Текст книги "Прачка на краю реки (ЛП)"
Автор книги: Меган Шейд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 34 страниц)
58 БЕА
Мое тело горит. Слова Бреннена – его угрозы – высекли искру в самых глубоких уголках моей души, и ее уже не потушить. Я поворачиваюсь на бок, плотно сдвинув ноги, чтобы унять ломоту, но от трения становится только хуже.
Это невыносимо.
Я прислушиваюсь к звукам снаружи, но там абсолютная тишина, если не считать потрескивания костра. И тогда впервые за долгое время я проскальзываю рукой между ног. Даже я сама удивляюсь тому, насколько горячей кажется моя кожа, когда я раздвигаю себя пальцами и нахожу уязвимый узел нервов в самом центре.
Щеки заливает краска от собственной дерзости. Объект моих фантазий находится всего в нескольких шагах от палатки, но мысль остановиться даже не приходит в голову. Давление слишком велико, а потребность облегчить его не похожа ни на что из того, что я когда-либо испытывала.
Мне приходится прикусить губу, чтобы не застонать, когда я надавливаю и совершаю круговые движения, представляя, что меня касается не моя собственная рука, а пальцы Бреннена. Приятное тепло разливается от нервных окончаний по всему телу, пальцы ног поджимаются, а дыхание сбивается. Полог палатки шевелится, и я резко отдергиваю руку, а сердце взлетает к самому горлу.
Бреннен замирает перед входом, и я крепко жмурюсь. Неужели он понял, чем я здесь занималась? Он ничего не говорит, входя внутрь и бросая меч в угол, но движения его напряжены. Его присутствие заполняет палатку, становится удушающим. Лежа без движения, я едва могу дышать.
Все мое тело натягивается струной, когда Бреннен опускается позади меня, проскальзывая под толстое одеяло. Между нами гудит электричество, он шевелится. Он подвинулся ближе или отдалился?
Спальный мешок скрипит – он приподнимает голову, и его хриплый шепчущий голос прорезает темноту:
– Ты играешь с огнем, маленькая пташка. Спи.
Во рту пересыхает. Значит, он все-таки понял, что я делала. Но как?
От стыда я не могу вымолвить ни слова, лишь крепче зажмуриваюсь. Я чувствую, как он скрещивает руки на груди и снова опускает голову, и заставляю себя сосредоточиться на замедлении дыхания. Сердце все еще бешено колотится о ребра, но я закрываю глаза, делая медленные вдохи и выдохи.
Бреннен больше не двигается. Когда его дыхание начинает выравниваться, я чуть-чуть расслабляюсь, но ноющая боль внутри не проходит. Только нарастает, становясь невыносимой. Я чувствую запах его тела рядом. Ощущаю его жар.
Я жду еще минуту. Потом десять. Двадцать. Но дыхание Бреннена остается ровным. И только когда я окончательно убеждаюсь, что он крепко заснул, я медленно возвращаю руку между ног. Затаив дыхание, я снова начинаю двигать пальцами.
Бреннен шевелится.
– Don diabhal e11, – рычит он. К черту все.
Не успеваю я сообразить хоть что-то, как руки Бреннена обвивают мою талию, прижимая спиной к его груди. Он тверд как речное дно, его дыхание обжигает мне шею, и я шумно выдыхаю.
Он старается не касаться моей кожи, когда задирает платье, оставляя между своей ладонью и моим центром лишь тонкую ткань нижней сорочки.
Его прикосновение обжигает, пробиваясь даже через выстуженный ветром лен.
– Бреннен, – выдыхаю я его имя, выгибаясь навстречу.
– Mo chreach12, – хрипит он, моя погибель, широко разводя мои ноги.
Он начинает настойчиво, жадно теребить меня круговыми движениями, и любые мысли, рожденные его словами, мгновенно вылетают из головы.
Я запрокидываю голову, пока его пальцы делают свое дело, а по всему телу волнами расходится жар.
– Ты можешь остановиться… Тебе не обязательно… – я даже не успеваю договорить, слова срываются в стон, а за закрытыми веками начинают плясать яркие вспышки света.
