Текст книги "Прачка на краю реки (ЛП)"

Автор книги: Меган Шейд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц)

30 БЕА

Я откидываюсь назад, чувствуя, как вода наконец отступает, и прижимаюсь щекой к илистому речному берегу. Слишком темно, чтобы проверять вещи под подушкой – луна скрыта за плотными, тяжелыми тучами. Вместо этого я провожу пальцами по участку кожи, где теперь обосновался подаренный даном жар, отзывающийся легким покалыванием. Это незнакомое мне чувство сытости и уюта укутывает меня, словно тяжелый плащ. Я забываю о том, что насквозь мокрая, забываю о боли в лодыжке и закрываю глаза, чувствуя, как усталость одолевает тело.

Но вместе с этим приятным теплом в животе неотступно гложет ужасное чувство вины. Я не имею права наслаждаться отсутствием холода. Не тогда, когда Бреннен так рисковал, вытаскивая меня. Я снова обокрала его, пусть даже и случайно. Мерзнет ли он сейчас в своей палатке? Наверняка да, учитывая, как сильно он отвык от холода.

С тяжелым вздохом я заталкиваю вину как можно глубже. Я не могу вернуть ему его дан точно так же, как не могу изменить свое прошлое, а убиваться из-за незаслуженного стыда все равно ни к чему.

Я закрываю глаза и едва успеваю погрузиться в дрему, как меня заставляет проснуться знакомое покалывание – волоски на руках встают дыбом. Слышится глухой стон. Со стороны Загробного мира доносится содрогание. Вибрация прокалывает землю, пробегает по моему телу, и я уже не понимаю, дрожит ли сама земля или я вместе с ней. Я приподнимаюсь, подавшись вперед, и вглядываюсь в черную пелену.

Стон затихает, но жуткое предчувствие не рассеивается. Загробный мир пульсирует, извиваясь так, будто его что-то тревожит, а его длинные черные щупальца тянутся дальше обычного. Туман редеет по мере того, как растягивается, и в нем что-то проступает. Силуэт – высокий и худой.

Даже дан тепла не может остановить кровь, стынущую в жилах.

В тумане Загробного мира неподвижно стоит фигура и смотрит на меня. Ее взгляд вонзается в мою кожу – острый и намеренный.

Уж не Хранитель ли это пришел забрать меня? Позволить мне пройти через его враги? Или богиня любви и безумия вернулась со своими крадеными песнями и бессмысленными предупреждениями?

Я бросаю взгляд на палатку Бреннена, втайне желая, чтобы он появился. Разве он не слышал этот стон и не чувствовал, как дрожит само царство? Я могла бы закричать, позвать его, но что тогда сделает эта фигура?

Когда я смотрю назад, скребя по сусекам души в поисках хоть капли мужества, чтобы потребовать ответа, фигура исчезает.

Я моргаю, протирая глаза и вглядываясь в темноту, но все вокруг такое, каким и должно быть. Я абсолютно одна. Никаких фигур, стоящих в тумане. Никаких пульсирующих, извивающихся теней.

Я снова ложусь, продолжая следить за Загробным миром. Неужели мое воображение снова разыгралось? Это было бы не впервой – сколько раз мне чудилось, что кто-то приближается, а из кустов выскакивал всего лишь кролик или лиса.

Стряхнув с себя наваждение, я пытаюсь прогнать этот образ из головы, стереть с кожи ощущение чужого взгляда, но сон не идет. Мое тело слишком напряжено, вслушиваясь в любой шорох, выискивая признаки того, что что-то не так.

Я смотрю в ночь, ищу очертания до тех пор, пока над грядой не показываются первые проблески рассвета. И лишь когда небо окрашивается в мягкий, успокаивающий розовый цвет, мне удается расслабиться. При дневном свете я чувствую себя полной дурой. За целое столетие я ни разу не видела живого человека в Загробном мире, да и вряд ли смертный смог бы выжить, прикоснувшись к черному туману. Я просто устала после наводнения. После утопления, к тому же я почти ничего не ела. Не говоря уже о том, что нахожусь на взводе с самого появления Бреннена. Вот почему мне везде мерещатся всякие ужасы. Не более того.

Легко отыскивать монстров во тьме, когда ты сам – один из них.

