Текст книги "Прачка на краю реки (ЛП)"
Автор книги: Меган Шейд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 34 страниц)
На его лице отражается искренний шок: широко раскрытые глаза и приоткрытый рот выдают его удивление не меньше моего.
– Ты действительно не знала, – произносит он почти беззвучно.
– Нет, – шепчу я едва слышно. – Ты хочешь сказать, что Ткачиха пыталась? Что она пыталась убить меня, но у нее не вышло?
Он изучает меня, вглядываясь в каждый дюйм моего лица, словно выискивая малейший намек на ложь.
– Да, – наконец произносит он, и его челюсть напрягается.
Мои легкие сжимаются, дыхание становится поверхностным. Мне начинает казаться, будто меня заживо погребают под толщей земли: приходит жуткое осознание, что меня прокляли здесь не потому, что Судьбы желали вечных мук для моего наказания, а просто потому, что они не смогли меня убить.
– Вот зачем я здесь, – продолжает он. – Узнать, почему тебя нельзя прикончить. Исправить это…
– И убить меня, – заканчиваю я за него.
Эти слова вызывают странный, болезненный толчок в крови. Я хочу мирного конца. Но смерть от острия его меча – это худшее, чего можно пожелать.
Я отмахиваюсь от этой мысли.
– Я ничего не знаю ни о каких нитях. Я же говорила: Ткачиха просто издевается надо мной своими видениями.
Его брови сходятся на переносице.
– Нет, не думаю, что дело в этом. Если бы она знала, что ты покидаешь эту долину, пусть даже в мыслях… – он поднимается на ноги, и его гнев превращается в прагматичное стремление разложить всю информацию по полочкам, убрать каждую деталь в нужную коробочку. – Как ты покидаешь долину? Как тебе удалось очутиться в доме Бетти и при этом остаться здесь? И как ты умудрилась принести оттуда фотографию?
Я смотрю на портрет в его руках. Лучше бы я вообще не трогала его – не теперь, когда из-за этого он снова начал во мне сомневаться. Хотя в одном он прав. Ткачихе бы не понравилось, что я ускользаю из этой цепи пусть даже на несколько минут. Что меня угостили хлебом. Проявили доброту.
Неужели моя цель – спасать этих людей до того, как они умрут? В этом ли смысл видений? Должно быть, да. Способ доказать, что мое сердце действительно изменилось.
– Я не знаю. Я не понимаю, как я могу находиться здесь и в то же время в другом месте, как они могут меня видеть или как я могу взаимодействовать с их миром. Но видения стали повторяться всё чаще. Вода мутнеет, реку начинает штормить, и меня уносит прочь. Раньше я никогда не могла взаимодействовать с теми, кого видела. По крайней мере, не так. Не дольше нескольких секунд. Обычно меня возвращало назад так быстро, что я просто не успевала ничем им помочь.
Бреннен трет лоб, глядя на портрет.
– Ты уверена, что она умрет?
Я киваю, и вина снова режет по живому. Если моя задача – спасать их, значит, я опять потерпела поражение.
– Если ее душа еще не внизу, то скоро окажется там. Стоит появиться одеждам, времени почти не остается.
Плечи Бреннена распрямляются, маска самообладания возвращается на его лицо.
– Я прослежу, чтобы это вернулось к ее сестре.
Он делает шаг к своей палатке, но останавливается. Его кадык дергается, выдавая брешь в напускном равнодушии.
– Как это случится?
– Я не знаю, – качаю головой я. – Я не вижу их смертей, но, кажется, это может быть пожар. Ничего другого, что могло бы ее убить, я там не заметила.
К моему удивлению, он не уходит в палатку, а возвращается и садится рядом, на этот раз чуть ближе. Его взгляд скользит по моей коже, и сердце начинает биться чаще. Он всматривается в мое лицо так пристально, будто считает мои веснушки.
– Расскажешь еще? О видениях? – спрашивает он, и меня снова поражает то, как он просит об информации, а не требует ее.
Я делаю глубокий вдох, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли в кучу.