– Нет. Я не могу остановиться, – рычит он, а его вторая рука сжимает мое бедро так сильно, что наверняка останутся синяки. У меня не хватает сил убеждать его, что он об этом пожалеет. Я стону, когда он меняет ритм, и его плотная, твердая плоть упирается мне в ягодицы, в то время как он притирается ко мне всем телом. Я издаю сдавленный звук от его очевидного желания, подаваясь назад в ответ на доказательство того, что именно я с ним творю.
Он надавливает сильнее, и из его груди вырывается глухой рокот, когда я подаюсь навстречу.
Я стону его имя, и он выругивается. Его рука поднимается, охватывая мою грудь, в то время как давление, несравнимое ни с чем из того, что я когда-либо испытывала, тугой спиралью сжимается глубоко внутри меня. У меня нет времени думать о том, что это значит или почему Бреннен сдался, потому что его вторая рука скользит с моего бедра на живот, прижимая меня к себе так крепко, будто я могу ускользнуть, если он хоть чуть-чуть ослабит хватку. Это моя погибель: ощущение его желания у меня за спиной, гул в его груди и его пальцы, выписывающие восхитительные круги. Я вскрикиваю, когда оргазм обрушивается на меня – мощный, яростный и внезапный.
Но Бреннен не останавливается. Он продолжает водить пальцами по промокшей ткани, пока я не затихаю, лишенная дыхания.
Его дыхание прерывисто касается моей шеи, и я поворачиваюсь в его объятиях, чтобы посмотреть на него. Мне нужно увидеть, о чем он думает. Что чувствует.
Его глаза темны, и он подается вперед, словно хочет прижаться лбом к моемý, но останавливается в дюйме от цели.
– Бреннен…
– Нет, – останавливает он меня, закрывая глаза. Его ноздри раздуваются, он делает несколько глубоких вдохов, словно пытаясь отыскать хоть крохи контроля. – Спи, Беа.
Он нежно заводит мне прядь волос за ухо, тщательно избегая касания кожи.
– Но…
– Пожалуйста. Во мне гораздо меньше сил, чем ты думаешь.
В его голосе слышится боль. Напряжение, которого я не понимаю.
Моя погибель, назвал он меня.
Думаю, он вполне может оказаться и моей тоже.
Я переворачиваюсь на другой бок, тело чувствует усталость, но Бреннен не находит покоя. Он ворочается с боку на бок, и я уже собираюсь спросить, не жалеет ли он о том, что произошло, как он поднимается на ноги и бесшумно перешагивает через меня, стараясь не разбудить.
– Куда ты? – спрашиваю я, и он замирает.
– Мне нужно пройтись, – глухо бросает он. – Спи. Я вернусь.
Но когда он исчезает за пологом палатки, я не могу не заметить скованность его движений и то, как пальцы сжимаются и разжимаются по бокам. Я сижу прислушиваясь, кутаясь в тартан.
Неужели это уже случилось? Неужели стыд опустился на его плечи, совесть восстала против его выбора, и теперь ему требуется побыть одному, чтобы все это переосмыслить? Мне не нравится то чувство, которое вызывает эта мысль. Я не вещь, за которую должно быть стыдно, да и он не заслуживает терзать себя чувством вины.
Я знаю, что произошедшее между нами никак не отменило его приказ, и я не позволю ему увязать в самобичевании из-за этого.
Затянув тартан потуже, я выскальзываю наружу. Бреннен стоит в стороне, у самой речушки, упершись одной рукой в сосновый ствол. Его голова опущена, и щемящая грусть сжимает мне сердце.
– Mo chreach, – произносит он хрипло, без всякого сдерживания, и я замираю.
Совсем не похоже, чтобы он переваривал свою вину. Звучит так, будто…
На секунду я подумываю о том, чтобы повернуться и уйти, но тело мне не подчиняется. Бесшумно я подхожу ближе. Сердце бешено колотится, мысли путаются, а во рту пересыхает, когда я понимаю, насколько сильно заблуждалась.
Смесь изумления и безрассудства окатывает меня с ног до головы. Его килт задрано, в руке он держит свою толстую, тяжелую, пульсирующую плоть, яростно взмахивая рукой, с зажмуренными глазами. Я судорожно втягиваю воздух.
Он замирает, его взгляд мгновенно устремляется на меня.
– Беа, – выдыхает он, останавливаясь, но не отпуская себя.
Я смотрю на его сбитое дыхание. На дикость в его глазах, и это заставляет меня чувствовать себя дерзкой. Красивой и желанной.