Я бросаю взгляд через плечо. Бреннен не показывался из палатки с тех пор, как укрылся там от бури прошлой ночью, но я физически ощущаю его раздражение, испускаемое сквозь брезент. Дождь перестал всего час назад. И хотя он, скорее всего, сух, а я до сих пор насквозь промокла, пожалуй, я – единственная из нас двоих, кому вовсе не холодно.

Я вытягиваю руки, пока рассвет продолжает заливать долину, и при достаточном для видимости свете наконец сдвигаюсь с каменной подушки. Бреннен, должно быть, счел меня сумасшедшей за то, что я осталась в воде, но облегчение, которое я испытала, обнаружив камень на месте, было самым сладким чувством за долгое-долгое время.

Я бы предпочла утонуть сотню раз, чем потерять элементы для своего заклинания. Даже если я пока не знаю, как и когда их применю, я потратила столько времени на поиски каждой вещицы, что одна мысль о необходимости начинать все сначала приводит меня в ужас. Я отодвигаю камень в сторону, разрываю грязь пальцами, и мое облегчение лишь усиливается, когда я нахожу свои сокровища ровно там, где они и должны быть. Тростниковую свирель, траурную брошь и змеиный камень. Они мокрые и залеплены грязью, но все же на месте.

Из палатки доносится шорох, и я торопливо засыпаю землей свои сокровища, возвращая подушку на место. Из-под рукава на запястье выглядывает вспышка черного, и мое сердце пропускает удар. Я оттягиваю ткань, чтобы рассмотреть получше. Семь изогнутых волн смотрят на меня – примерно с большой палец величиной. Еще один дан.

Дан правды Бреннена.

Мое сердце падает в грудь. Теперь он станет доверять мне еще меньше, лишившись утешения своей магии. И это как раз тогда, когда мне показалось, будто мы начали приходить к какому-то взаимопониманию.

Я торопливо закатываю рукава, осматривая каждый дюйм рук в поисках других, а затем опускаюсь на ноги. Я замираю. На икре красуется дан. Память.

Я шарю руками по торсу. Там притаились еще два дана – один на ребрах, угловатый и резкий: меткость оружия. Другой на плече, расползающийся по ключице – тепло, текучее и мягкое. Жидкий страх разливается по желудку. За дан тепла я не могу не чувствовать благодарности, но забрать так много…

Вина снова поднимает свою безобразную голову, горячая и тяжелая. Рациональная часть моего разума понимает, что в этом нет моей вины, но моему телу плевать. Я обокрала Бреннена в тот момент, когда он рисковал своей жизнью, чтобы спасти меня.

Если не от смерти, то по крайней мере от часов агонии. Это далеко не первый раз, когда я тону, но один из самых неприятных способов умереть – вернее, не умереть, – когда твое тело борется за кислород, а легкие горят до тех пор, пока ты не теряешь сознание.

Я опускаю рукав как раз в тот момент, когда из проема палатки появляется Бреннен.

Его волосы все еще влажные, волнистые и растрепанные, падают на глаза. Толстое одеяло, запахнутое на плечах, делает его еще крупнее, чем обычно, приковывая к нему все внимание. Даже укутанным в ткань, его мускулистое телосложение слишком очевидно, но вместо страха я ощущаю к нему интерес, которого, пожалуй, быть не должно. Напряжение в его челюсти. Пальцы, сжимающие края одеяла. Подъем и падение груди при каждом вдохе.

От него волнами исходит разочарование, но в нем нет ни капли злости.

– Ты в порядке? – осторожно спрашиваю я. Это все, что приходит в голову. Я жду сердитой отповеди. Обвинений. Мысленно готовлюсь к резким словам.

– Буду в порядке, – ворчит он. – Хотя придется идти в деревню за новыми одеялами. За теплой одеждой. – Он смотрит на то место, где до вчерашнего вечера горел костер, залитый ночным дождем. – Лучше бы ты забрала какой-нибудь другой, – бросает он с легкой дрожью в голосе.

– Я не хотела…

– Я знаю, – отвечает он, встречаясь со мной взглядом, и ударная волна шока прокатывается по телу. – Похоже, на этот раз вышло четыре дана.

– Я попытаюсь вернуть их, если хочешь. То есть, я понятия не имею как, но…

Он поднимает руки, прерывая мой сбивчивый бормотание.