– Видения… они другие. Обычно, когда я стираю одежды умирающих, в моей голове всплывает лицо, и я точно знаю, как этот человек погибнет. Но когда река гневается и меня уносит, я больше не здесь. Я оказываюсь в чьем-то доме или в таверне. На холме. Я никогда не вижу чью-то смерть. Я не вижу горя. Я вижу жизнь и счастье.
Он смотрит на огонь, взвешивая каждое слово.
– Бетти была счастлива перед смертью?
Я приподнимаю брови, удивленная тем, что его интересует не только логика видений и то, как они могут помочь ему в его миссии.
– Да. Очень.
Бреннен рассеянно кивает, но мысли его явно витают где-то далеко.
– Она как раз пекла пирог.
Бреннен тихо хмыкает.
– На нее похоже.
Он встречается со мной взглядом.
– Пусть Хранитель приветствует ее.
Я перевожу взгляд на Загробный мир, вглядываясь в иссиня-черную мглу. Туман клубится сильнее обычного, снова словно бы тревожась.
– Пусть Хранитель приветствует ее, – повторяю я за ним, опуская пальцы в воду и касаясь груди.
Меня пробирает дрожь, но благодаря дану тепла это уже не от холода.
32 БРЕННЕН
Температура продолжает падать, воздух становится холоднее с каждым часом. Я подбрасываю в костёр ещё дров, поднося руки так близко к пламени, что они вполне могут обжигаться. Я бы всё равно не почувствовал. Они онемели ещё несколько часов назад.
Беа наблюдает за мной весь день. Каждые несколько минут её взгляд цепляется за мою кожу, словно игла.
– Тебе стоит переставить палатку ближе, – наконец произносит она, склонив голову.
Я сжимаю зубы, но вовсе не потому, что подозреваю её в каком-то коварном плане убить меня и бежать. Просто в этой ситуации – как и во всех прочих – я должен всё контролировать. Но вместо этого я сижу здесь, лишённый дана тепла, и у меня нет ни малейшего способа это исправить.
– Ветер подует оттуда. – Она указывает вверх по течению. – Ты мог бы поставить её прямо здесь. – Она хлопает ладонью по мху под собой. – Положи спальный мешок у костра и оставь полог открытым. Палатка защитит от ветра, а спереди будет греть огонь. Это твой лучший шанс не замёрзнуть. – Она протягивает руки к языкам пламени, хотя ей это уже почти не нужно – точная моя копия.
– Дан не даст тебе замёрзнуть окончательно, но если станет ещё холоднее, ты всё равно почувствуешь стужу, – говорю я. Она поднимает глаза, её лицо озаряет мягкая улыбка, и у меня в груди неприятно сжимается.
– Мне ещё никогда не было так тепло за последние сто лет, – отвечает она, её щеки порозовели, а глаза сияют.
Уголки моих губ начинают приподниматься – её радость от того, что она больше не мёрзнет, заразительна, но я тут же возвращаю лицу бесстрастное выражение. Она поднимается на ноги.
– Давай. Передвигай палатку.
Она хлопает в ладоши, принимая нарочито суровый вид.
Я внутренне ощетиниваюсь на этот приказ, хмурюсь, но в глубине души понимаю, что она права. Без костра я действительно могу околеть, а моя палатка стоит слишком далеко от огня – и от Беи, – чтобы от неё была хоть какая-то польза.
– А где будешь спать ты?
– Если ты расположишься здесь, – она указывает на верхнюю границу своего ложа, – у меня останется место в ногах. Я справлюсь. Завтра наберу ещё мху, сделаю его шире. Даже позволю тебе помочь мне.
Сама мысль о том, что она будет спать на трёхфутовом лоскутке земли на холоде, пока у меня в паре шагов есть мягкая постель, вызывает во мне глухое беспокойство. Пленница она или нет, а это неправильно. Словно я дразню её тем, чего у неё быть не может.
– Со мной всё будет в порядке, – повторяет она, словно прочитав мои мысли. – А вот ты, – она бросает на меня многозначительный взгляд, – не обладаешь даном бессмертия. И даном тепла тоже. Этот холод убьет тебя. И дальше ночью станет только хуже. В ближайшие недели будет ещё холоднее.
Я вздрагиваю от этой перспективы. Долина удерживает ледяную сырость каким-то неестественным образом. Здесь намного холоднее, чем дома или даже чуть дальше в лесу у Дальбазаила. Мое дыхание вырывается облачками пара, и, несмотря на несколько накинутых на плечи одеял, зубы отстукивают чечётку.
