Текст книги "Прачка на краю реки (ЛП)"

Автор книги: Меган Шейд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 34 страниц)

36 БЕА

Я просыпаюсь от глухого стона земли – от него волоски на руках встают дыбом. Раздается крик, плач, и мне кажется, будто кто-то зовет меня по имени.

Приподнявшись на локтях, я моргаю, прогоняя остатки сна. Снизу по течению доносится еще один стон.

– Эй? – кричу я, вскакивая на ноги. Я всматриваюсь во тьму, глаза с трудом привыкают к темноте после яркого зарева костра за спиной. – Здесь кто-то есть?

Загробный мир пульсирует, его ритм совпадает с бешеным стуком моего сердца. Сквозь туман проступает полоска черноты, еще более густая, чем ночная мгла.

– Помооогитеее…

Голос человеческий, но в то же время не совсем. Хриплый, полный боли, будто человек произносит эти слова на последнем дыхании, и этот звук вонзается мне в грудь острым ножом. Во мне не остается ни единой здравой мысли. Только чистый инстинкт: не прошло и секунды, как я уже в воде, пробираясь к тому месту, откуда доносился голос.

– Помооогите… – снова молит он.

– Я иду! – я делаю мощный рывок вперед, но не успеваю пройти и пары шагов, как цепь натягивается, и я падаю, чертыхаясь сквозь зубы. – Бреннен! – кричу я, с трудом поднимаясь.

Он выскакивает наружу меньше чем через секунду – глаза широко раскрыты, волосы растрепаны.

– Там кто-то есть. Они звали на помощь, но я не могу добраться! – В моем голосе звучит паника, близкая к истерике, потому что звуки стихли. Неужели мы уже опоздали?

Бреннен без раздумий бросается в воду.

– Где они?

– В тумане!

Бреннен сдергивает рубашку, мышцы на его спине перекатываются под кожей, когда он швыряет ее на сухую землю и ныряет в глубокую часть реки.

Добравшись до границы Загробного мира, он встает во весь рост, смещаясь в сторону и всматриваясь в черноту.

– Эй? – кричит он, но темное пятно уже исчезло. Река успокаивается, отступая. Он оборачивается ко мне.

– Клянусь, я слышала кого-то. Они были прямо здесь!

Он тратит еще минуту на поиски, подбираясь ближе к обрыву, скрытому черными тенями, и старается не касаться длинных тянущихся пальцев, пока вглядывается в темноту.

– Здесь никого нет, – наконец произносит он, не спеша возвращаясь к берегу.

– Думаешь, они сорвались вниз? – спрашиваю я, чувствуя, как сердце пропускает удар. Что сделал бы Хранитель, упади живая душа прямо к его вратам?

– Едва ли. Сегодня уровень воды низкий. Перед обрывом слишком мелко.

Я качаю головой, во рту пересыхает.

– Но я же слышала. Кто-то был там.

Бреннен подбирает рубашку и возвращается к палатке. Я иду следом, но он опускает полог, отрезая меня от себя. До слуха доносится шорох мокрой одежды, падающей на землю, и дыхание сбивается от осознания того, что он…

Я приковываю взгляд к костру, стараясь не представлять его обнаженные рельефные руки или то, как его торс сужается V-образным вырезом на бедрах. Какой у него подтянутый, рельефный живот.

Сердце начинает стучать еще быстрее, когда полог снова приподнимается.

– Если кто-то и был, то он уже мертв, – говорит он, совершенно не подозревая, какие мысли только что крутились у меня в голове. – Никто не переживает переход в Загробный мир. Хранитель прикончит их на месте, – добавляет он, отвечая на мой невысказанный вопрос.

Он протягивает руку, приглашая меня внутрь. На нем сухая одежда, но губы слегка посинели от холода. Я подкидываю в огонь еще несколько палочек, однако в палатку не захожу.

Он приподнимает бровь.

– Предпочитаешь промокнуть до нитки?

Я сжимаю губы и все же делаю робкий шаг внутрь, бросая взгляд в сторону реки. Там кто-то был. Я до сих пор чувствую это присутствие. Но еще сильнее я вдруг ощущаю расстояние между Бренненом и мной. Точнее, его отсутствие. Мое тело отказывается продвигаться вглубь палатки. Почему-то, несмотря на всю ту жуть, что таится во тьме снаружи, находиться с ним в этом тесном пространстве оказывается пугающе близко. Слишком близко.

