Текст книги "Прачка на краю реки (ЛП)"

Автор книги: Меган Шейд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 34 страниц)

14 БРЕННЕН

Звук падающих камней преследует меня даже во сне – бесконечный круговорот мучений, пока на рассвете лучи наконец не пробиваются сквозь долину. Я пытаюсь заснуть, несмотря на пробивающийся в палатку свет: мне нужен отдых, чтобы сохранить ясность ума, но все без толку. Тяжело вздохнув, я поднимаюсь, одеваюсь и наскоро завтракаю фруктами и вяленым мясом. Позже я наверняка загляну в таверну за горячей едой, но пока и этого хватит.

Я едва удостаиваю Прачку мимолетным взглядом, когда отправляться на обход долины, проверяя каждый оберег, чтобы убедиться: магия под ними все еще пульсирует. Я задерживаюсь у последнего защитного знака – вырезанного символа, окрашенного в глубокий багровый цвет. Он вибрирует под моими пальцами, тепло разливается по ладони, заставляя кровать в груди отойти тупой болью.

– Странно, – бормочу я про себя, поворачивая назад к лагерю, и тут до меня доносится голос.

– An diabhal dubh ort! An diabhal dubh ort! Чтоб тебя забрал черный дьявол!

Это детский голос, и внутри меня мгновенно вспыхивает тревога. Забыв про последний оберег, я со всех ног бросаюсь обратно к Прачке. Если она причиняет вред ребенку… я даже не могу додумать эту мысль.

Но когда я вылетаю к реке, картина сквозь ветви деревьев открывается совсем не такая, какой представлялась. Прачка не нападает на ребенка. Это он нападает на нее, а она сжимается от страха.

– Чтоб тебя забрал черный дьявол!

Проклятия, которые мальчишка швыряет в адрес Прачки, звучат неестественно из детского рта. С виду он сущий ангел – со светлыми кудряшками и румяными щеками, – но от его ругательств покраснели бы даже бывалые вояки. И тем не менее он без запинки повторяет их снова и снова, брызжа ненавистью в каждом слоге.

Я мог бы попытаться оправдать мальчика, зная, что его наверняка подбил на это кто-то постарше – бросил вызов на спор, подпитавшись вековыми слухами о злодеяниях Прачки.

Это продолжается лишь до тех пор, пока они не оказываются полностью у меня на виду. Бешеная ярость мгновенно вскипает в венах, пронзая тело помимо моей воли, и мышцы реагируют быстрее, чем мозг успевает осознать происходящее.

Прачка сидит на берегу, скорчившись в максимально тесный комок. Из рассечения на ее руке сочится кровь, а на коже расцветают синяки от ударов камнями, которые мальчишка швыряет вовсе не куда попало.

В нее.

Булыжники размером с кулак с тошнотворным звуком врезаются в ее плоть снова и снова. И при этом Прачка даже не пытается дать отпор.

Голова закрыта испачканными руками, и даже не видя лица, я по содрогающимся плечам понимаю, что она плачет. Да и как иначе? Боль должна быть невыносимой. Прежде чем я успеваю толком обдумать происходящее, я спрыгиваю с Сейбл, и из моего горла вырывается рычание.

– Прекрати, – шиплю я, и даже для меня самого в этом голосе звучит неожиданная ярость. Мой дар страха вспыхивает на загривке, глаза мальчика расширяются от ужаса, и камни вываливаются из его рук.

Я делаю шаг к ребенку, кудри падают ему на карие глаза. Его ладони испачканы в грязи, а на ключице чернеет знак силы. В груди поднимается бешенство. Камни, брошенные обычной рукой, причиняют боль, но с добавлением магии силы? Это должно быть невыносимо. Я перевожу взгляд на его запястье, где на меня смотрит знак посвящения Измерителя.

– Ты смеешь использовать дар, дарованный Меасайром, во зло? – выплевываю я, хватая его за воротник рубашки и поднимая так, чтобы он встретился со мной взглядом. – Во имя Судеб, какого черта ты творишь?! – Мальчик отталкивается, пытаясь вырваться, но мой собственный дар стойкости прочно удерживает меня на месте, а хватка остается железной.

– Ты хоть понимаешь, что натворил? – спрашиваю я. – Каковы будут последствия твоей глупости?