– Ты был прав, – я делаю шаг вперед. – Ты не малиновка. – Его глаза неотступно следуют за мной. – И не жаворонок. Ты вообще не птица.
Теперь я это вижу. В том, как он выжидает и наблюдает. Всегда контролирует себя – пока сорвется, выжидая идеального момента, чтобы броситься, когда животные инстинкты потребуют совершить убийство. Хищник до мозга костей.
– Ты волк.
Я расшнуровываю вырез платья, стягивая воротник с одного плеча, а затем со второго.
Взгляд Бреннена темнеет, я сбрасываю платье и сорочку, бросая их на землю. Я стою перед ним совершенно обнаженная, облаченная лишь в лунный свет.
На этот раз в его выражении нет и намека на отвращение. Его взгляд медленно скользит по моей коже – настолько жадный и плотный, что это почти ощущается как грубое прикосновение кончиков пальцев.
– Продолжай, – шепчу я, медленно отводя волосы назад за плечи, чтобы он мог видеть меня целиком.
На одно мгновение я снова вижу войну, бушующую внутри него. Битву между тем, что он считает правильным, и тем, к чему тянется.
А затем его рука снова начинает двигаться вверх и вниз. Я не отвожу глаз, наблюдая, как он ускоряет темп. Его достоинство внушает трепет, и он налился такой каменной твердостью, что, должно быть, испытывает боль. Опухшая головка блестит в лунном свете, и у меня внутри все сжимается. Не из-за того, как он ласкает себя, а из-за того, как он смотрит на меня. Как на это реагирует его тело.
Мои губы приоткрываются, грудь наливается тяжестью, а в самом центре снова закручивается спираль жара. Он замирает, словно боясь меня спугнуть, его грудь вздымается так, будто ему катастрофически не хватает воздуха.
– Не останавливайся, – прошу я, проводя рукой по груди и медленно опуская ладонь ниже, по собственному телу.
Он колеблется перед тем, как снова двинуть рукой, но ненадолго. Сначала неуверенно, скользя ладонью вверх и вниз, не сводя глаз с дорожки, которую прокладывают мои собственные пальцы. Я возвращаю руку к груди, сжимая ее.
– Да. Трогай себя, Беа, – хрипит он, и на этот раз я не чувствую ни стыда, ни смущения.
Я выдерживаю его взгляд, опуская руку к своему лону, и сладостно стону, когда касаюсь чувствительного пучка нервов. Я совершаю пальцами круговые движения, а затем проталкиваю один внутрь. Представляя, что это Бреннен, копируя его темп, и его рот приоткрывается в почти не слышном рычании.
– Бреннен, – выдыхаю я, когда внутри снова начинает нарастать тугое давление.
– Нет. Этого мало. Я должен коснуться тебя, – хрипит он.
Первобытный тон его слов пробирает до мурашек, и я озираюсь по сторонам, замечая свою сорочку. Я поднимаю ее с земли и протягиваю ему.
Он отпускает дерево, просушивая руку внутрь тонкой ткани, и наконец берет то, чего желал. Он притягивает меня к себе, проводя обтянутой тканью ладонью по одной груди, затем по другой. Он разворачивает меня так, чтобы я прижалась к его бедру, пока его вторая рука продолжает почти яростно скользить вверх и вниз по его напряженной плоти, а я льну к нему, возвращая пальцы к самому центру, чтобы найти собственную разрядку. Давление нарастает – подавляющее, почти невыносимое.
Он щиплет меня за сосок, совершая резкие движения рукой в такт собственной дрожи, пока не замирает в кульминации, но на этот раз я – не его погибель.
– Mo chridhe, – шепчет он. Мое сердце.
Я взрываюсь на миллионы сверкающих осколков, мои колени едва не подкашиваются, когда оргазм наотмашь обрушивается на меня, а его слова многократно усиливают удовольствие, всё еще пульсирующее внутри.
Не думаю, что он сказал это нарочно. Не тогда, когда его дыхание все еще сбито, а глаза под поволокой наслаждения.
Но я все равно цепляюсь за эти слова. Пусть он и не выговаривал их со зла, я могу хотя бы притвориться.