– Не думаю, что ты сможешь, а рисковать и терять больше я не намерен. На этом закончим, – бросает он, направляясь к Сейбл, которая щиплет вереск у самой кромки леса. Мое удивление перерастает в полное неверие. Он действительно не сердится на меня за то, что я забрала его магию.

Он не произносит ни слова, взбирается в седло и исчезает в направлении деревни – полагаю, чтобы раздобыть те самые теплые вещи.

Я благодарна судьбе за то, что у него есть такой выбор. Роскошь, которой у меня никогда не было, ведь я слишком хорошо знаю, что происходит дальше.

После первого ливня всегда приходит холод. Такой холод, который пробирает до самых костей. Холод, способный убить тебя – если бы ты только была смертна.

Я даже рада случившейся буре, когда бреду вдоль берега реки. Паводок принес в долину самые разные обломки, и теперь в пределах досягаемости моей цепи обнаружилось больше зрелого мха, чем я видела за долгое-долгое время.

И пусть температура воздуха продолжает падать весь день, в небе светит солнце, и на душе становится так легко, будто наста Хогманай – праздник, полный подарков и доброй удачи. Я собираю каждый пучок, какой только удается найти, а заодно и хворост для костра. Огонь, который Бреннен так тщательно поддерживал, погас под дождем, но с моим даном тепла я вполне смогла бы сфокусировать жар так, чтобы высечь искру.

Пока я работаю, над головой кружит Лолли, и ее рокот звучит как мелодия, исцеляющая душу.

– Я сама в это не верю, – говорю я ей, подбирая палку за палкой.

К тому времени, как я заканчиваю, а тело начинает ныть от усталости, возле моего спального места вырастает двухфутовая стопка дров. Этого хватит на пару дней, если не больше. Я поднимаю несколько веток, все еще слегка влажных от дождя.

Мой дан тепла оживает, угадав мое намерение, и ладони наливаются жаром.

Палка в моей руке начинает дымиться, влага испаряется, пока древесина не становится почти хрупкой. Я смеюсь, и радость распускается в груди пузырьками воздуха, совсем как на речных перекатах. Я проделываю то же самое с еще несколькими ветками, а затем складываю их в кучу. Сосредоточившись на хворосте, я мысленно приказываю им вспыхнуть, но ничего не происходит.

Я закусываю губу, опускаю ладони на связку, но все без толку. Разочарованная, я опускаюсь на пятки. Даны должны становиться частью тебя – действовать на интуитивном уровне. В этом вся суть магии. Тебя не нужно учить ими пользоваться. Но, возможно, все иначе из-за того, что они достались мне не по воле Судеб, а были украдены у законного владельца?

Порыв ветра треплет мои волосы у лица, но меня даже не знобит. Вместо этого я прислушиваюсь к нему, позволяя стихии вести тело вперед, словно я склонилась в молитве. Кожа покрывается мурашками, когда в голову приходит идея – мысль падает в сознание, как камешек в воду.

Я поднимаю подбородок, делаю глубокий вдох и, прицелившись к основанию хвороста, дую. Мягко. Нерешительно.

Вспыхивает искра, и тонкие ветки цепляются за нее. Огонь мгновенно разгорается, озаряя мою улыбку оранжевым светом. До темноты еще далеко, но сумерки не заставят себя ждать. Бреннен вернется до наступления ночи, и тогда я смогу предложить ему хотя бы это. Хоть какое-то тепло в знак извинения за то, что украла принадлежавшее ему по праву.

Вскоре долину оглашает стук копыт, и из-за поворота появляется Бреннен с полными седельными сумками. На нем надето толстое суконное пальтишко, но даже под этой одеждой угадываются очертания его широких плеч и рельефных рук.

У меня внутри все сжимается, щеки горят, и я поспешно отвожу взгляд. Что со мной не так? Несколько дней рядом с мужчиной в моей долине – и я внезапно растеряла все остатки здравого смысла?

Он снимает седельные сумки и седло, угощая Сейбл несколькими кусочками сахара. У меня во рту мгновенно слюнки текут, пока лошадь хрустит ими, а Бреннен ласково гладит ее по морде. Стыд и неловкость жгучим пламенем разливаются в животе.

Я завидую лошади.