– Я не хочу мочить твою постель.

Его взгляд падает на мое промокшее платье и замирает. Кожа начинает гореть от осознания происходящего: его глаза прикованы к ткани, облепившей грудь и обрисовывающей куда больше, чем мне хотелось бы. Мое дыхание становится чаще, движения груди под платьем вызывают волну мурашек на чувствительной коже. Его кадык судорожно дергается, и он резко отводит взгляд, словно обрывая мысль на полуслове. Потирая порез на ладони, он подходит к стопке одежды и начинает в ней копаться. Он едва ли смотрит, что выбирает, протягивает мне зеленую тунику с длинными рукавами и выходит из палатки, упорно избегая смотреть на меня.

Я так и стою в оцепенении. Он отдал мне свою рубашку. Новую, плотную рубашку, на которой нет ни пятен, ни грязи. Я подношу ее к носу, делаю глубокий вдох, и меня окутывает запах можжевельника, дыма и металла – запах Бреннена. Я улавливала его нотки на ветру, когда он стоял выше по течению, но вдыхать этот аромат вот так заставляет голову идти кругом. Ткань невероятно мягкая, и я трусь о нее щекой.

На мгновение в голове проносится образ Бреннена, облаченного в эту рубашку. Этот запах окутывает меня, потому что его руки обвивают меня вокруг. Потому что он…

Нет. Я мотаю головой, прогоняя эту мысль прочь. Почему я думаю о таком? Представляю, как он прикасается ко мне? Воспринимаю его не просто как долг? Почему сейчас, когда я не думала о мужчинах дольше, чем живут иные люди?

Дело лишь в его близости? В том, что рядом со мной уже несколько недель находится сильный мужчина, воин? Или в том, что он не просто воитель, а человек чести? Кто-то куда более глубокий, чем я могла себе представить за стеной ярости, с которой он сюда явился. Стеной, в которой я начинаю замечать трещины.

Я сглатываю, кивая сама себе. Должно быть, дело в этом. Бреннен – хороший человек, а я была лишена мужского внимания целый век. Реакция вполне естественная. По крайней мере, я пытаюсь в это верить.

Притворяясь, будто это вовсе не его одежда, я сбрасываю мокрое платье, натягиваю тунику и складываю свои вещи на кучу Бреннена. Туника оказывается мне страшно велика – комично просторная, она свисает до самых колен, и я стараюсь не думать о том, какими же мускулистыми должны быть его руки и грудь, чтобы заполнять ее так ладно.

Я пытаюсь отогнать эту мысль, но делать вид, будто вещи не его, больше не получается.

Дыхание становится поверхностным. Это слишком интимно. Несомненно интимно, и мои щеки вспыхивают, когда я откидываю полог палатки, возвращаюсь к своей постели и как можно быстрее забираюсь под одеяние. Я не смотрю на Бреннен, но чувствую его взгляд на себе, пока он возвращается в свое укрытие. В желудке все скручивается, но я игнорирую это, натягиваю одеяние на голову и вглядываюсь в Загробный мир, выискивая черное пятно, в существовании которого была так уверена.

Хотя бы что-то, что докажет: я не схожу с ума снова.

37 БЕА

Бреннен ушел за припасами, поэтому, как и в каждый другой раз, когда он покидал долину с тех пор, как перенес свою палатку ближе, я коротаю время, перебирая его вещи. Хотя свое оружие он по-прежнему прячет за полым бревном, вне досягаемости для меня, остальное имущество разбросано так, словно он все еще здесь. На его столе лежит недорезанная фигурка, небрежная стопка пергаментов и баночка с чернилами.

Из любопытства я пролистываю страницы. Это записи обо мне. Всё, что я говорила и делала, каталог бессмысленных поступков.

Я швыряю их обратно на дерево, закатывая глаза, и запускаю руки между аккуратно сложенными в углу одеялами – пусто. Шарю под его спальным мешком. В запасной одежде. Если у него и есть именной кулон, то он либо постоянно при нем, либо, что куда вероятнее, остался там, где его дом. Да и ничего похожего на нарушенное обещание мне отыскать не удается.