59 БРЕННЕН
Стыд жжет грудь, ладонь горит огнем, пока я лежу рядом спящей Беа. Технически я ведь вообще к ней не прикасался. Кажется, это единственное, благодаря чему я вообще способен жить с самим собой, и все же я чувствовал ее. Познал ее так, как было совершенно недопустимо.
Она – женщина, которая убила мою геалту, и даже зная это до мозга костей, я все равно трахнул ее. Не так, как требовало того мое тело, но она все же кончила от моих пальцев, а я держал ее так, будто она была моим самым сокровенным желанием, представляя, что рука вокруг моего члена – это она, мокрая, горячая и моя.
И теперь я не могу перестать слышать звуки, которые она издавала. Ее прерывистые вдохи.
Я не должен знать всего этого. Я не должен знать, как выглядит Прачка, когда она теряет над собой контроль. Я думал об этом, когда проскальзывал рукой между ее ног, но даже понимая это, не смог себя остановить. Я жаждал коснуться ее с того самого момента, как увидел купающейся в реке. Даже раньше.
Я думал, что, может быть, если я смогу подарить ей удовольствие хотя бы раз, то смогу отпустить эту потребность чувствовать ее тело.
Но все вышло с точностью до наоборот. Мне хочется разбудить ее. Коснуться снова, на этот раз без каких-либо преград между нами. К черту дан. Мне плевать, если она заберет их.
Но мне не плевать на то, что я продолжаю предавать Марсайли.
Я качаю головой, палатка вдруг становится душной. Я все еще чувствую запах ее желания в воздухе. На собственных пальцах.
– Беа, – зову я, слегка потряхивая ее.
– Мм? – сонно отзывается она. Довольная.
– Я иду к Гарольду. Вернусь позже.
Она кивает, издавая тихий звук в знак согласия. Я больше не пытаюсь ее будить. Скорее всего, я вернусь раньше, чем она поймет, что меня не было.
Я поднимаюсь, иду к реке, чтобы смыть с пальцев запах Беа, но, наклонившись, обнаруживаю, что не могу заставить себя опустить руки в воду. Если это все, что мне достанется от нее, так позвольте мне удерживать это еще хоть несколько часов.
Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но круг торчащих из земли ветвей бросается мне в глаза. Воспоминание о том, как я заставлял Беа ходить по периметру, пронзает меня насквозь. Мало того, что я причинял ей боль, когда оковы впивались в ее кожу с каждым мучительным шагом, так я еще и воздвиг вечное напоминание о стенах ее тюрьмы.
Мне не следовало терять время перед встречей с Гарольдом, раз уж он меня ждет, но прежде чем я успеваю себя остановить, я шагаю к границе и вырываю ветки из земли. Я перехожу реку, ноги сводит от холода, но я едва ли чувствую это: стыд в моей крови разгорается все сильнее с каждым удаленным колышком.
Лишь когда последняя палка оказывается поверженной, я свищу Сейбл и взбираюсь в седло, чувствуя, как дышится чуть легче, когда кобыла пускается в галоп по направлению к городу. Беа больше никогда не проснется под эти проклятые ветки, которые дразнили ее и постоянно напоминали, что она больше никогда не ступит за пределы своего берега.
Задолго до того, как мы достигаем городских ворот, я останавливаю Сейбл и спрыгиваю на землю, чтобы стуком копыт не привлекать ничьего внимания. Мой дан предупреждения молчит при приближении к дому Гарольда, но я все равно стараюсь ступать тихо.
Если все пройдет по плану, никто не узнает, что я здесь побывал. Я не стучу в дверь, а просто бесшумно выскальзываю в прихожую.
Гарольд поднимает взгляд, когда я тихонько затворяю за собой дверь. Он сидит у очага, в каждой руке по бокалу с выпивкой. Одну чашу он протягивает мне, я беру ее и сажусь в кресло напротив.
– Я уж думал, ты не придешь. – Он подавляет зевок.
Я делаю глоток, янтарная жидкость обжигает горло.
– Я хотел убедиться, что здесь не будет посторонних глаз. Тео говорил, это важно.
– Верно, – говорит он. – Кажется, я выяснил, как убить Плакальщицу.
Я едва не роняю бокал. Всего мгновение назад я доставлял ей удовольствие, а теперь мне предстоит обсуждать, как ее убить?
– Что ты имеешь в виду? Ее нельзя убить.