– Она монстр! – выкрикивает он. – Она заслужила! Я вообще-то пришел помочь тебе! – От этих слов у меня перед глазами появляется красная пелена.

– Я не просил о помощи. А что насчет того, кто умрет из-за того, что ты видел ее лицо? Они тоже заслужили? – бросаю я, хотя сам до конца не уверен, правдива ли эта часть проклятия. Интуиция подсказывает, что нет. Едва ли Каллех отправила бы меня сюда, если бы из-за каждого взгляда на нее погибал невинный человек. Даже если бы это было так, она наверняка предупредила бы меня. Но сельчане истово в это верят, поэтому я все равно выплевываю эти слова, добиваясь, чтобы каждое из них попало в цель.

Лицо мальчика мгновенно белеет.

– Говори. Что происходит, когда ты смотришь на Прачку? – Заставить его произнести это вслух – вполне заслуженное наказание.

– Умирает кто-то из тех, кого ты любишь, – хрипит он, и в его глазах набухают слезы.

– Ты об этом не подумал? Даже не прикинул, к чему это приведет? – Я швыряю его на землю с такой силой, что ботинок слетает с ноги и катится в воду. Краем глаза я кошусь на Прачку. Она не сдвинулась с места, но подняла голову и внимательно смотрит на меня. Глаза покраснели, дыхание тяжелое, руки и лицо измазаны грязью. Из разбитой губы сочится кровь, и новая волна ярости прокатывается по моим костям.

Это злость не на нее. Это ярость при виде того, что я ненавижу больше всего – боли, причиняемой ради забавы, страха или мести, будто этому ребенку причитается фунт плоти и крови за ее прошлые грехи.

У кого-кого, а у меня есть все основания ненавидеть ее. И я убью ее, это правда. Но сделаю это быстро. И уж точно не стану пытать ее меж тем просто ради садистского удовольствия.

– Прости, – шепчет мальчик, и мой взгляд резко возвращается к нему. Он смотрится на Прачку. – Честно, прости. Пожалуйста, не убивай никого. Я не думал. Я просто…

Мальчик уже вовсю ревет, по его лицу текут крупные, безобразные слезы, из носа течет сопля.

Выражение лица Прачки смягчается.

– Никто не умрет из-за того, что ты видел меня, – тихо, почти ласково произносит она, и вся та крупица сочувствия, что во мне шевельнулась к ней секунду назад, испаряется без следа.

Потому что она врет. Она просто не может говорить правду. Она убаюкивает ребенка ложным чувством безопасности. В этом я уверен насквозь.

Ни один человек в здравом уме не станет столь милосердным к тому, кто только что так жестоко набросился на него, и я не верю ей ни на секунду.

Мальчик пытается подняться, но поскальзывается на камне и заваливается навзничь прямо в воду. Течение здесь быстрое, и оно мгновенно подхватывает его, унося прочь прежде, чем он успевает найти опору под ногами.

Я бросаюсь следом, выискивая место поглубже, чтобы нырнуть, но не успеваю: Прачка срывается с места и сама бросается в воду. Мальчик кричит, захлебываясь, но Беа не успевает перехватить его, а когда цепь натягивается, она испускает крик боли.

– Помогите! – вопит мальчик, и Прачка изо всех сил бьет ногами по воде, словно отчаянно пытаясь спасти ребенка, который только что проявил к ней такую жестокость. Я бросаюсь за ними в реку, активируя дар скорости. Он оживает на моей руке от одной лишь мысли. Обжигающий жар придает мне сил, и я добираюсь до мальчишки всего за пару грехов, в шаге от черной дымки и обрыва в Загробный мир.

Мальчик вовсю рыдает, и в моих руках он кажется таким крошечным, что я почти чувствую вину за всю силу обрушившегося на него гнева. Ничто из этого не было правильным. Дети не должны быть способны на такую жестокость. Не должны даже знать, что она существует.

И уж точно им нечего делать рядом с Прачкой.

У мальчика стучат зубы, пока я вытаскиваю его на берег, его уставшие ручонки цепляются за мою шею, а из горла вырываются всхлипывания.

– Мне жаль! Мне так жаль!

– Не переживай. Ты в порядке, – говорю я, ступая на сушу. Мальчик дрожит, и я смотрю на небо – солнце уже клонится к закату. Прачка выбирается из воды следом, обхватив себя руками за талию, ее губы почти посинели.