Лолли издает низкий рокот, и я выглядываю из палатки, ложась у костра. Сегодня она какая-то вялая. Почти ленивая. Летит длинными, плавными дугами, кружа над долиной. Ее присутствие стало для меня утешением, и даже Бреннен, кажется, к ней привык.

В памяти вспыхивает его образ – боль на лице, когда он пытался подобрать слова для письма сестре Бетти. Мне по-прежнему не слишком нравится его суровый нрав и частые вспышки гнева, но ненавидеть его становится всё труднее. Нельзя отрицать: он хороший, достойный человек. Тот, кто всегда старается поступать правильно. Я прекрасно понимаю, что ни одно его слово не облегчит боль Лиллиан, но, возможно, это помогло унять то, что терзает его самого. Я вспоминаю фотографию родителей Бетти и надеюсь, что Проводник привел ее прямиком к ним для воссоединения.

Я резко сажусь. Фотография. Как я могла забыть про фотографию?

Фотография, которую я принесла с собой.

Предвкушение обжигает кожу – опасные искры надежды.

Мы так и не смогли найти этому объяснение. Меня ведь там на самом деле не было. Мое тело все это время оставалось здесь. Бреннен подтвердил это, но снимок все равно вернулся со мной, зажатый в руках.

Неужели я могу принести с собой что угодно из того, что держу во время видений?

Сердце бешено колотится о ребра. Вот оно. Мой шанс разорвать проклятие. Как я раньше до этого не додумалась?

Кажется, видения становятся длиннее. Если я смогу отыскать последние два осколка, удержать их и принести домой, возможно, после того как я завершу свое искупление, у меня наконец получится. Быть может, это часть моей епитимьи. Богиня смерти предлагает мне способ искупить вину. Найти способ остановить эти смерти, заполучить осколки заклинания и, пожалуй, разрушить это проклятие и обрести покой.

Может быть, я наконец стану свободной. На моих условиях, и ничьих больше.

Я запрокидываю голову к небу и раскидываю руки в стороны.

– Получилось, Лолли! – кричу я, кружась на месте. Цепь натягивается, я спотыкаюсь, но даже сквозь боль в лодыжке смеюсь – настоящим, радостным смехом. – Это наконец случится.

На глаза наворачиваются слезы. Я не настолько глупа, чтобы думать, будто всё произойдет в мгновение ока, но это меняет абсолютно всё.

Это даёт мне надежду.

– Что именно наконец случится? – низкий голос Бреннена касается моей кожи.

Я замираю, медленно поворачиваясь, а сердце ухает куда-то вниз.

– Я… я собиралась набраться храбрости и попросить тебя принести мне еще ниток, чтобы закончить заплатку на юбке. Хотела быть смелой и попросить о том, что мне нужно.

Он смотрит на меня с абсолютно пустым выражением лица, приподняв бровь со шрамом.

– Эм… Наконец-то.

Я выдавливаю улыбку, радуясь тому, что у Бреннена больше нет его дана правды. Жалкое оправдание, но по крайней мере у него нет доказательств, что я лгу.

Бреннен сужает глаза, явно не веря ни единому моему слову, и его взгляд падает на мою цепь, но допытываться он не начинает.

Интересно.

Почему он не подозревает меня, не начинает допрос? У меня нет времени гадать, почему он так легко спустил мне с рук очевидную ложь: он качает головой и вытаскивает из сумки сверток. Там целые ярды плотной, прочной шерсти теплого коричневого оттенка.

– Тебе нитки ни к чему, – он не отводит от меня взгляд, протягивая сверток. – Это тебе, – говорит он.

У меня от удивления приоткрывается рот.

– Да тут ткани на целое новое платье, – выдыхаю я.

– Нет. Это и есть платье, – его голос звучит натянуто. Чересчур официально. – И новый передник с нижней сорочкой.

Он передает их мне, и от тяжести ткани на глаза наворачиваются слезы. Я разворачиваю ее, вглядываясь в детали: прочные швы на груди и вышитые по подолу чертополохи мягкой бежевой нитью.

– Почему… Я не понимаю, зачем ты это сделал для меня.