– Нет, ее просто нельзя убить пока. Но ты же знаешь, что любое колдовство можно обратить вспять, Бреннен. Включая то, что поддерживает в ней жизнь.
Я опускаю бокал на стол, а в желудке все скручивается от тошноты.
– Ты говоришь загадками. Говори прямо, – требую я, хотя на самом деле знать ничего не хочу. Хочу вернуться на реку, позабыв обо всем, что удалось раскопать Гарольду.
Гарольд вглядывается в огонь.
– Тот дневник, что я тебе отдал, – он не единственный у меня. – Он встречается со мной взглядом. – Есть вещи, о которых ты не знаешь, Бреннен. Вещи, которые тебе необходимо узнать о Судьбах, которым ты служишь.
В моей голове эхом отзываются слова Гаррика.
– Что бы у тебя ни было, Гарольд, это нужно сжечь. Всё, что ты здесь прячешь. Я не удивимся, если стражи начнут обыскивать дома просто ради развлечения.
– Это спрятано достаточно надежно.
– Ты подвергаешь риску себя и свою семью.
– Моя семья ничего об этом не знает. Уверен, с ними все будет в порядке. Что до меня… Думаю, есть вещи, ради которых стоит рисковать жизнью.
Я подаюсь вперед, заставляя его посмотреть мне в глаза. Он здесь в заведомо проигрышном положении, и я не хочу, чтобы он погиб ни за что.
– Нет. Не тогда, когда ты ничего не можешь изменить. Судьбы держат в своих руках всю власть.
– Не всю. Вот что я пытаюсь тебе сказать. Судьбы не должны были контролировать всю магия.
– Я и так это знаю. Магия когда-то была частью ткани королевства, а они ее забрали.
Он делает медленный глоток.
– Да. Но знал ли ты, что есть место, которое они не могут контролировать? Место, где магия течет свободно.
Он достает небольшую книгу и раскрывает ее. В середине вырезана квадратная ниша, а внутри лежат сложенный пергамент и то, что кажется чешуйкой дракона.
– Я перебирал свои вещи, проверяя, не торчит ли чего на виду на случай, если твои друзья действительно решат обыскать деревню, и нашел это. – Он поднимает находку. – Эта книга пролежала на верхней полке всю мою жизнь, и я никогда ее не открывал.
Он разворачивает страницы, и пергамент оказывается точно таким же, как в том дневнике.
– Это то, что было вырвано сзади.
– Да. – Он протягивает их мне.
Я наконец нашел способ убить женщину у реки. Ходят слухи, что драконья чешуйка, омытая в Волшебных Озерах под полнолунием и освященная благословением фей, способна оборвать любую жизнь. Я верю, что драконы приведут меня туда, но мы отправимся в путь лишь тогда, когда завершится Эпоха и путешествия станут безопасными.
Моя кровь стынет в жилах. Неужели все так просто? Неужели это и вправду ключ к тому, чтобы положить конец проклятию? Эта мысль не приносит облегчения. Она наполняет меня ужасом, а ладонь начинает гореть, когда я подбираю ониксовую чешуйку дракона. Магия пронзает мою кожу. Теплое гудение – настолько сильное, что почти отдается болью.
Я с хлопаньем захлопываю книгу и возвращаю ее Гарольду, а чешуйку прячу в карман.
– Значит, ты сделаешь это? – спрашивает он.
В горле саднит.
– Со временем.
Эти слова отзываются во рту ядом, и брови Гарольда сходятся на переносице.
Он качает головой.
– Нет. Она убила мою жену, Бреннен. Покончи с этим.
Я даже не утруждаюсь снова говорить ему, что это неправда.
– Есть вещи, которые мне нужно сперва узнать. То, в чем Бе… Прачка может мне помочь. У нее бывают видения об исчезающих женщинах.
– Ох. Почему я больше не чувствую в тебе огня мести? Прачка – зло. Ты должен об этом помнить. Ты говоришь, у нее есть связь с пропавшими женщинами? Я в это верю. Во всем этом виновата она, Бреннен. Не позволяй себе забывать об этом.
Давление в груди нарастает, в голове все идет кругом.
– Я знаю, что она натворила, – бросаю я и поднимаюсь на ноги.