– Смотрю, ты зря времени не теряла, пустила в ход мой дан, – ворчит Бреннен, явно раздраженный холодом. – Хотя, по правде говоря, он тебе и не нужен. Магия и так будет согревать тебя – с даном или без.

– Я… эм… – заикаюсь я, чувствуя необъяснимую неловкость. – Ну… это приятно. Я мерзла уже очень долгое время. Но вообще-то я развела его для тебя. – Мой румянец расползается по шее, и я отворачиваюсь, пытаясь скрыться от его взгляда. – Погода портится, и к ночи станет еще холоднее.

– Я справлюсь, – упрямо бросает он, неизменно твердолобый, доставая из сумы еще одно одеяло.

Я вздыхаю.

– Разве не глупо упрямиться и мерзнуть безо всякой причины? – спрашиваю я, но он демонстративно игнорирует меня.

Я наблюдаю за тем, как он распаковывает вещи – движения у него скованные и напряженные. Его разочарование ощущается почти физически, словно клубок змей в груди, и я растираю ребра ладонью, пытаясь унять это тягостное чувство. Он не смотрит на меня и нарочно держится вне досягаемости моей цепи.

– В чем дело? Боишься, что я тебя подожгу? – поддразниваю я. Бреннен замирает, судорожно вцепившись в одеяло.

– Скорее боюсь, что ты утащишь еще пару данов, если я подойду слишком близко.

Я протягиваю руки к огню, наслаждаясь теплом.

– Ох, замолчи. Я уже столько раз подходила достаточно близко, чтобы коснуться тебя, и ничего подобного не делала. Это ты почему-то не можешь удержаться от того, чтобы не прикоснуться ко мне, – бросаю я с дразнящей ухмылкой. Жилка на челюсти Бреннена дергается.

– Как по-твоему, почему магия переходит к тебе именно от моих прикосновений? – спрашивает он, застигнув меня врасплох.

Я улыбаюсь, радуясь тому, что он наконец ведет со мной нормальный разговор, не обвиняя ни в чем ужасном.

– О, это прекрасный вопрос. Может, ты подсознательно хотел поделиться ими со мной?

Он фыркает.

– Последнее, чего я хочу, – это лишаться магии, а уж тем более делиться ею с тобой.

Я закатываю глаза.

– Я уже говорила тебе столько раз: можешь попытаться забрать их обратно.

Он скрещивает руки на груди и наконец смотришь на меня.

– Ты и правда отдала бы мне то тепло, которого не чувствовала целое столетие?

Мои губы трогает легкая улыбка.

– Ну, я развела для тебя костер. Надеюсь, если бы я вернула тебе дан, ты ответил бы тем же.

Языки пламени взмывают вверх и весело потрескивают, словно соглашаясь со мной.

Облака закрывают солнце, и температура падает еще сильнее. Бреннен вздрагивает от холода, разворачивает одеяло и кутается в него.

– Ради Судеб, ты упрям как баран. Можешь подойти ближе. Я не собираюсь тебя убивать. И даны твои забирать не буду. Я посижу по свою сторону костра, как хорошая послушная девочка… то есть, ладно, посижу тихо и буду держать руки при себе. Обещаю.

Бреннен долго изучает меня, неподвижный как статуя, сдвинув брови к переносице.

Ветер зовет, и я с вздохом поднимаюсь на ноги, чтобы приняться за стирку одежды человека, которому суждено погибнуть в драке. Я опускаю руки в ледяную воду, но не чувствую ее холода. Ощущения непередаваемы. Дар богини – меня почти непреодолимо тянет нырнуть в самую глубь реки, проверить, насколько далеко простирается сила этого дана. Но я все еще не ела, и сил почти не осталось.

Завтра, – говорю я себе. Завтра я искупаюсь. Неспешно, не дрожа от холода. Поймаю рыбу и запеку ее на костре. От одной этой мысли сердце радостно екает. Река успокаивается, и я шепчу молитву Троице Пути, отпуская одежды плыть по течению.

Когда я поворачиваюсь обратно, Бреннен сидит у костра, а его суровые черты лица освещены танцующими языками пламени. Он пристально следит за мной, пока я возвращаюсь на свое место. Я демонстративно поднимаю руки вверх, утрированно показывая, что держусь на безопасном расстоянии, и уголки его губ подрагивают в подобии улыбки.