– Думаю, века в том старье вполне достаточно, – говорит он, сжимая и разжимая пальцы на ткани. – Знаю, ты считаешь, будто оно держится на магии, но оно… Ну, мне не кажется, что оно протянет намного дольше, – путается он в словах, и его нервозность так не вяжется с его вечно уверенным видом.

– Уж Судьбы не настолько жестоки, чтобы заставлять меня стирать одежду мертвецов, не оставив собственной, – говорю я, стараясь сохранить легкий тон.

Почему-то мне не хочется, чтобы он знал, как много это для меня значит. Часть меня опасается, что он отступит или замнется. Но другая подсказывает: если я покажу ему, как глубоко моя благодарность, он увидит меня еще яснее, чем кажется сейчас.

Зеленые глаза Бреннена опускаются, скользнув по моему телу так, словно он воображает, как моя одежда обращается в прах. Он откашливается и быстро отводит взгляд, а его челюсти судорожно сжимаются.

Неужели возможно, что не я одна представляла себе, как выглядит тело другого под одеждой? От одной этой мысли у меня подкашиваются ноги.

Я переминаюсь с ноги на ногу, пока между нами натягивается напряженное молчание – с каждой секундой всё туже. Он шевелится, с кулаками сжав руки по бокам, и снова прочищает горло.

– Тебе стоит переодеться, – кивает он в сторону палатки.

– Да.

Тепло со щек разливается по груди, в горле комком встает благодарность. Я поворачиваюсь к палатке, но тут же останавливаюсь.

– Знаешь, ты ведь не обязан был этого делать, – произношу я. – Не для меня.

Бреннен качает головой.

– Ты можешь быть моей пленницей, но даже у пленников есть базовые права. Я хочу принести извинения от имени Судеб за то, что твои нужды до сих пор оставались без внимания. – Он встречается со мной взглядом. – Я… Это было неправильно.

В горле застревает ком, разрастаясь так, что я едва могу выговорить хоть слово. Передо мной мужчина, который никогда не говорит ничего, не продумав каждое слово заранее, а сейчас он запинается. Извиняется за то, чего не совершал.

В желудке всё переворачивается.

– Я ценю это. Спасибо, – шепчу я, и он резко кивает в ответ.

– Я дам тебе побыть одной, – бросает он и, не взглянув на меня больше ни разу, уходит вверх по течению, за пределы досягаемости моей цепи.

Я иду к палатке, разворачивая платье и прижимая его к груди. Оно кажется сшитым ровно по моей мерке – будто создано специально для меня. То же самое и с передником, и мои щеки вновь вспыхивают от осознания: Бреннен изучил мое тело достаточно хорошо, чтобы выбрать вещь, которая сядет идеально.

Я вожу пальцами по лифу и замираю, когда нащупываю что-то в кармане. Несколько иголок и катушка ниток точно такого же цвета, как вышитый чертополох.

Ком в горле становится еще тяжелее. Ты можешь быть моей пленницей, но даже у пленников есть базовые права, – говорил он. Но я не думаю, будто его заставил купить мне это платье долг перед узницей. Возможно, он объяснил это самому себе как благородный поступок, но мне кажется – даже если он не может признаться в этом самому себе, – теперь он видит во мне человека, а не монстра. Он дал мне одеяла. Назвал моим настоящим именем. Принес средство от боли и ран.

То достоинство, которое подарили мне эти проявления доброты, значит для меня гораздо больше, чем любое материальное приобретение нового платья.

Я уже затягиваю полог палатки, когда Бреннен наклоняется, и я замираю, ожидая увидеть, что он там нашел.

Слезы жгут глаза, мир расплывается, собираясь влагой на решках.

Мох.

В его крупных, мозолистых руках – толстый пласт свежего мха. Он наклоняется снова, подбирая еще один, и вот тогда слезы наконец срываются с глаз.

38 БРЕННЕН

Беа стоит посреди реки – ее новое платье промокло ниже колен. Она согнулась пополам, опустив руки в воду, а ее лицо скривилось от сосредоточения. Волосы перекинуты на одно плечо, кончики непокорных кудрей покачиваются на течении. Она выглядит нелепо, но в то же время… прекрасна.