В глазах темнеет, когда я выхожу на улицу, а несправедливость происходящего тяжелым грузом ложится на мои плечи. Тот момент безумия Беа, который привел к смертям. Если ее рассудок был сломлен, разве это вообще была ее вина? Она не выбирала убивать их.
Я настолько погружен в свои мысли, что едва не упускаю главное. Мой дан предупреждения покалывает, и я замираю. В кромешной тьме никого не разглядеть, но я чувствую чужие взгляды на себе. Покалывание дана перерастает в огненный жгучий ожог.
Я ускоряю шаг, твердо уверенный, что мне нужно вернуться к реке, но уже слишком поздно. Меня заметили.
Вопрос лишь в том – кто?
Перевод выполнен http://t.me/mousebookagency
60 БРЕННЕН
Беа не спит, когда я возвращаюсь.
Она садится в постели, едва я зарю в палатку, но у меня не хватает сил даже взглянуть на нее.
– Что сказал Гарольд?
Я не отвечаю, расстегивая перевязь меча и швыряя ее на землю.
Она приподнимается на коленях, чувствуя, что что-то не так, и от этого зрелища мне кажется, будто я вовсе не избавлялся от напряжения в паху всего несколько часов назад. Желание пылает так же ярко, как прежде. Даже хуже.
– Бреннен, что случилось? Ты в опасности?
Я горько усмехаюсь.
– Конечно, я в опасности. Ты в опасности. Эта проклятая Судьбами деревня в куда большей опасности, чем они могут себе представить!
Я закрываю глаза, делая глубокий вдох, чтобы успокоиться.
– Что сказал Гарольд? – повторяет она, и я поворачиваюсь к ней. Ее глаза широко раскрыты, щеки порозовели, а в каждой черте лица читается неподдельная тревога.
Я качаю головой, не в силах говорить. В легких катастрофически не хватает воздуха.
– Бреннен, – шепчет она, – что бы там ни было, всё будет хорошо.
Мое сердце трескается пополам, потому что она ничего не понимает. Ничего из этого никогда не будет хорошо. Это просто невозможно.
– Он рассказал мне, как тебя убить, – хриплю я.
Беа вздрагивает, но шок держится на ее лице всего мгновение, прежде чем выражение вновь становится бесстрастным.
– Тогда ты должен радоваться, – спокойно произносит она, и меня воротит от того, в ее словах нет ни капли злости. Она действительно не винит меня за то, что мне предстоит сделать, и от этого всё становится только тяжелее.
Я не могу сдержать жестокий, полный неверия смешок, срывающийся с моих губ.
– Нет. Я не рад. Я не был рад с того самого дня, как ты убила тех людей. У меня не было ни единого дня покоя, – говорю я, опуская ладонь на лицо.
Мне кажется, будто я сдираю с себя кожу. Будто внутри меня прячется нечто, отчаянное жаждущее вырваться наружу, и ради этого оно готово разорвать мою плоть в клочья.
Ее глаза наполняются слезами.
– Прости, – шепчет она, но этого недостаточно.
– Мне нужно, чтобы ты вспомнила, почему ты это сделала, Беа.
Она качает головой, морщась от голосов и боли, которые неизменно приходят, стоит мне завести разговор о той ночи.
– Я уже говорила тебе. Я пыталась. Правда пыталась. Я хочу знать не меньше остальных. Ты ведь не можешь желать этого сильнее, чем я! Это моя история. Конечно же, я хочу знать, почему меня поглотило безумие!
– Хочешь? Так вспомни! – кричу я, и шесть лет накопившейся ярости вырываются наружу.
Потому что в этом и заключается суть, не так ли? Она хладнокровно убила Марсайли и всю ее семью. И тем не менее я хочу ее. Нуждаюсь в ней. Где-то в глубинах ее разума должно скрываться объяснение. Хоть какое-то оправдание, которое сделает всё это правильным.
Губа Беа подрагивает.
– Почему тебе так важно знать это «почему»? Почему всё должно сводиться к одному и тому же снова и снова? Разве мы недостаточно об этом говорили? Почему ты просто не можешь мне поверить? Я не хотела этого делать. Я не собиралась. Но это мои руки убили их. – Беа поднимает свои запачканные ладони. – Во мне надломилось что-то, Бреннен, но я не могу это назвать. В конце концов, я просто чудовище, каким все меня считают.