Всего на секунду, но она была.

Мое сердце делает кульбит.

Быть может, мой дан – не единственное, что во мне оттаивает.

31 БЕА

Я только успеваю выпустить из пальцев крепкую коричневую рубашку, как река приходит в ярость, и я инстинктивно готовлюсь к тому, что должно произойти. В мгновение ока мир вокруг меня сдвигается с места, в голове мутится, а зрение заволакивает туманом, когда земля уходит из-под ног. Когда пелена рассеивается, я оказываюсь уже не у реки. Я стою под окном небольшого каменного коттеджа и смотрю, как женщина извлекает из очага нечто, похожее на пирог. Я делаю непроизвольный шаг вперед, чувствуя, как во рту собирается слюна. Живот издает жалобное урчание и сводится судорогой. На этот раз мне практически все равно, что я нахожусь внутри видения.

Соблазн еды слишком велик. Одного лишь аромата оказывается достаточно, чтобы заполнить пустоту внутри. Я подаюсь вперед, заглядывая в окно.

Женщина внутри удивительно хороша собой – с медовой кожей и теплыми карими глазами. Она распахивает створку, ставя пирог остывать, и в воздух взлетает ее песенка:

Хлеб в печи, а на окне – пирог,

Огонь в очаге убережет порог.

Верь, что всё вокруг застыло в тишине,

Только выше взлетишь – больней падать на дне.

Это та же самая мелодия, что я слышала во всех предыдущих видениях, и я делаю шаг ближе, пытаясь разобрать слова. Должна же быть какая-то причина у этой песни. Что-то, что связывает все видения воедино, но звучит она как простая застольная баллада. Песенка, которую я когда-то пела в другой жизни, собравшись с друзьями за кружкой доброго эля. Раздражение ворочается под ребрами, и я растираю грудь, пытаясь унять его.

Мое движение привлекает внимание женщины. Ее глаза встречаются с моими, и я замираю.

Я жду, что меня сейчас же утащит обратно к реке – как это всегда и происходит, едва тот, за кем я наблюдаю, замечает меня. Но этого не случается.

Дыхание застревает в горле. Неужели на этот раз все иначе? Мой взгляд мечется к деревьям, и на мгновение у меня мелькает мысль о бегстве. Может, на этот раз меня не вернут? Я делаю один нерешительный шаг.

– Ой, привет тебе, – говорит женщина, и я останавливаюсь, снова глядя на нее. В ее глазах плещется искреннее участие, а я невольно опускаю взгляд на свое платье – подол все еще сырой, а тонкая шерсть покрыта грязью. Она склоняет голову набок, с минуту разглядывая меня, и к моей шее приливает жгучая волна смущения.

– Ты голодна? – спрашивает она.

Одно лишь упоминание еды заставляет мой живот снова заурчать; я прижимаю к нему руку, чувствуя, как стыд и неловкость нарастают с новой силой.

– Я не могу…

– Ох, брось, – отмахивается она. – Заходи давай. Перекусишь со мной. Я тут немного увлеклась выпечкой, у меня столько всего, что я и половины съесть не смогу, как ни стараюсь. – Она исчезает из поля зрения, и секунду спустя входная дверь распахивается настежь. – Иди же, иди. Нечего холод в дом пускать.

Мои ноги движутся сами собой – ее доброжелательный голос звучит слишком хорошо, чтобы сопротивляться. Пряча за спиной испачканные руки, я переступаю порог. В ее доме тепло. И не только от печи – само убранство дышит любовью и заботой. На каминной полке лежит лента для хэндфастинга, а на столе стоят расписанные вручную вазы и подсвечники.

Я тревожно озираюсь по сторонам, выискивая хоть что-нибудь опасное. Хоть намек на то, что может причинить ей вред. Меньше всего на свете мне хочется стирать одежду этой женщины.

– Здесь кто-нибудь есть? – осторожно интересуюсь я.

– Ой, нет, – отмахивается она, направляясь к столу. – Только я.

Мое сердце падает куда-то в желудок, и я на секунду зажмуриваюсь, спасаясь от боли осознания: именно ее смерть мне предстоит омывать, когда это видение неизбежно подойдет к концу. Я сцепляю руки за спиной. Стоит ли мне сказать ей? Предупредить?