Я ненавижу себя за эту мысль. За то, что замечаю, как солнце заставляет ее рыжие волосы сиять, а веснушки – ярче выделяться на коже. Как отражение воды делает ее серо-голубые глаза глубже самой реки.

– Голыми руками рыбу не поймаешь, – окликаю я ее, стараясь не замечать, как вздымается ее грудь при каждом размеренном, спокойном вдохе.

Она фыркает, но двигается только лицо. Тело остается совершенно неподвижным, готовым к броску.

– Тшш. Ты их спугнешь, – шипит она, следя глазами за длинным крапчатым силуэтом в воде. Троение подбирается ближе, проплывает мимо ее щиколотки, и она делает резкий выпад. Вода разлетается брызгами, когда она кренится вбок, а я подаюсь вперед, чтобы разглядеть лучше.

Она вскакивает, с победным видом удерживая обеими руками извивающуюся бурую форель высоко над головой.

– Что ты там говорил? – спрашивает она, расплываясь в широкой улыбке, а в глазах сверкает радость. Она подбирает речной камень и точным, сильным ударом бьет рыбу прямо за головой. Та мгновенно перестает сопротивляться – быстрая и безболезненная смерть.

Мои брови взлетают вверх в знак одобрения.

– Кто тебя этому научил?

– Сама научилась. Знаешь ли, у меня было достаточно времени на учебу. Ты удивишься, сколько усилий приложишь к ловле рыбы, когда из еды вокруг – одни колючие ягоды, – говорит она будничным тоном, подбирая еще несколько камней для осмотра.

– Я не про ловлю. Про то, как ее убивать.

Ее руки замирают.

– Мне вовсе не доставляет удовольствия ее убивать. Если ты об этом.

Стыд обжигает заднюю часть шеи.

– Нет. Я не говорил такого. Но большинство людей не додумались бы ударить ее позади глаз. Они бы просто дали ей задохнуться.

Беа качает головой, поднимая камень с острым краем.

– Мне не нравилось смотреть, как они борются за воздух. Выглядело мучительно. Пришлось потратить время, чтобы сообразить, но один точный удар показался самым быстрым и безболезненным способом.

– Да. Так и есть.

Она бредет к берегу, приподнимая юбку одной рукой и держа рыбу в другой.

– Выходит, ты поймала немало рыбы? Разве тебе обязательно есть? – спрашиваю я из любопытства.

Она пожав плечами.

– Вообще-то нет. Мое тело ведь не меняется, помнишь?

Я заставляю себя не опускать взгляд на влажную ткань, облепившую изгибы ее стройной фигуры.

Беа прикусывает губу, проводя острым камнем по брюху рыбы. Кровь сочится сквозь ее пальцы, когда она вытягивает внутренности, и у меня внутри всё переворачивается.

– На, – я делаю шаг вперед, протягивая руку.

– Я сама могу выпотрошить рыбу.

Она смотрит на меня сузившимися глазами, словно я ее оскорбляю, но я просто не могу вынести вида ее и без того перепачканных рук, покрытых свежей горячей кровью. Внутри всё сжимается, и я откашливаюсь.

– Я тоже умею, – бросаю я сухо.

Беа вздыхает и отдает рыбу, пожав плечами.

– Как знаешь.

Она поднимается, смывая кровь в воде, и мой пульс немного замедляется. Повернувшись ко мне спиной, она подбрасывает в костер еще дров.

Я заканчиваю потрошить рыбу и нанизываю ее на прут. Беа протягивает руку, когда я возвращаюсь к огню, но я прохожу мимо, усаживаясь со своей стороны пламени и удерживая рыбу над углями.

Она откидывается назад, изучая меня, пока я медленно вращаю прут.

– Не знала, что ты такой джентльмен, – произносит она с игривой усмешкой, и я прикусываю щеку изнутри. Она издевается надо мной. Она ведь прекрасно знает, что я никакой не джентльмен, ради богинь. Я здесь для того, чтобы убить ее.

Так почему же ты купил ей платье и собрал для ее постели мох? Почему ты жаришь ей рыбу?

Я ощетиниваюсь от собственных мыслей. Я веду себя так, как подобает мужчине – пленница перед тобой или нет.

Впервые я рад, что мой дан правды исчез. Ведь без него я могу хотя бы притвориться, будто не лгу самому себе.