– Нет! – рычу я, делая шаг к ней. – В этом-то и проблема! Ты вовсе не чудовище! Ты добрая, сильная и хорошая. И всё же ты оборвала их жизни. Мне нужно знать почему.
Я почти умоляю, но мне плевать. Моя душа больше не может выносить того, как ее разрывают надвое эти чувства к Беа. Я не могу гореть к той, кто убил Марсайли, если нет причины, доказывающей, что это была не ее вина. Не думаю, что выживу, обитая в этой серой зоне.
– Почему тебя так заботит это «почему»? – Она поднимается на ноги, раскинув руки. – Это случилось. Этого не изменить. На этом всё.
– Нет, не на этом! Это никогда не закончится! – выкрикиваю я.
Мои легкие сжимаются, и в следующий миг я уже не могу сделать вдох.
– Почему нет? – кричит она в ответ.
– Потому что ты убила мою геалту! – реву я.
Беа вздрагивает, будто от пощечины, и воздух со свистом вырывается из ее легких. Она бледнеет, пока мой голос отражается эхом за пределами палатки и разносится по лощине, заставляя ее слышать мое признание снова, и снова, и снова – с каждым затихающим раскатом обвинений.
Эти слова повисают между нами, словно занесенное лезвие.
– Я… – Она сглатывает. – Я убила твою нареченную? – Ее голос ломается на последнем слове.
Мне не нужно отвечать.
– Кто она? Лесли?
Я качаю головой.
– Марсайли?
Я цепенею от того, как легко имя Марсайли слетает с губ Беа. Ее глаза наполняются слезами, руки отчаянно дрожат, когда она пытается их вытереть.
– Я убила твою невесту. Ты был так добр ко мне, а я убила… Прости.
Она поднимается на ноги, ссутулившись, когда из ее груди вырывается всхлип. Она борется со слезами, словно не имеет права на собственную боль. Ее взгляд стекленеет, уходя куда-то вглубь, будто меня здесь вовсе нет.
– Мне так жаль. Так, так… – Она прикусывает губу, обрывая новый всхлип, и выбегает из палатки в холодный снег.
Я опускаюсь на колени, пряча лицо в ладонях.
Мое тело дрожит от ярости. Ее так много, что я не знаю, куда деть эту злость. Должен ли я злиться на себя? На Беа? Наверное, оба мы заслужили это.
А может, никто из нас не виноват. Может быть, этот мир просто сломан, и в нем нет ни порядка, ни высшего смысла, в которые я всегда верил. Эта мысль тяжелым грузом оседает на моих плечах – мысль о том, что кодекс, по которому я прожил всю жизнь, мог быть ошибочным. А под ней таится трещина, которую, как мне начинает казаться, я уже никогда не смогу залатать.
Ведь если кто-то столь сострадательный, как Беа, способен на столь ужасную вещь, хорош ли вообще хоть кто-нибудь? Кто поручится, что мой собственный разум не сломается под таким напряжением? Что я не окажусь точно в таком же положении, как Беа, в какой-нибудь другой жизни?
Я не знаю, сколько времени проходит, но в конце концов огонь внутри меня выгорает, оставляя лишь уставшие угольки. Я поднимаюсь и выхожу из палатки.
– Беа, – начинаю я, но она лежит свернувшись калачиком на противоположном берегу, у самого края своей цепи. Ее тело уже припорошено тонким слоем снега, и мое сердце раскалывается окончательно.
– Вернись в палатку. Ты здесь замерзнешь! – кричу я, но она не отвечает.
Не двигается вовсе. Смесь тревоги и досады вспыхивает во мне, и желание броситься в ледяную воду, силой затащить ее обратно становится почти непреодолимым. Я сказал это не для того, чтобы причинить ей боль. Я вообще не собирался ей говорить, и мне так хочется подойти к ней. Извиниться.
Но как бы сильно я ни хотел этого, я не могу переплыть на другой берег без своего дана тепла.
Это убьет меня, а я боюсь, что моя смерть ляжет на плечи Беа еще более тяжким грузом, чем смерть Марсайли.
– Я не виню тебя, – кричу я в темноту. – Больше не виню, – добавляю я шепотом, который предназначен только мне.
Она по-прежнему не шевельнется.
– Заходи, когда будешь готова. Я буду здесь.
Но наступает утро, а другая половина постели так и остается пустой.