Она отходит в сторону, освобождая место и указывая на свой ковёр из мха.
– Давай, – командует она. – Сделай это, пока меня не заставили постирать твою одежду раньше времени.
– А ты бы правда расстроилась, если бы пришлось? – ворчу я, поднимаясь на ноги. В конце концов, я сам говорил ей, что пришёл сюда убить её.
Она вздыхает и встречается со мной взглядом. В её глазах проступает такая печаль и такая честность, что у меня по коже бегут мурашки. Светло-серо-голубые радужки искрятся в отблесках огня, пронзая меня насквозь.
– Да. Расстроилась бы. Я и так причинила слишком много страданий. Мне вовсе не улыбается смотреть, как от них страдают другие – особенно если я могу это предотвратить. Вставай. Пошли, – говорит она так, будто только что не предложила поделиться своим уютом ради моего спасения, и махнула рукой в сторону палатки.
Я снова ощетиниваюсь на этот властный тон, но ворча подчиняюсь. У меня просто нет веского довода, чтобы отказаться.
Впрочем, у меня нет и ответа на вопрос, почему из-за ее предложения мне вдруг хочется найти побольше дров и построить для нее нормальное убежище. Чувство, в котором мне совсем не хочется копаться. Она ведь забрала мои даны, так с какой стати мне трястись над ее комфортом?
Переставить палатку удается быстро. Я ставлю ее именно там, где она подсказала: так, чтобы полог перекрывал ветер со стороны верховья и закрывал чуть больше половины ее постели из мха. Беа помогает мне устроить вещи внутри, а ее тяжелая цепь гулко позвякивает о металлические дуги. Кожа вокруг лодыжки покраснела и воспалилась от постоянного движения, и по спине пробегает неприятный холодок. Может, принести ей еще ивы? Кора поможет снять боль.
Мой походный мешок соскальзывает с импровизированного стола, прерывая мысли, и содержимое разлетается по полу: рыболовные крючки, кожаные ремешки, вяленое мясо и горсть монет. Она молча подбирает каждую вещицу, внимательно разглядывает их, прежде чем бережно сложить обратно в сумку.
Должно быть, она не видела таких простых вещей уже много лет, и на секунду у меня мелькает мысль отдать ей что-нибудь в знак благодарности за помощь.
– Так-то лучше, – хлопает она в ладоши, и ее лицо лучится довольством.
Она права. Разница в температуре поразительная. Жар от костра заполняет палатку почти мгновенно, а плотный брезент отсекает ледяной сквозняк. Я укладываю спальный мешок ближе к огню и набрасываю сверху пару одеял.
Беа одаривает меня робкой улыбкой, заправляя прядь волос за ухо, пока я обустраиваюсь внутри. Я прочищаю гордость, чувствуя, как в груди неприятно сжимается. Она выглядит такой гордой своей идеей, искренне счастливой оттого, что теперь мне будет тепло. И я снова не могу связать воедино образ той, что погубила столько жизней, с этой девушкой. Пусть даже всё это делали ее руки… Все, что я видел от нее здесь – доброта и самоотверженность. Эти две женщины просто не могут быть одним человеком.
И тем не менее – это она.
Мне нельзя об этом забывать.
– Тогда сладких снов, – бросает она вдруг смущенно, переступая через мой мешок. Она ложится на оставшийся клочок самодельной постели, кладет голову на тот самый камень, что служит ей подушкой, и сворачивается калачиком.
Мощный порыв ветра заставляет каркас палатки заскрипеть, завывание снаружи нарастает, и я напрягаюсь.
Ветер не стихает, и против собственной воли я бросаю взгляд на нее.
Она обхватила колени руками, плечи сгорблены, голова опущена – будто силой одной лишь воли пытается удержать остатки тепла. У костра она кажется совсем крошечной. Беззащитной.
Я сжимаю челюсти, перекатываюсь на спину и натягиваю одеяло повыше до самого подбородка. Пытаюсь заглушить голос совести. Эта Прачка видала виды и похуже, причем без всякого дана. Справится. Если температура упадет еще сильнее, а ветер не утихнет, ей, конечно, придется померзнуть, но умереть она все равно не умрет, да и костер у нее есть. То, чего у нее отроду не было.