– Дело вовсе не в том, чтобы быть джентльменом, – я медленно поворачиваю рыбу, пытаясь не обращать на нее внимания, но она подается вперед, сверля меня взглядом. Я сглатываю. – Я просто привык заботиться о людях, вот и всё.

Она скрещивает руки на коленях и кладет на них подбородок.

– Вот как? – спрашивает она, явно проявив живой интерес.

Я издаю неопределенный звук, не желая выкладывать о себе больше, чем необходимо.

– Ну же? И о ком же ты заботишься? – настаивает она, хотя выглядит немного нервной. Ее ноги постукивают по земле, а губы плотно сжаты. Думаю, она боится зайти слишком далеко. Боится, что я отступлю назад, разрушив то хрупкое понимание, что возникло между нами с тех пор, как я узнал: она не собиралась никого убивать. Должно быть, это такой соблазн – заполнить тишину разговором после стольких лет одиночества.

Я позволяю себе встретиться с ней взглядом и тут же жалею об этом. Она перестает постукивать ногами, а на ее лице появляется смущение. Она отводит глаза, делая вид, будто изучает собственный подол, и позволяет волосам упасть на лицо, чтобы скрыть румянец.

Мне не нравится, как этот румянец на ее щеках согревает мою грудь. От него в паху начинает покалывать.

Марсайли.

Ее имя обрушивается на меня с внезапной силой, и вина тут же подавляет любые зачатки желания в моей крови.

– Я старший из восьмерых, – говорю я, чувствуя необходимость переключиться на что-то другое.

Ее глаза загораются, а я тяжело вздыхаю.

– Мои родители умерли несколько лет назад, как раз когда родилась моя младшая сестренка. После этого я заботился о братьях и сестрой, пока моя тетя с дядей не переехали ближе, чтобы помочь. Саорси я вырастил практически сам.

Беа улыбается мне так лучезарно, что мне приходится отвести взгляд.

– Держу пари, ты чудесный брат. Представляю, как сильно братья и сестры скучают по тебе.

Горло сжимает от этого комплимента. Я представляю лицо Саорси. Ее пухлые щеки и крошечные ямочки на щеках.

– Не уверен насчет этого. Думаю, большинство из них считают меня слишком непреклонным. Я заставлял их всех заканчивать учебу. Не разрешал им проказничать.

Она смеется, и этот звук пронзает меня прямо между ребрами.

– Разве это так уж ужасно? Брат, который заботится о тебе настолько, что следит за твоей безопасностью и образованием. Ты ведь мог быть как тот муж, которого ты прогнал, Хамиш. Или мог вовсе о них не заботиться.

– Да, пожалуй. Но мои братья и сестры не похожи на меня. Они всегда говорили, что я слишком сурово смотрю на мир. Черное и белое, без каких-либо полутонов.

Она притворяется шокированной, широко раскрывая глаза и прижимая руку к сердцу.

– Да ну. Не может быть.

Я сдерживаю смешок.

– Ага. Они вечно ворчали, когда я наказывал их за проказы. Говорили: какая разница, до или после завтрака подоены коровы и ухожен ли сад.

Беа кивает, пока я говорю, вглядываясь в меня так напряженно, будто пытается заглянуть мне под кожу.

– Но я говорил им: есть правильное и неправильное. Если существуют правила, им нужно следовать, иначе мы ничем не лучше зверей, – произношу я, и часть привычного напряжения в груди немного отпускает. Словно если она поймет мои мотивы – не только в отношении нее, но и во всем остальном, – мне будет проще сделать то, что должно быть сделано.

Она откидывается назад, скрестив руки.

– Похоже, ты был создан для того, чтобы стать стражником. Они злились на тебя за это? За ту самую жесткость, о которой ты говоришь?

– Нет.

Я невольно улыбаюсь, представляя, как Саорси показывает мне язык, когда я заставил ее убираться за то, что она забросила работу по дому. Тогда она швырнула в меня пригоршню мыльной пены из таза. Всегда была озорной, даже когда я сердился.

– Думаю, мне бы хотелось, чтобы о ком-то заботились достаточно сильно, чтобы вырастить хорошим человеком. Может, если бы у меня было так…

Ее глаза туманится.

– Разве твои родители о тебе не заботились?