Нет, – быстро решаю я. Это была бы настоящая пытка – знать, что тебе суждено умереть. Но, может быть, если я пойму, что именно ее убьет, я смотрю суметь это предотвратить?

– Голодна? – спрашивает она, пододвигая ко мне большой кусок теплого хлеба с крупной солью и свежевзбитым маслом.

Я инстинктивно тянусь вперед: голод берет верх над здравым смыслом и над только что зародившимся планом. Ее глаза падают на мои руки.

Я замираю.

– Ты ранена? – спрашивает она, хмуря брови. Она делает шаг ближе, внимательно разглядывая мои пальцы.

Сердце колотится в груди.

– Нет. Я… – в голове вихрем проносятся мысли в поисках хоть какого-то объяснения. – Я красила нитки пару дней назад. Ярко-красной краской из ягод рябины. Похоже, она въелась в кожу.

Она понимающе улыбается, и уголки ее глаз покрываются лучиками морщинок.

– С каждым случается. Хотя… – она снова хмурится, наклоняясь ближе, – никогда не видела, чтобы краска оставляла такие следы.

Я неловко смеюсь и откусывающий кусок. Стоит мягкому, свежему хлебу коснуться языка, как я едва слышно стону от удовольствия.

Я стараюсь есть не спеша, вести себя вежливо, но дикий голод берет свое. Я отрываю зубами огромный кусок, а затем еще один.

– У тебя неприятности? – спрашивает она, прищурившись, и протягивает мне второй кусок.

Из-за набитого рта я не могу ответить и просто качаю головой.

– Значит, просто голодна? Что ж, с этим я могу помочь. И не только с этим, если хочешь, – говорит она. – Знаю, сейчас тяжелые времена для всех, особенно с приближением Эпохи. Может, Судьбы привели тебя сюда не просто так.

Она и понятия не имеет.

Я проглатываю еду.

– Я… эм… я просто прохожу мимо. Я здесь ненадолго, – бросаю я, бросая взгляд по ее уютной кухне. Ничего необычного, кроме… На столе лежит большой нож, и его острие опасно свисает с края. – Эм… спасибо за твою доброту, но можно я переложу этот нож в мойку? Я ужасно неловкая. Не хотелось бы на него упасть.

Она склоняет голову набок, оценивающе разглядывая меня, и я жду, что она велит мне убираться. Поймет, что на моих руках вовсе не краска, и что меня странно сильно тревожит этот злосчастный нож.

– Нож? – переспрашивает она, оборачиваясь. Ее лицо расслабляется. – Ты права. Опасно лежит, правда?

Она отодвигает его ровно так, как я просила, и я заставляю плечи опуститься.

– И все же подумай о том, чтобы остаться погостить, – продолжает она. – Моя сестра недавно вышла замуж. Родители уже ушли, и, если честно, мне частенько бывает одиноко. Я бы не отказалась от компании на какое-то время.

Я одариваю ее мягкой улыбкой и киваю. Я знаю, что не смогу остаться, но если бы это было возможно, пожалуй, это прекрасное место, чтобы спрятаться от всего мира.

– Что ж, – она хлопает в ладоши. – Давай-ка снимем с тебя эту мокрую одежду, – говорит она, направляясь к платяному шкафу. – Нельзя же мерзнуть в сыром платье, верно?

Стыд жжет мне щеки.

– У меня нет другой одежды, – говорю я, хотя все равно иду за ней, не переставая сканировать маленький домик в поисках скрытой угрозы.

Она отмахивается.

– У меня тут завелось немного монет, – говорит она, поднимая брови так, словно делится секретом. – Одного из наших повысили, и его семья делится удачей со всей деревней. Я потратила деньги на новые платья.

Она расправляет подол своего нежно-голубого наряда.

– Нравится?

– Очень красиво, – отвечаю я, оценивая богатство ткани. Это мой любимый цвет, почти лиловый, яркий и жизнерадостный.

– На прошлой неделе я сшила три штуки.

Она подходит к буфету и достает тяжелое зеленое шерстяное платье с золотой вышивкой по горловине и рукавам.

– Можешь забрать это, если хочешь. Мне оно так и не подошло.