Еще один порыв яростно бьет по брезентовым стенкам.
Каким-то шестым чувством я ощущаю, как она вздрагивает от холода, даже не глядя в ее сторону.
– Черт побери, – вырывается у меня, и я перекатываюсь на другой бок, спиной к ней. Ее тепло – или его отсутствие – меня не касается. В указаниях Ткачихи не было ни слова о том, чтобы «отыскать способ прикончить Прачку, но убедиться, что убийце при этом тепло и комфортно».
Очередной порыв ветра едва не гасит костер, унося раскаленные угольки во тьму ночи. Я чувствую, как спасительный жар покидает меня, и все тело каменеет.
Нет. Я не встану. Я не потеряю то крошечное тепло, что еще теплится подо мной под одеялами.
Ветер снова взвывает, еще яростнее.
– Побереги меня Судьбы, – шиплю я, сбрасывая с себя одеяло и хватая другое, прежде чем успеваю передумать.
Беа вздрагивает, когда я набрасываю сукно ей на плечи. Ее глаза распахиваются от неожиданности, губы приоткрываются, но я не даю ей заговорить. Мне не нужны ее благодарности или признательность.
Потому что я не должен этого делать. Мне плевать, холодно ей или нет.
– Просто возьми, – рявкаю я. – И на этот раз оставь себе.
Я вкладываю в голос как можно больше властности, заставляя его звучать как приказ и добавляя в каждое слово достаточно яда, чтобы она уловила скрытое предостережение. Я не хочу, чтобы она спорила или благодарила меня. Не желаю продлевать этот момент слабости ни на секунду. У меня входит в привычку раздавать ей одеяла, и я не хочу разбираться в причинах.
– Ладно. Т…
– Спокойной ночи, – резко бросаю я, обрубая любые разговоры.
В ее глазах на мгновение мелькает боль, когда я отворачиваюсь, но мне все равно. Не может быть иначе. Я поступил так, как велит моя честь. Как поступил бы любой порядочный мужчина, не более того.
Я рывком натягиваю одеяла на плечи, кутаюсь поплотнее, чтобы задушить на корню любые мысли о том, почему меня вообще волнует ее холод, и пытаюсь уснуть.
Но покоя нет. Я ворочаюсь с боку на бок, а в желудке оседает уже совсем другая тяжесть. Куда худшая, чем вина за замерзающую Бею, потому что – как ни больно в этом признаваться – я не могу отрицать: Прачка вызывает у меня отклик. И дело не только в той ярости, с которой я сюда явился, хотя она все еще тлеет на дне души.
Дело в сочувствии. В жалости. В эмоциях, которых человек, убивший Марсайли – или кого-либо еще, – абсолютно не заслуживает.
И все же, как я ни стараюсь, вытравить их не получается.
Жалость смешивается с яростью. Отвращение грызет изнутри. Память о Марсайли заслуживает большего.
Я закрываю глаза, мысленно умоляя обет на ладони вспыхнуть. Заставить меня почувствовать ту спасительную боль, что вновь разожжет жажду мести, но ничего не происходит. Пустота издевается надо мной, и прежде чем я успеваю осознать это, рука сама тянется к кинжалу. Я сажусь, уставившись в темноту, где у костра спит Прачка. В полумраке ее толком не разглядеть – голову тоже укутало одеялом, – но это неважно. Она там. Объект моей мести.
Я ей ничего не должен, и об этом нельзя забывать.
Я полосую лезвием по старому рубцу, знаменующему нерушимый обет, шепча беззвучное извинение Марсайли, пока острая боль пронзает ладонь. Этот укол жжения успокаивает бешеный стук сердца, возвращая опору под ноги. Я дал этот обет не просто так. И слишком хорошо знал, чем грозит его невыполнение.
Я могу сочувствовать женщине за пологом моей палатки, но как иначе? Я человек чести, а она – сломанная душа. Красивая, но сломанная.
Быть может, за век наказания она и изменилась, но это не меняет того, что мне предстоит сделать.
Я не нарушу свой обет.
Я не могу его нарушить.