Она сглатывает, и ее ответная улыбка получается грустной.

– Мои родители погибли, когда мне было восемь. Меня некому было взять к себе, так что меня подбросили к Храму Ткачихи.

– Ты была посвящена ей? – спрашиваю я.

Беа качает головой.

– Нет. Раньше я носила печать Карателя. Хотя я всегда удивлялась, почему меня посвятили одной Судьбе, а оставили на попечение другой. У меня нет ответа.

– Кто же тебя вырастил? – спрашиваю я в растерянности.

Я никогда прежде не думал о Прачке как о ребенке. О ком-то с прошлым, о котором я абсолютно ничего не знаю.

– Не Ткачиха, если ты об этом. Меня отправили в приют, где жили другие дети без родителей. Большинство дней нам едва хватало еды. Но, полагаю, в каком-то смысле это подарило мне братьев и сестер. У меня была семья – пусть и без родителей. Когда нам исполнилось по пятнадцать, нас выставили за дверь, чтобы мы сами о себе заботились.

Мой мозг цепенеет от этой новой информации. Она страдала не просто этот последний век – она так жила практически всю свою жизнь.

– У тебя совсем нет счастливых воспоминаний? – спрашиваю я, чувствуя, как сжимается грудь.

Она отмахивается.

– Конечно, есть. Я подружилась с девочкой по имени Молли, и вместе мы добрались сюда, в Дальбасейл. Нас приняли. У меня был дом.

– Ты жила в деревне? – спрашиваю я, недоумевая, почему никто в городе мне об этом не говорил.

Рыба начинает дымиться, и я соображаю, что перестал ее поворачивать. Я переворачиваю тушку, следя за тем, чтобы она не подгорела.

– Да.

– Никто в городе мне этого не говорил.

В ее глазах вспыхивает печаль.

– Часть проклятия. Когда меня приговорили к этому месту, меня стерли из памяти всех остальных. Те люди, которые причинили мне боль… Они были друзьями. Людьми, о которых я заботилась. Людьми, которые заботились обо мне.

Я отшатываюсь от этой мысли. Быть жестоко преданным – это одно, но когда это делают те, кто некогда знал тебя? Это совершенно иной уровень мучений.

– И всё же я была счастлива. В Дальбасейле. Мы с Молли были не разлей вода.

Она улыбается.

– Она любила читать и была умна не по годам. Она могла назвать любое растение или цветок и подсказать, как приготовить из них лекарство. А еще был мужчина, который, как мне казалось, любил меня. Лиам. Он был добр и красив – красивее всех, кого я видела. У его семьи было ненамного больше, чем у меня, но это не имело значения.

– Ты любила его? – спрашиваю я.

Я понятия не имею, откуда берутся эти слова, но они срываются с губ – грубые и резкие.

– Ох, – смеется она, – мне так казалось. Но я была молода и бедна. Мне нечего было ему предложить. Через какое-то время он ушел к другой. К Молли, если честно.

Она вовсе не выглядит злой, когда говорит об этом.

– Да. Я знаю эту историю. О том, как ты была проклята здесь. Лиам ушел к твоей подруге, и ты захотела убить их за это.

Ее глаза широко раскрываются от изумления.

– Чего?

Я вздыхаю.

– Не прикидывайся удивленной. Разве не за это Судьбы приговорили тебя сюда? Ты затаила обиду на подругу. Жаждала мести. Мужчина, которого ты любила, ушел к другой, и когда ты увидела в реке платье подруги, то украла его, чтобы убить ее собственными руками. И ее любовника тоже.

Она качает головой, словно потеряв дар речи, и пальцами вцепляется в кожу на руках.

– Всё было совсем не так. Я стирала недалеко отсюда. Свою собственную одежду. В те дни мы все так делали. Мы привыкли к тому, что одежда появляется выше по течению. Река стирала вещи сама – еще до того, как меня прокляли. Мы знали, что трогать их нельзя. Но я узнала бордовое платье Молли и потеряла рассудок. Я схватила ее вещи, толком не соображая, что делаю, потому что не хотела, чтобы она умерла. И уж точно я не убивала Лиама.