Она протягивает его мне, и я беру вещь в руки. Сама не знаю, почему меня так поражает тяжесть ткани, опустившейся мне на ладони. Я ведь уже задевала стол в том видении с собакой. Касалась мужчины в паבе, но все равно каждый раз удивляюсь, когда меня тут же не утягивает обратно к реке.

– Уборная в конце коридора, – кивает она в сторону прохода.

Я направляюсь туда, но по пути останавливаюсь, чтобы отодвинуть тяжелое пресс-папье, оказавшееся слишком близко к краю каминной полки. Рядом стоит рамка с фотографией – мужчина и женщина с сияющими от счастья лицами. От этого зрелища начинает саднить сердце. Я аккуратно вешаю платье на спинку дивана и беру в руки снимок, чтобы рассмотреть его поближе.

– Ты сказала, что твоих родителей больше нет. Это они? – спрашиваю я, разглядывая маленькую овальную картинку. Пара выглядит невероятно влюбленной: их улыбки лучатся, а пальцы переплетены. В горле застревает ком. Я мысленно перебираю одежды, которые мне доводилось стирать, пытаясь отыскать в памяти их лица.

– Ага. Лучших родителей и сыскать нельзя было, – с грустью отзывается она. – Умерли пару лет назад. От тяжелой лихорадки.

– Я сочувств… – мир кренится, в голове мутится, и меня внезапно рывком утягивает назад к реке.

Я отшатываюсь, когда перед глазами вновь проступает моя долина. Лицо Бреннена оказывается пугающе близко – его глаза прожигают меня насквозь. Между нами всего один вдох; теперь отчетливее видна темная щетина, а едва заметный шрам над бровью натягивается от хмурого выражения лица. Его челюсть кажется еще массивнее, зелено-лесные глаза сияют ярче, а губы плотно сжаты в непреклонную линию.

На мгновение я забываю, как дышать.

Он трясет меня за плечи, и кожа горит там, где его пальцы касаются ткани, укутывающей мои руки.

Грязная, белая ткань.

Реальность тяжелым камнем оседает в груди, сердце падает. Я знала, что меня вернут сюда, но как же приятно было хоть ненадолго поговорить с тем, кто меня не ненавидит. Разделить с кем-то трапезу.

– Это снова случилось, да? – спрашивает Бреннен, и я киваю, чувствуя, как горло перехватывает от подступивших эмоций.

– Ты вся задеревенела, а потом глаза затуманились. Как в тот раз. Ты что-то видела, верно?

В животе порхают нервные бабочки, но я снова киваю. Скрывать больше нет смысла.

– Я была в чьем-то доме, и она накормила меня хлебом. Подарила чистую одежду, – мой голос срывается на последнем слове. Не потому, что мне жалко потерянного платья, а из-за утраченного чувства собственного достоинства, которое оно мне дарило. Эта девушка увидела во мне человека. Не монстра. Не Прачку. Просто заблудшую душу, нуждающуюся в доброте.

– Ты можешь взаимодействовать с тем, что внутри видений? Почему ты не сказала… Погоди. Что это у тебя в руках? – спрашивает он, и я смотрю вниз.

Я резко втягиваю воздух и подвигаюсь ближе к костру, чтобы разглядеть портрет в дрожащем пламени.

Грудь окатывает волной шока. Как это возможно?

– Я держала его, когда меня выдернуло обратно. Девушка, которую я видела… Это ее родители, – я тру лоб. – Я не понимаю. Меня что, не было здесь? Я правда уходила?

Его брови сходятся на переносице.

– Нет. Ты все время была здесь. По крайней мере, твое тело. Но разум? Твой разум находился где-то совсем в другом месте. – Он протягивает руку. – Можно?

Волна удивления накрывает меня из-за того, как вежливо он попросил, вместо того чтобы приказать. Это не было требованием, и хотя я уверена, что в случае отказа он бы всё равно отобрал вещицу силой, сама иллюзия обладания правом голоса опьяняет.

Аккуратно, стараясь не задеть его кожу, я передаю портрет.

– Она упоминала сестру.

От этих слов сердце начинает саднить, а взгляд невольно устремляется вверх по течению. Что, если дело было вовсе не в ноже? Или не в пресс-папье?

Но что, если я действительно всё исправила и спасла ее?

Пальцы Бреннена скользят по стеклу, и я замечаю, как меняется его поведение. Глаза сужаются, а осанка становится жесткой.

