смотрит на птицу у меня в руке, склонив голову.

– Если я жаворонок… то какой птицей был бы ты? Малиновкой? – спрашивает она.

– Я не птица, – отвечаю я, и Беа откидывается назад, оценивающе разглядывая меня.

– Кто же ты тогда? – интересуется она. Я делаю еще один срез ножом.

– Я волк, – бросаю я, и она смеется. По-настоящему смеется надо мной.

– Не стоит приписывать себе лишнего, о ужасный волк. Ты еще не причинил мне вреда.

Я замираю.

– Но причиню.

Она издает неопределенный звук, теребя край платья.

– По-моему, ты только языком треплешь. Ты хочешь меня, но сидишь по другую сторону костра. Ты собираешься меня убить, но палец о палец не ударил, чтобы лишить меня жизни. Напротив, как ты сам заметил, ты ее спас.

– Вообще-то нет, – ворчу я, и она снова смеется.

– Ты ведешь себя так, будто все это просто, – говорю я, не сводя глаз с поделки, хотя все мое внимание приковано к ней.

– Разве нет? – спрашивает она, но я игнорирую ее вопрос. У меня нет на него ответа. Особенно когда я знаю, что не пытался учиться убивать ее так, как следовало бы.

Она вздыхает в ответ на мое молчание.

– По-моему, это по-человечески, – продолжает она, – желать того, чего желать не положено. Оказаться между молотом и наковальней. Это не делает тебя плохим человеком.

И снова я ничего не отвечаю.

– Ты хороший человек, – произносит она.

– Я не такой, – огрызаюсь я, резким движением ножа отрывая крыло от деревянной птицы. Стиснув зубы, я бросаю его в костер, и в ночное небо взлетает сноп искр.

Она подбирает другой кусок дерева и бросает мне.

– Такой. Ты не сможешь меня переубедить, – говорит она, и я едва не рычу от ее попыток доказать мне, что я не мерзок из-за собственных желаний. – Ты помогал мне больше раз, чем я могу сосчитать. Даже когда ненавидел меня.

И вдруг до меня доходит, почему ее печаль отступила.

Она убедила себя, что сможет заставить меня увидеть полутона.

Но здесь нет никаких полутонов.

– Ты должна меня бояться, – говорю я тише, уже скорее предупреждая, чем угрожая. Или, может, это мольба – мне нужно, чтобы она боялась меня, потому что я не уверен, что смогу сдержаться, если она продолжит говорить о моих желаниях.

Ее дыхание становится поверхностным, но она качает головой.

– Что ж, я не боюсь.

Мое сердце пропускает удар, и я замираю, зависнув рукой над куском дерева. Как она может не бояться, когда я стану ее погибелью? Когда я причиню ей боль.

Я бросаю дерево и уверенным шагом подхожу к ней. Я беру ее за руку, направляя ее ладонь к своему паху – достаточно медленно, чтобы при желании она могла легко отстраниться.

Она не отстраняется.

Ее пальцы касаются меня поверх килта, а губы приоткрываются в безмолвном «о».

Это зрелище – приоткрытые губы – почти доводит меня до безумия. Под ее рукой я тверд как камень, пульсирую от желания, но в ее глазах нет ни унции страха. Только голод.

Она встречается со мной взглядом.

– Я по-прежнему тебя не боюсь, – шепчет она, и я опускаюсь перед ней на колени. Ее рыжие волосы щекочут мне лицо, меня окутывает запах можжевельника, и от этого я возбуждаюсь еще сильнее – до невозможной, болезненной дрожи.

– Если бы ты знала, что́ я думал сделать с тобой, – мой голос падает до низкого шепота, – какие образы проносились у меня в голове весь день, ты бы боялась.

Ее щеки вспыхивают, но она не отводит взгляд, и черт побери, это проникает под самую кожу. Это ошибка, всё до единого. Сближаться так сильно. Позволять ей трогать меня – и при этом не иметь возможности отнять ее руку.

– И что же ты думал со мной сделать? – шепчет она, и мой член дергается. Это вызов, но мягкий.

Хорошо. Может, если она узнает точно, чего жаждет мое тело, она наконец почувствует страх, который и должна испытывать. Она обязана, ведь это? Пересечение этой черты? Погубит нас обоих. Как она этого не понимает?

Я опускаю подбородок, присаживаясь перед ней на корточки и подаваясь вперед так близко, что мой нос оказывается всего в нескольких дюймах от ее носа.

– Я думал о том, чтобы раздвинуть тебе ноги, обнажить тебя подо мной и пировать тобой, пока не насыщусь. А я – очень, – мой голос густеет, превращаясь почти в рычание, – очень голодный мужчина.

Она сжимает колени, а ее глаза вспыхивают от жара.

– Что еще?

Ее дыхание обжигает мое лицо подаюсь навстречу.

– Я представлял, как прижимаю тебя к земле, как беру тебя так жестко, что ты кричишь. Так нежно, что ты плачешь. И всеми способами между ними. Заставляя тебя забыть твое имя. Твое проклятие. Это замученное существование, в котором ты живешь. Входя в тебя снова и снова, пока твое сладкое, влажное тепло не сожмет меня изнутри. И даже тогда я бы не дал тебе передышки. Я бы продолжал дальше, глубже и грубее, пока не выжег бы себя в твоем теле на вечность.

Ее рот приоткрывается, дыхание сбивается.

– Думаешь, это меня пугает? – спрашивает она.

– Должно бы, – отвечаю я.

– Ни капельки. Ты меня не пугаешь, Бреннен. Ничуть.

Она поднимается, отряхивает юбку и направляется к палатке. Возле самого входа она останавливается и бросает через плечо:

– Даже если ты на самом деле хочешь сделать все это, ты не сможешь. Я бы не позволила тебе прикоснуться ко мне снова. Не тогда, когда это лишит тебя магии. Не тогда, когда мы понятия не имеем, с чем столкнемся, и она тебе еще понадобится. Так что можешь простить себя, Бреннен, за то, что возжелал монстра.

И я отчетливо понимаю: она видит меня насквозь, до самых потаенных глубин души.

Она грустно улыбается и исчезает внутри.

Мне хочется сделать это прямо сейчас. Достать член и найти хоть какое-то облегчение от этого мучения, лишь бы остановить безумие, бурлящее в голове. Я не могу думать. Едва могу дышать. Потому что это уже не просто желание – это острая необходимость. Неукротимая, всепоглощающая и совершенно не знающая пощады жажда.

И все же я не позволяю себе разрядку. Так нельзя. Особенно пока на мне висит невыполненный долг.