– Тебе нужно отвести его домой. Он замерзнет, – говорит она, и ее собственные зубы тоже выбивают дробь.

– Простите, – снова плачет мальчик, на этот раз глядя Прачке прямо в глаза. – Только не убивайте никого. Пожалуйста.

Она одаряет его мягкой улыбкой.

– Я не такая злая, как думают люди. Это всего лишь сказка. Можешь смотреть на меня сколько угодно, ничего плохого не случится. Клянусь тебе.

Я слышу в ее словах искренность, непоколебимую решимость.

Но что еще важнее – я осознаю, что мой дар правды не подал ни единого сигнала о лжи за весь этот разговор.

Либо Прачка говорит чистую правду, либо она куда более коварна, чем я мог себе представить.

– Иди, – бросает она.

Я киваю ей, не зная, что и сказать, даже если бы мог выдавить хоть слово. Я прижимаю мальчика ближе к себе.

– Пойдем-ка домой… – осекаюсь я. – Как тебя зовут, парень?

– Билли, – отвечает он, стуча зубами.

– Что ж, пошли, Билли.

Он кивает, уткнувшись мне в шею.

– Знаешь, что странно? – производит он, постепенно успокаиваясь, пока я несу его обратно к деревне. – Кажется, я ей верю. Что она никого не обидит.

Я каменею, крепче сжимая объятия, но молчу. Мне не хочется пугать ребенка, поэтому я позволяю ему верить, будто Прачка вовсе не монстр. Дети вообще верят во всякую чепуху.

Но я эту ошибку не повторю.

15 БЕА

Каждый рваный вдох отзывается острой болью. Правые ребра простреливает при малейшем движении, и я гадаю, сломаны они или просто сильно ушиблены. По крайней мере, тяжесть ненависти Бреннена немного утихает, пока он исчезает среди сосен вместе с мальчишкой.

Впервые с момента его появления его презрение не кажется направленным исключительно на меня. Он был так зол на ребенка. Слишком зол, пожалуй. Это же всего лишь малец, и он вел себя так только потому, что научился этому у кого-то другого. Дети не рождаются с подобной жестокостью в сердце.

Но Бреннен, казалось, даже не задумался о том, почему ребенок так себя повел. Он просто отреагировал, ведя себя так, будто нападение мальчика на меня было личным оскорблением в его адрес. Неужели все дело в том, что он здесь ради моей охраны? Если он воспринимает мои побои как собственный провал, это многое бы объяснило. Это сошлось бы с тем, как он отреагировал, когда я заговорила о причиняемой мне боли.

Нет чести в том, чтобы нападать на женщину в кандалах, – говорил он. Если я причиню тебе вред, то лишь потому, что ты не оставишь мне выбора.

Возможно ли, что Диденар на самом деле человек чести? Тот, кто не жаждет власти? Я и не думала, что такие люди существуют.

Я качаю головой, и боль в ребрах и спине становится невыносимой. Сейчас мне не разгадать мотивы Бреннена. Не тогда, когда я едва могу дышать.

Медленно и осторожно, насколько это возможно, я подползаю к лежанке, прикусив губу, чтобы сдержать рвущийся наружу крик. Я все еще насквозь мокрая, но это сейчас наименьшая из моих забот. Вода рано или поздно высохнет, а вот эта боль будет утихать гораздо дольше.

Лолли ревет, когда я поворачиваюсь на левый бок, и боль немного отступает, стоить мне замереть. Я поднимаю глаза к небу: там переливается пламя. Сегодня она зла.

Похоже, сегодня злы все.

Она скрывается за горизонтом, и я снова смотрю на реку, опуская пальцы в воду.

– Пожалуйста, – шепчу я, – только не смерти в этот раз.

Вода идет рябью, лаская кожу, и я надеюсь, что это ее способ принять мою просьбу.

Я закрываю глаза, во второй раз за последние дни оценивая свои увечья. Если ребра приняли на себя основной удар, то губа опухла, а на затылке красуется шишка размером с гусиное яйцо. Рука пульсирует, как и точка на пояснице. Мальчишка швырял камни на удивление сильно – даже для взрослого. Дар силы, – говорил Бреннен. Но еще хуже были слова, которые он мне бросал.