33 БРЕННЕН
Я выбираюсь из палатки на рассвете с окрепшей решимостью. Последние дни я явно запустил свои обязанности и перестал собирать информацию. Боль и свидетельства чужих страданий позволили отвлечь меня от главной цели – от моего обета, который теперь должен измениться.
Если я собираюсь покончить с Прачкой – а я сделаю это, – мне необходимо понять, как именно она изменила свою нить. Почему она убила Марсайли и ее родных? Я больше не позволю ей скрывать от меня причины ее наказания.
Ведь именно за этим я сюда и пришел. Именно ради этого я потратил шесть лет на ее поиски, и я обязан самому себе и Марсайли заставить ее во всем признаться: и в том, что она сотворила, и в том, почему.
Свежий шрам на ладони саднит, когда я сжимаю флягу и делаю глоток. Я упиваюсь этой болью, цепляюсь за нее и прячу это жжение глубоко в груди. Это ровно то, что было мне нужно. Физическое напоминание о том, зачем я здесь и что я должен сделать. Напоминание об агонии, которую принесла мне Прачка.
Я поворачиваюсь, готовый потребовать ответов, но каменею, едва заметив ее. Жжение в шраме сменяется глухой болью, которая расползается по всей ладони; вид ее действует на меня так же, как сильный нажим на старый, глубокий си ушиб. Она сидит у костра и рисует на влажной земле. Крошечные крупинки грязи прилипли к щекам и застряли среди веснушек – судя по всему, она была настолько поглощена рисунком, что даже не заметила брызг. В лучах утреннего солнца она выглядит прекрасной, а ее растрепавшиеся рыжие волосы заплетены в свободную косу, хотя выбившиеся пряди небрежно обрамляют лицо.
Я ненавижу себя за эту мысль, но она приходит сама собой, обрушиваясь на меня, словно неистовый, внезапный порыв ветра. За ее ухо засунут яркий фиолетовый болотный цветок, и когда она поднимает на меня глаза, ее взгляд теплеет, а вокруг уголков глаз собираются лучики морщинок. Она улыбается, но улыбка тут же сползает с ее лица, стоить ей заметить мою окровавленную руку.
– Что случилось? – спрашивает Беа, поднимаясь на ноги и протягивая руку, чтобы рассмотреть свежий порез. Я напрягаюсь, и она замирает на месте, но ее глаза полны такого искреннего участия, будто она сама чувствует эту боль.
– Ничего.
Ее брови хмурятся.
– У меня осталась кора ивы…
– Нет.
Я сцепляю зубы. Мне нужна эта боль. Она необходима, чтобы заглушить ее неожиданную доброту. Ее красоту.
Это слово вновь всплывает в голове из ниоткуда, и я широко растопыриваю пальцы, намеренно натягивая кожу на шраме. Корочка трескается, между пальцами просачивается кровь и капает на речной берег, а по стянутой линии расползается новая волна боли.
Ее брови снова сходятся от тревоги.
– У меня есть и повязки, – продолжает она. Ее слова выбивают меня из колеи, подтачивая решимость, которую я только что укрепил, и грозят расколоть ее вдребезги. Она снова проявляет заботу. – Волки…
– Я не боюсь волков, – почти рычу я, опуская подбородок.
Она сглатывает, сузив глаза. Вина грозит вырваться наружу из того тайника, куда я загнал ее вчера вечером, но я безжалостно давлю ее каблуком. Я не позволю себе чувствовать угрызения совести за свой гнев. Он праведен. Но что еще важнее – он оправдан.
– Почему ты сегодня такой злой? – нерешительно спрашивает она. – Если я сделала что-то не так…
Я стискиваю зубы. Если она сделала что-то не так… Она убила моих близких. Вот что она сделала.
Но она этого не помнит, – шепчет тихий голос в моей голове. Или помнит? Меня сводит с ума мысль о том, что я до сих пор толком не знаю, какими именно знаниями она обладает. Что она скрывает от меня намеренно.
Но я собираюсь это выяснить.
– Ты прекрасно знаешь, что натворила. И упорно молчишь об этом, – я встречаюсь с ней взглядом. – Я больше не могу так продолжать. Разговаривать с тобой так, будто ты не убийца. Делить с тобой один костер, зная, что твои руки обагрены пролитой кровью. Мне нужно, чтобы ты наконец рассказала, почему ты убила тех людей.