– Женщина, которую ты видела. Опиши ее для меня.

На этот раз его слова звучат требовательно.

Я всматриваюсь в его лицо.

– У нее была добрая улыбка. Карие глаза и волосы. Она подарила мне зеленое платье и сказала, что ее родители умерли пару лет назад.

– Зеленое платье… На нем была золотая вышивка?

Я замираю.

– Откуда ты можешь это знать?

Бреннен закрывает глаза.

– Бетти. Ее зовут Бетти, а ее сестру – Лиллиан. Они из моей деревни. Это ее родители. Она всегда носила это платье. Она… ей суждено умереть? – спрашивает он, и я ненавижу ту боль, что проступает в его глазах.

Но где-то внутри меня вспыхивает искра надежды. Мой взгляд снова падает на реку. Ее одежды еще не появились. Неужели мне удалось прервать рок? Удалось убрать то, что должно было оборвать ее жизнь? Я лучше кого-либо знаю, что предначертанную судьбой смерть не отменить, но такую?.. Может быть.

Словно насмехаясь надо мной, на воде показываются одежды. Нежно-голубое платье, совершенно новое.

Я закрываю глаза и падаю на колени. Тоска сжимает сердце тисками, оставляя синяки.

– Прости меня, Бетти, – шепчу я, принимая вещи. У меня нет другого выбора, а ее добрая душа заслуживает чистого ухода.

И все же… как она погибнет? Что еще могло стать причиной, если не нож и не тяжелое пресс-папье? Она не могла подхватить смертельную болезнь за столь короткий срок, да и ничего опасного в том доме я не видела. Разве что излишняя доверчивость… Вдруг после моего ухода кто-то пришел к ней? Надеюсь, что нет.

Я качаю головой, чувствуя, как вина вплетается между ребрами, словно колючая проволока. Может, дело было в огне? Я ведь не проверила, насколько хорошо контролировалось пламя. Вдруг что-то находилось слишком близко к очагу?

Мой голос звучит напряженно, когда я затягиваю погребальную песню. Он становится еще тоньше, когда я отпускаю платье, окунаю пальцы в речную воду и касаюсь груди, губ и лба.

– Пусть Хранитель приветствует ее, Проводник направит, а Судья явит ей свое милосердие, – шепчу я.

Я на мгновение опускаю голову, собираясь с силами, пытаясь справиться с паникой и слезами, оставшимися после видения. Привыкну ли я когда-нибудь не просто видеть смерти тех, кого омываю, но и узнавать их жизни?

Когда я поворачиваюсь к Бреннену, в его глазах читается недоверие.

– Бетти была хорошей девчонкой. Доброй. Почему именно она?

Я качаю головой.

– Если бы я знала.

– Скажи мне правду. Ты понимаешь, что здесь происходит? Знаешь больше, чем говоришь? – спрашивает он.

– Что происходит? – недоумеваю я. Он ведь видел мое предыдущее видение, когда я едва не задохнулась от горя, глядя на мать, целующую ребенка.

Он вскидывает руки.

– Откуда мне знать. Кто-то перекраивает нити. Чужие нити. Почему эти смерти другие? Это ты во всем виновата?

Я скрещиваю руки на груди.

– О чем ты вообще говоришь? Я ничего не делала ни с чьими нитями. Ни со своими, ни с чужими, – бросаю я, расправляя плечи. Я не стану сжиматься под его гневом. Не теперь. И не тогда, когда я ни в чем не виновата.

Он запускает пальцы в волосы и качает головой.

– Каждый раз, когда мне начинает казаться… – он резко осекается, кривит губы в усмешке и наклоняется, заглядывая мне прямо в глаза. – Если ты не вмешивалась в нити, почему твою нить невозможно оборвать?

Я замираю, и мое сердце пропускает удар. Воздух со свистом вырывается из легких, и я жадно заглатываю его ртом.

– Мою… что? – он играет со мной, подкидывая надежду на спасение от гнева Судеб.

– Твою нить не смогли перерезать.

– Как такое возможно? – спрашиваю я, чувствуя, как срывается голос. Я инстинктивно прижимаю руку к тому месту, где прячется мой дан бессмертия. Если Судьбы не даровали мне это в качестве наказания, то кто?