Моя рука замирает, нанизанная на прут рыба едва не выскальзывает из пальцев. Я хмурюсь в растерянности. Каратель рассказывала вовсе не так. И в ее легенде об этом не было ни слова. Но неужели хоть что-то из того, что я узнал о Беа за время пребывания здесь, совпадает с ее историей?

Если говорить честно, правды в этом оказалось невероятно мало.

– Ты не убивала? – спрашиваю я, пристально вглядываясь в ее лицо в поисках хоть малейшего признака лжи или фальши.

– Конечно нет, – она яростно качает головой, явно оскорбленная моим вопросом. – Молли была моей лучшей подругой. Меня не волновало, что они с Лиамом полюбили друг друга. Полюбили по-настоящему. А не та глупая детская влюбленность, что была у меня к нему. Я искренне за них радовалась.

Ее слова идут вразрез как с рассказом Карателя, так и с ее собственными признаниями.

– Но ты же сама признавалась, что сделала это, – говорю я, чувствуя, как сжимается грудь, а во рту пересыхает.

Она качает головой.

– Нет. Я сказала, что убила жителей Венгача. Но Молли и Лиам? Нет. – Она снова качает головой. – Так вот что сказала Каратель? Что я забрала платье, чтобы убить ее сама? Что я убила их обоих?

Я смотрю на огонь, и мое молчание служит лучшим ответом. Лицо Беа омрачается.

– Я не понимаю. С чего бы ей так думать? – спрашивает она. – Всё это время я была уверена, что меня сослали сюда за то, что я вмешалась в ее магию.

У меня нет ответа на ее вопрос.

– Молли выжила? – спрашиваю я вместо этого.

Беа смотрит на реку, ее глаза заволакивает тусклая пелена.

– Нет. Я была глупо, раз думала, будто смогу ее спасти. Она умерла на следующий день. Я не знаю, была ли ее душа очищена. Принял ли ее Хранитель.

Ее губы опускаются, а в глазах вспыхивает боль.

– Лиам последовал за ней совсем скоро. Я виню себя в его смерти. Я плакала, пока стирала его вещи. Думаю, Каллех решила, что я все еще люблю его. Она хотела отнять у меня даже это.

Что-то сжимается в моем сердце, когда кусок ее истории разворачивается перед моим взором, словно капля крови в речных струях. Как же сильно исказился этот рассказ со временем? И почему Каратель ошибалась настолько?

– А ты сам… ты когда-нибудь кого-нибудь любил? – неожиданно спрашивает она.

Мышцы на моих плечах напрягаются, а ладонь начинает гореть. Я снова всматриваюсь в нее, пытаясь отыскать хоть намек на то, что ей уже известен мой ответ. Что я любил кого-то до безумия, и что именно она – или подобные ей – отняли ее у меня. Но этого нет. Я вижу лишь мягкое любопытство. Женщину, ищущую душевной связи.

– Я любил однажды, – произношу я, и каждое слово царапает горло осколками стекла.

Она улыбается мне, и я ненавижу то, как от этой улыбки подпрыгивает мое сердце.

– Это было чудесно? – мягко спрашивает она.

Я представляю улыбку Марсайли. Небольшую щелку между передними зубами. То, как ее глаза лучились, когда она смотрела на меня с большей любовью, чем я когда-либо заслуживал. Горло сжимается, и когда я снова обретаю голос, слова вырываются сдавленно.

– Да. Было.

Я снимаю рыбу с огня, поворачивая ее, чтобы убедиться, что она пропеклась.

– Ну и… что случилось? – продолжает допытываться она.

Я замираю на мгновение. Не зная, что ответить. Часть меня хочет закричать на нее, встряхнуть за плечи и выложить всё как есть: женщина, о которой я говорю, исчезла навсегда из-за ее обагрённых кровью рук. Мне хочется потребовать, чтобы она вспомнила, почему убила их. Чтобы заставила свой разум заполнить провалы в памяти.

Вместо этого я встаю и протягиваю ей рыбу.

– Всё кончилось, – бросаю я, доставая из кармана полувырезанную птицу и направляясь к своей палатке.

Грудь стягивает так сильно, что я едва могу дышать. Внутри меня бушует слишком много чувств. Жалость к этой женщине. Еще большая злость на нее. И ярость от того, что я вообще способен испытывать их одновременно.