Мой голос звучит твердо, а вопрос задан расчетливо. Похоже, воспоминания о причинах ее убийств причиняют ей подлинный дискомфорт.
Может быть, если надавить сильнее, она сломается.
Она подтверждает мои догадки: зажмурившись, она морщится, а ее губы кривятся в болезненной гримасе.
– Сколько раз я должна повторять тебе одно и то же?
– В этом-то вся и проблема, – делаю я шаг вперед, а мой голос падает до сурового рокота. – Я знаю о произошедшем не больше, чем в тот самый день, когда явился к этой проклятой Судьбами реке. Ты не сказала мне ничего.
Она смотрит мне прямо в глаза, не отступая ни на дюйм.
– Ты тоже ничего не рассказываешь. С какой стати мне говорить тебе, почему я это сделала, если ты отказываешься объяснить, почему это имеет для тебя такое значение?
Я качаю головой. Не меня допрашивают. Не я должен давать кому-то ответы.
– Меня сюда отправили за информацией. Назови мне причину.
– Я не могу! – кричит она, зажимая уши руками и начиная раскачиваться из стороны в сторону.
– Да. Ты уже говорила это. Но почему? Почему не можешь? – настаиваю я, давя сильнее.
Я не отступлю. Не в этот раз.
Она качает головой, и по ее щеке скользит слеза.
– Ты не поймешь.
Я игнорирую то, как ее слезы завязывают узел в моем желудке, в то время как глубоко в груди вспыхивает искра надежды. Значит, причина все-таки есть.
– Тогда заставь меня понять! – я со злости швыряю флягу на землю, и от удара во все стороны разлетаются мелкие камешки.
Долина словно задерживает дыхание, замирает и сама Беа.
Я понижаю голос.
– Расскажи мне, почему ты их убила, – повторяю я с железной решимостью.
Сквозь очевидную боль она стискивает зубы.
– Пожалуйста, хватит, – умоляет она, шаря пальцами по земле, будто ищет за что ухватиться. За что-то, что вернет ей почву под ногами. – Перестань меня об этом спрашивать. Умоляю. Я не могу выворачивать себя наизнанку ради тебя. Неужели ты не видишь? – Она широко раскидывает руки, и ее лицо искажается от отчаяния. – Я не могу ковыряться в самых темных уголках своей души, продираться сквозь собственную боль только для того, чтобы ты обрел успокоение, нашел ответы или исполнил свой долг. Вот что ты со мной делаешь, когда спрашиваешь об этом. Ты причиняешь мне боль.
Тонкая струйка крови течет у нее из носа, и я замираю. Не только из-за крови – из-за ее слов.
– Беа, – произношу я, и ее имя ложится на горло осколком стекла.
Ее боль просачивается в меня, потому что я не такой. Я не тот, кто приносит людям страдания. И все же – разве она не заслуживает моих расспросов? Она утаивает ответы. То, что мне необходимо знать.
Жесткость в моем голосе пробивается сквозь ее страдания – ровно настолько, чтобы она снова посмотрела мне в глаза.
– Что ты чувствуешь, когда вспоминаешь тот день? – спрашиваю я.
Она сглатывает. Я выдерживаю ее взгляд и делаю шаг ближе.
– Прошу. Что происходит в твоей голове, когда ты думаешь об этом? – повторяю я, на этот раз намного мягче.
Она вытирает нос тыльной стороной ладони, а затем долго-долго смотрит на кровь, словно прошла целая вечность.
– Я слышу их крики, – шепчет она, избегая смотреть на меня. Ее рука начинает дрожать. – Их мольбы о помощи. Они царапают меня изнутри черепной коробки, давят на стенки, пока не начинает казаться, что голова сейчас треснет пополам.
Она поднимает на меня глаза.
– Я чувствую их боль, их кровь – горячую и липкую на своих руках, стекающую до самых локтей.
Мои пальцы сжимаются в кулаки при одном упоминании крови Марсайли, и я перевожу взгляд на ее руки. На то, как багровые пятна покрывают всю поверхность ее ладоней, тонкими ручейками поднимаясь по предплечьям.