Оскорбления, напоминающие, что меня презирает все королевство. И вовсе не только те, кто приходит к реке, охваченные отчаянием и горем.

Все.

Это ранит сильнее, чем побитое тело, – осознание того, что я никогда ничего не смогу изменить в том, что они обо мне думают. Моя легенда будет только расти, а настоящая я, до последнего кусочка, перестанет существовать вовсе. Сколько пройдет времени, прежде чем я забуду саму себя? Прежде чем затеряюсь в собственном разуме и в той самой легенде, что меня определяет?

Ветер усиливается, река шарахается от моей руки, словно стыдясь собственной лжи, и слезы жгут глаза. Я больше не могу сдерживать крик, когда невидимые руки швыряют меня на колени.

Мое тело обмякает, но магия проклятия удерживает меня в вертикальном положении, и на этот раз я даже благодарна силе, подчиняющейся собственной воле. По крайней мере, мне не приходится тратить крохи оставшихся сил, чтобы держаться на коленях.

Вода ледяная, когда я опускаю в нее руки, и меня пробирает дрожь.

В воздухе отчетливо падает аромат болотного мирта, и река окрашивается в бурый цвет от поднятой со дна грязи. Мир кренится, и вдруг боль исчезает. Я делаю глубокий, полный вдох, зрение проясняется, а головокружение отступает.

Я оказываюсь в освещенной свечами таверне. Посетители вокруг уже изрядно выпили и горланят веселую песню, взмывая вверх поднятые стаканы. Мелодия скребет по краю памяти, но я никак не могу припомнить, где слышала ее раньше.

Сними-ка пальтишко и у двери постой.

Есть место за столом для песен и для нас с тобой.

Ночь не спешит уходить, дверь отперта.

И здесь никто не считает твои года.

В кружках вино, а в стаканах – эль.

Забудь о грехах, что в прошлом звенели словно метель.

Пусть жизнь коротка, но молчать не спеши.

Песню это запой от души.

За барной стойкой стоит женщина, ее бледные щеки раскраснелись, а глаза сияют, пока она поет. Мужчина наклоняется к ней, улыбаясь, когда она протягивает ему выпивку. Он расплачивается поцелуем, и мое сердце сжимается от тоски по такой простой и чистой жизни. По легкости их любви. Что бы я отдала хотя бы за кроху чего-то подобного?

Мелодия переходит в припев, и они оба подхватывают песню, их глаза блестят, когда они поднимают бокалы.

Песня не скажет, когда ей придет конец.

Пока ты поешь, зацветет новый венец.

Мы надеялись, ждали всю ночь напролет.

Последний куплет до тебя не дойдет.

Я отрываю взгляд от парочки, оглядывая комнату. Должна же быть причина, почему я здесь. Почему у меня эти видения, но какая? В тусклом свете трудно что-либо разобрать, однако ничего необычного не бросается в глаза. Меня кто-то толкает в спину, и я успеваю ухватиться за спинку стула.

– Простите, мисс, – говорит мужчина, и я замираю. Это подсказка? Он тот, кто умрет?

– Сударь, – произношу я, и собственный голос звучит хрипло.

– Да, дочка? – отзывается он, и хотя я уже догадывалась по прошлому видению, что меня смогут увидеть, все равно испытываю удивление. Мое сердце надламывается от тепла и доброты в его голосе. Если бы мы встретились у реки, эта доброта наверняка исчезла бы без следа.

– Будьте осторожны сегодня вечером, – говорю я.

Он хмурит брови, делая шаг вперед, словно хочет расспросить меня подробнее, но сцена тает, и мир снова кренится. Голова идет кругом, и в следующее мгновение я снова оказываюсь у реки.

Боль возвращается с ослепляющей вспышкой, я пытаюсь лечь, но проклятие не позволяет мне этого сделать. Агония пронизывает каждую рану с такой чудовищной силой, что меня начинает тошнить. Меня судорожно рвет всухю, желудок давно пуст, но магия не дает мне ни секунды на передышку. Она давит на кожу, тяжелая и неотступная, направляя мои руки к плывущим по течению лохмотьям, и я перестаю сопротивляться.