– Ты ведешь себя так, будто тебя мучает сам факт их гибели.
– Так и есть! – вырывается у нее со злостью, и в голосе вспыхивает подлинный огонь. Огонь, который, как мне казалось, она не может подделать.
Я в отчаянии провожу рукой по лицу. Разве убийца может так раскаиваться? Разве собственное тело станет восставать против того, что он совершил?
– Но ты же убила их. Разве нет?
Воздух становится тяжелым, пока я жду ответа, и какая-то часть меня отчаянно надеется, что она все отрицает. Надеется, что это дикое недоразумение и мое внутреннее чутье меня не подвело. Что она действительно не способна на такое насилие. Что произошло что-то другое, способное объяснить весь тот ужас той ночи.
И все же… разве она не убивала раньше? Сто лет назад, когда оборвала жизни своего друга и своего возлюбленного?
– Да, – говорит она, и ее глаза наполняются слезами. – Я сделала это.
Моя надежда падает вниз, словно капля раскаленного железа, брошенная в воду, и тут же затвердевает комочком злости.
– Тогда скажи мне почему, – требую я резким голосом. – Скажи почему, и, может быть, я смогу понять. Может быть, я сумею тебе помочь.
– Я не могу… – ее голос срывается.
– Скажи мне хоть что-нибудь. Что ты хотела от этого получить? Как ты выбирала жертв? И как, черт возьми, тебе удалось выбраться из этой долины?
Ее взгляд метко цепляется за мои глаза, и она судорожно втягивает воздух.
– Если я кое-что тебе расскажу. Всего одну вещь – ты перестанешь меня истязать?
Я делаю вид, что размышляю над ее предложением, хотя на самом деле всё так и было задумано с самого начала. Этот план родился у меня вчера ночью долгими часами, когда сон не шел ко мне, а порез на ладони не переставая пульсировал. Если я не могу заставить ее признаться, почему она это совершила, возможно, мне удастся дожать ее в надежде вытянуть хоть какую-то крупицу информации, способную закрыть бреши в этой истории.
– На какое-то время, – отвечаю я, скрещивая руки на груди.
Она кивает, сжав зубы до белых желваков, и поднимает с земли камень. Покрутив его в пальцах, она исподлобья смотрит на меня.
– Ну? – подгоняю я.
Она приоткрывает рот, но тут же умолкает.
– Пожалуйста, присядь. Я не могу думать, когда ты нависаешь надо мной вот так. Ты такой… – она неопределенно взмахивает рукой, но не договаривает.
Какой такой? – проносится в голове. Сердитый? Грозный? Я даже не активировал свой дан ужаса. Она понятия не имеет, каким страшным я могу быть, если захочу.
– Ладно, – бросаю я и тяжело опускаюсь спиной на бревно.
Она оставляет камень в покое и начинает шарить по земле в поисках других. Набирает несколько штук и принимается выкладывать из них каменную пирамидку – каирн. Проходит несколько мгновений, прежде чем она вновь обретает дар речи: к тому моменту башенка из камней вырастает уже на семь уровней в высоту.
– До того как я убила тех людей, у меня не было цепи.
Предвкушение покалывает плечи. Одно-единственное предложение дает мне больше информации, чем я узнал за всё время пребывания здесь.
– У меня, конечно, были границы внутри этой долины, но простирались они гораздо дальше. Подойти к Загробному миру так близко, как сейчас, я не могла, зато мне разрешалось подниматься вон туда, за поворот, – она указывает вверх по течению. – Я могла углубляться в лес, до самого подножья каменистого хребта.
Я убираю каждое слово в свою мысленный закрома.
– Ты никогда не переступала границы?
Она усмехается.
– Я пыталась, но не могла. Они защищены чарами Судеб: даны вырезаны прямо на стволах ножами, обмакнутыми в мою собственную кровь. Кажется, это связывает мою жизненную силу с самой долиной – моя кровь пропитывает деревья, уходит в их корни и в саму землю. Я чувствовала эту связь каждый раз, когда подбиралась слишком близко к черте. И все равно это было чудесно, – произносит она с неожиданной тоской. – По сравнению с теперешним – во всяком случае. Моя постель была мягкой, полной мха, сколько смогла бы собрать. Я могла охотиться. Следовать за рыбой и смотреть, как птицы летают над лесом.