Сквозь пелену толстых слез на глазах я едва различаю мокрую ткань – и дело не только в боли от увечий, но и в жгучем коктейле из растерянности и стыда. Эти видения кажутся неправильными. Я чувствую это каждой косточкой, так почему же меня снова и снова затягивает в них, и почему я никак не могу остановить то, что происходит?

Неужели всё именно так, как я думала? Неужели Каратель пытает меня, показывая чужую жизнь и радость перед тем, как заставить стирать их одежду? Хочет ткнуть меня носом в то, чего я лишена, запертая здесь, вдали от остального мира?

Или же за этим стоит нечто совсем иное? Должна ли я предпринять что-то, чтобы предотвратить эти смерти, которые ощущаются столь несправедливыми? Неужели это проверка? Быть может, это моя епитимья, чтобы Судья рассудил меня по справедливости и даровал моему загробному миру покой? Наверное, если мне удастся оборвать эти видения – спасти людей, которым не суждено умереть, – меня простят.

Я цепляюсь за эту надежду, шаря по карманам и заканчивая стирку, крепко зажмурившись, чтобы не видеть доказательств моего провала – того, что я не смогла спасти того мужчину.

Когда я выпускаю вещи из рук, магия отступает, и я валюсь назад на берег. Мой стон боли эхом разносится по лощине при падении, но я едва слышу его сквозь мелодию песни, все еще звенящую в ушах.

16 БЕА

Камень холодит щеку, пока я смотрю, как успокаивается река. Запах торфа и болотного мирта слабеет, и муть оседает обратно на речное дно.

Что-то темное покачивается на мелководье, и я тянусь, чтобы схватить это. Даже боль не в силах помешать мне попытаться собрать осколки заклинания.

Предмет холодный и скользкий – сломанный ботинок, подошва которого отошла от тканевой основы. Кожа потрепана, судя по нескольким рядам перешитых стежков, это была вещь с чужого плеча.

В памяти всплывает образ обуви Билли, слетевшей с его ноги при падении, и тупая боль за мальчика отзывается под грудиной.

Именно это я подумала, когда впервые увидела ребенка, появившегося в долине с ненавистью в глазах. Что он всего лишь заблудший мальчишка, ищущий способ отвлечься от голодного желудка – ощущение, которое мне слишком хорошо знакомо. Прошли уже недели с тех пор, как мне удавалось поймать хоть какую-то рыбу, и я питаюсь лишь ягодами да водой.

Его одежда была потертой, прохудившейся, а щеки – впалыми. Меня мутит при мысли о том, как Судьбы купаются в роскоши в своих золоченых чертогах, в то время как в том самом королевстве, которое они якобы любят, голодают дети.

Я морщусь, отползая обратно к лежанке и прикусывая губу, чтобы не закричать от боли. Уходят минуты на то, чтобы выровнять дыхание и успокоить сердцебиение, но наконец боль притупляется настолько, что я могу поднять руку и развязать узкую полоску кожи, стягивавшую мои непокорные волосы.

Подняв лунообразный камень, который служит мне подушкой, я шарю пальцами по мягкому торфу в поисках иглы. Когда-то мне казалось, что это дар богинь, найденный между камнями у кромки воды. Вероятно, из тех времен, когда это место еще не стало моей тюрьмой, а женщины приходили стирать и чинить одежду на этот берег. Когда-то я была одной из них – болтала подругами, смеялась, выполняя повседневные хлопоты, и делала вид, будто проплывающая мимо одежда не предвещает чью-то скорую гибель. Воспоминание колет пальцы занозой – тупой, но неотступной болью. Если бы все могло оставаться прежним…

Я вдеваю тонкую полоску в иголку и принимаюсь за мальчишеский ботинок. Кожа сухая, она хрустит под острием, но шов каким-то чудом держится, и я невольно задумываюсь: не поделился ли бы Бреннен капелькой масла из своего фонаря, чтобы смягчить ее?

Бреннен.

От одного упоминания его имени по спине пробегает дрожь – то ли от страха, то ли от странного трепета. Я не могу выбросить из головы то, как он остановил избиение без малейших колебаний. Я знаю, дело наверняка вовсе не во мне, но это снова заставляет гадать, через что ему пришлось пройти, раз вид насилия вызывает у него столь животную реакцию. И все же он вступил в Диденар – решил служить Карательу, самой безжалостной из Судеб.

– Что ты делаешь? – Грубый голос царапает затылок – Бреннен. Я каменею. Сердце начинает учащенно биться, пока он уверенным, влажным шагом обходит меня, вглядываясь в иглу в моих руках.

– Откуда это у тебя? – резко бросает он, сжав губы в тонкую линию.

Даже сквозь пронизывающую все тело боль на моих губах играет ухмылка из-за проскользнувшего в его глазах недоверия.

Отлично. Пусть гадает, где я ее раздобыла. Этой иглы при мне не было, когда вчера он обыскивал мое тело, а его бесцеремонные руки касались мест, к которым он не имел права приказывать. Хотя… не заставит ли это его обыскивать тщательнее? Не вздумает ли он заглянуть под мою подушку?

Мысль об этом слишком пугает, чтобы даже допускать ее, но я не хочу, чтобы он видел мой страх.

– Зачем тебе? – спрашиваю я, добавляя в голос нотку насмешки. – Боишься, что я завалю тебя швейной иглой?

Он не отвечает, держа руку на рукояти меча и останавливаясь прямо у меня за спиной. – Ты чинишь детскую обувь, – произносит он это как утверждение, и в его голосе слышится неверие.

– Отличное наблюдение. Неудивительно, что ты дослужился до Ан-Арда, – бросаю я, не давая ему ничего лишнего. Кажется, он даже не замечает моего подкола.

– Это мальчика?

Я слегка приподнимаю ботинок, показывая его.

– Угу.

Несколько долгих ударов сердца проходят в тишине, но я чувствую, как он убирает руку с пояса.

Его брови сдвигаются в очевидном замешательстве.

– Почему? – спрашивает он. Слово звучит вовсе не гневно или насмешливо, а искренне озадаченно, и я беру пару секунд на раздумья, прикидывая, сколько именно ему стоит рассказать. Мне даже нравится, как сильно он меня опасается. Это привносит в его присутствие здесь такую иронию, от которой становится почти терпимо. Разве рассказ о моих истинных намерениях заставит его решить, что ему нечего от меня бояться? Что я не так опасна, как он считает?

А может, это придаст мне человечности в его глазах? Если он перестанет меня бояться, то, пожалуй, захочет вести со мной настоящие беседы. Это было бы куда увлекательнее, чем наблюдать за его страхом.

Надежда вспыхивает в груди при этой мысли. Может, мне удастся уговорить его рассказать мне истории? О том, что произошло в королевстве за последнее столетие, чего я лишилась. Это явно предпочтительнее, чем коротать время, вырисовывая в грязи полузабытый дар или бросая камешки в воду в тысячный раз.

Значит, честность.

– Думаю, у его семьи за душой гроша нет, – говорю я, не сводя глаз с ботинка, пока провожу иглу туда и обратно.

Я чувствую, как его взгляд перемещается с обуви на мою спину, и мне стоит невероятных усилий не вздрогнуть от того, как этот взгляд прожигает мою кожу.

– Не притворяйся, будто тебе есть дело до ребенка.

Его слова – прямой удар под дых, еще одна пощечина в дополнение к моему и без того избитому телу.

– Я и не притворяюсь, – отзываюсь я, сохраняя в голосе легкость и изо всех сил стараясь казаться равнодушной к его словесному выпаду.

Он выдыхает с досадой.

– Ты знаешь этого паренька? Он уже бывал здесь? – Я не могу разобрать, что кроется в его тоне на этот раз. Злость? Замешательство?

– Нет. Дети не заглядывали сюда уже очень, очень давно.

– Тогда с чего бы тебе знать о благосостоянии его семьи?

Я оказалась права. Каждое слово пропитано злостью, но теперь она звучит тяжелее, смешавшись с острой досадой.

Я поворачиваюсь, встречая его стальной взгляд.

– Его одежда была совсем истертой. Ты разве не заметил, какая она тонкая? А в глазах читался голод. И этот ботинок, – я снова поднимаю его, показывая задник, где дыру прикрывала заплатка из тартана, – он на размер меньше и явно сношен не одной парой детских ног.

Его челюсть дергается, и он чуть откидывает голову назад, глядя на меня так, будто у меня выросла вторая пара рук.

– Но… почему ты его чинишь?