Она замолкает, а ее взгляд случайно падает на противоположный берег реки.
– Однажды разразилась буря. Ветер был такой силы, какой я отроду не видывала. Деревья вырывало с корнями и перебрасывало через всю реку. На одном из них держалась охранная руна. Я почувствовала это, когда граница рухнула. В груди что-то оборвалось, и в одно мгновение я оказалась свободна. Я не думала ни о чем. Не предполагала, что побег из долины обойдется мне так дорого. Что это приведет ко всему этому ужасу, – ее глаза стекленеют, когда она указывает на берег и тяжелую цепь.
– Барьеры, закрывающие Загробный мир, устояли, так что я нашла упавшее дерево и проскользнула через брешь. Угнала лошадь и мчалась вперед, пока не выбилась из сил. Я была так голодна и так боялась не найти укрытия. Думаю, в глубине души я знала, что от Судеб не убежать. Не навсегда, – она умолкает, обрывая фразу на полуслове.
– Что было дальше? – спрашиваю я тихо, стараясь не нарушить ее хрупкий транс.
Она закрывает глаза, и я гадаю, не слышит ли она сейчас те самые крики.
– Помню, как заснула, прислонившись к дереву. А потом – ничего. Ничего, пока в моей руке не оказался нож, а пальцы не обагрились кровью, когда я полоснула им по чьем-то горлу.
Мой пульс сбивается, во рту пересыхает.
– Ты сбежала не для того, чтобы кого-то убивать? – уточняю я.
Она морщится.
– Нет. Я никогда, ни за что не пожелала бы прервать чью-то жизнь. Но это не отменяет факта: я это сделала. Погубила столько людей. Я все еще чувствую спину той женщины прижатой к своей груди. Холод рукояти кинжала в руке, – она содрогается, и лицо ее бледнеет. – Резать горло совсем не так, как кажется со стороны. Это не гладко, требуется на удивление много сил. Это ощущение преследует меня по пятам. Я выронила кинжал, как только поняла, что натворила, и попыталась ей помочь, но было уже поздно.
Меня мутит от слов Беи. От ее описания того, каково это – оборвать не просто чью-то случайную жизнь, а жизнь Марсайли. В глазах начинает двоиться, в голове шумит, словно я бреду сквозь густой туман, окутавший проклятую долину.
– Ты не можешь объяснить, почему ты их убила, потому что сама не знаешь. Ты не помнишь, – эти слова срываются с губ скорее как утверждение, чем как вопрос, хриплым шепотом, обращенным почти к самому себе.
Может ли то, о чем она говорит, оказаться правдой? Неужели она действительно не выбирала ничьих смертей?
Сердце колотится в груди, оплетенное неизвестным мне доселе чувством. Не растерянность. И не сожаление со стыдом, а странная, удушающая смесь их всех, крепнущая с каждой секундой. И впервые с тех пор, как она забрала его, я жалею, что лишился своего дана правды.
– Но причина все-таки есть, – произносит она, обхватив себя руками за плечи, будто пытается удержать разваливающееся на части тело. – Что-то со мной не так, Бреннен. Я просто не понимаю что. Я никогда не хотела никому причинять боль. Никогда. И все же, стоило мне перестать быть привязанной к этой реке, как все именно так и случилось. Быть может, проклятие, сковавшее меня здесь, отравило мою душу. Или она была испорчена еще задолго до этого. Может быть, у побега с этих берегов куда более страшные последствия, чем говорили девы Судьбы.
– Вот почему ты жаждешь смерти, – произношу я срывающимся голосом, и она наконец поднимает на меня глаза, одаривая печальной улыбкой.
– Да. Именно так. Я же говорила: я не хочу никого ранить, и это чистая правда. Но я не хочу и оставаться здесь, проживая жизнь в вечном стыде, когда вина выедает меня изнутри. Никто не должен жить вечно. Вечно страдать. Мне бы хотелось думать, что перед уходом я сумею отдать свой долг Верховной Богине. И что там, в Загробном мире, я наконец обрету покой, которого мне никогда не сыскать здесь.