Я останавливаюсь, и тоска скручивает ребра. На этот раз не из-за мальчика, а потому что становится очевидно: этот мужчина не просто меня боится. Сама мысль о том, что мне может быть не все равно на чужого ребенка, кажется ему невозможной.

Я выпрямляю спину.

– Я не настолько монстр, чтобы не переживать, если у ребенка пустой желудок. Если у него замерзнут ноги без обуви. Если у его семьи нет денег на теплую одежду или еду, то на что они купят ему новые ботинки? – спрашиваю я, в последний раз протыкая кожу иглой и завязывая узел. Остается еще с палец длиной полоски, и я смотрю на нее с вожделением. Кто знает, когда теперь удастся найти хоть что-то, чем можно связать мои пряди.

Он качает головой, выхватывая ботинок из моей руки и заставляя меня посмотреть ему в глаза.

– Нет. Я имею в виду – после того, что он с тобой сделал. С чего бы тебе ему помогать?

Я выдерживаю его взгляд, надеясь, что он разглядит мою искренность, ведь внезапно мысль о том, что хотя бы один человек в этом королевстве увидит во мне нечто большее, чем убийцу, опьяняет.

– Он ребенок, – говорю я. – Я знаю, кто я есть – или по крайней мере, кем меня считают люди. Но мальчик просто вел себя так, как его научили. Это не его вина, и не его вина, что его семья бедствует. – Я тянусь вперед, выхватываю ботинок обратно и подбираю камень. Может, удастся срезать оставшуюся кожу? Там как раз хватит длины, думаю я, но камень оказывается недостаточно острым, чтобы прорезать плотный материал.

Бреннен делает шаг вперед и присаживается на корточки. Он вытягивает из ножен кинжал на поясе, и вопреки воле я вздрагиваю.

Он замирает, давая мне время понять его намерения, а затем – так медленно, словно я дикое животное, которое он боится спугнуть, – забирает ботинок и срезает лишнюю кожу. Он возвращает его мне, и этот простой жест заставляет защипать глаза.

Неужели сработало? Неужели честность в отношении моих истинных намерений заставила его, если не проникнуться жалостью к моему положению, то хотя бы осознать, что во мне нет никакой угрозы?

– Спасибо, – говорю я, смахивая слезу ладонью, пока он не заметил. Я откашливаюсь. – Отнесешь его ему? Ботинок?

Он колеблется долгую секунду, теребя лоб, а затем кивает.

– Спасибо, – повторяю я.

Он собирается повернуться, но останавливается, протягивая руку.

– Иглу, – требует он.

Я сжимаю костяную иглу в кулаке, и сердце падает в пятки – не только потому, что она мне жизненно необходима, но и потому, что становится ясно: моя искренность ничего не изменила.

– Мне не сбежать с одной швейной иглой, – сжимаю я ее еще крепче. – И если ты не собираешься покупать мне новую одежду, придется латать то, что есть.

Он молча стоит перед лицом, непоколебимый, продолжая держать руку раскрытой.

Я вглядываюсь в шрам, пересекающий его ладонь – морщинистый и багровый. Черные линии тянутся от раны, словно яд, просачивающийся сквозь кровь.

На мгновение мне хочется спросить его об этом, но его тяжелый, немигающий взгляд заставляет слова замерзнуть на языке.

– Прачка, – произносит он. Это приказ, и я с скрипом стискиваю зубы. Его взгляд тверд, челюсти с каждой секундой сжимаются все сильнее.

– Меня зовут Беа, – бросаю я, роняя иглу ему на ладонь. Он игнорирует меня, ловко пряча ее в карман. Разочарование горьким комком оседает в желудке. Как теперь латать платье?

Он решительно направляется к лесу, движения его уверенны и целенаправленны. Ткань на руках натягивается, когда он отправляет в рот два пальца и свистит – всего через пару секунд из деревьев выныривает его прекрасная вороная кобыла.

Бреннен взбирается в седло, разворачивая ее прочь от меня. Я едва слышу его голос, когда он бросает напоследок:

– Если тебе нужно что-то зашить, можешь попросить иглу.

Он пускает кобылу в ход, шенкелями призывая к галопу, и хотя внешне я сохраняю непроницаемое выражение лица, внутри расцветает победная улыбка.

Пусть крошечная уступка, но все же это победа.