Текст книги "Прачка на краю реки (ЛП)"

Автор книги: Меган Шейд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 34 страниц)

9 БРЕННЕН

Я наблюдаю из-за деревьев после того, как оставляю Прачку. Я ожидал, что она станет кричать. Бросать камни в мою палатку или проклинать богиню.

Но она просто сидит там, остужая ногу в воде и вычерчивая палочкой медленные, выверенные линии в грязи.

Кровь все еще струится от ее лодыжки вниз по течению, и я тру лоб. Кажется, ее даже не беспокоит боль, которую она несомненно должна чувствовать. Боль, которую причинил я, но в которой отказываюсь раскаиваться.

Я кто угодно, но только не человек, который пускает слова на ветер. Я всю жизнь гордился этим и пообещал не причинять ей вреда. Но заставлять ее вышагивать по всей длине цепи я стал не просто так. Мне нужно было знать ее точные границы. Как я мог спать, не ведая наверняка, докуда она способна дотянуться? Выкладывать периметр меня заставила необходимость, а не жестокость.

Еще один предмет для гордости. Я не верю в бессмысленную жестокость.

Я отворачиваюсь от Прачки, углубляясь в чащу и выискивая на коре вырезанные дары, ограждающие долину от ее побега, а память о времени, проведенном в Лохдаве, наводняет мой разум.

Я был совсем мальчишкой, но отец разрешил мне поехать с ним на торговый путь. Я так гордился тем, что сижу рядом с ним на повозке, готовый убеждать людей покупать его резьбу и мебель. Я считал его лучшим плотником в королевстве, и мое волнение росло с каждой минутой, пока мы пробирались в владения Измерителя.

Пока мы не прибыли в Лохдав, где у деревенских ворот к деревянному столбу был прибит человек: руки вверх, плечи вывернуты из суставов, ноги бьются в воздухе, пытаясь дотянуться до земли на несколько футов ниже. Отец закрыл мне глаза руками, но дело было сделано. Я уже видел его боль. Слышал его страдания.

Позже я узнал, что он украл полбушеля яблок. Столь незначительное преступление для оправдания стольких мук, и все же староста деревни выбрал именно это.

Когда мы уезжали два дня спустя, тот человек все еще висел там. Все еще живой. Он звал на помощь, и звук был настолько слабым, что я закрыл уши, не в силах вынести этого. Но отец остановился и вытащил из-за пояса кинжал.

– Не смотри, – велел он мне, вылезая из повозки, но я не послушался. Я смотрел, как он подходит к несчастному, заглядывая ему в глаза. Возвращая ему достоинство.

– Хочешь, я покончу с этим? – спросил он.

– Пожалуйста, – взмолился человек.

Взмолился.

Его боль и страдания были настолько сильны, что он умолял отца лишить его жизни.

Тогда, кивнув и прочитав молитву, отец быстрым движением вонзил кинжал в сердце мужчины, оставаясь рядом до тех пор, пока свет не погас в его глазах.

И наблюдая за этим, я поклялся себе, что буду похож на отца. Что я больше никогда не попустительствую проявлениям жестокости вроде той, что выпала на долю бедняги. И вот уже двадцать восемь лет я держу это обещание.

Я закрываю глаза, прогоняя образ прочь. Какое-то время, пока длились воспоминания, я стоял неподвижно. Не знаю точно, что именно пробудило это воспоминание. То, через что я провел Прачку, не имело ничего общего с тем, что случилось с тем человеком. Ее страдания были лишь неизбежной платой за защиту себя и любого другого, кто случайно забредет в ее долину смерти.

Выпрямив спину, я поворачиваю обратно к воде и карабкаюсь наверх, откуда открывается отличный вид на все сверху. Река огибает крутой, пологий поворот, срываясь вниз каскадом небольших водопадов, которые впадают в кипящую белую пену. Вода светлеет по мере того, как течет по каменистому дну, образуя мелководные участки глубиной от голени до пояса. Прачка по-прежнему сидит, опустив ногу в воду на одном из таких мелководий и что-то выцарапывая на грязи, но по обе стороны от нее простираются зоны глубокой воды, где дна почти не разглядеть.

Это потрясающе, словно сошло со страниц сказки. Марсайли наверняка оценила бы это умиротворение. Его суровую красоту.

Мысль приходит внезапно, незваная, и я тут же давлю ее в зародыше. Думать о ней – лишь отвлекаться, поэтому я возвращаюсь к окружающему пейзажу, подмечая каждую деталь.

Прачка крутит головой, вглядываясь в небо. Я прослеживаю за ее взглядом, но сквозь густые кроны деревьев ничего не разглядеть. Когда я снова смотрю на нее, то понимаю, что она сама с собой разговаривает. Бормочет, как безумная. Я активирую дар слуха, чтобы уловить бессвязный треп о варке варенья.

Во мне закипает раздражение. Как она может так легко говорить о такой роскоши, как варенье, после того, что она натворила? Я отвожу взгляд от Прачки, вновь сосредоточившись на ее окружении. Мне нужно изучить эту землю, чтобы убедиться: сбежать отсюда она действительно не сможет.

Берег усеян небольшими каменными пирамидками – их тут едва ли не сотня, от совсем крошечных в ширину ладони до стопок выше моей талии. Берега то широкие, каменистые, с пучками болотных фиалок, травой, вереском и мхом, то крутые и скалистые; течение же становится все сильнее по мере того, как река сужается ближе к Потустороннему миру. Я подаюсь вперед, вглядываясь в темноту. Это та же черная дымка, что окружает границу королевства, где земля обрывается в никуда, а далеко внизу таятся тени настолько черные, что сотворить их могла лишь сама богиня смерти.

Я прикрываю глаза, силясь расслышать журчание воды, но не могу понять, сколько еще она бежит, прежде чем уйти в небытие.

Это зрелище успокаивает. В нем есть свой порядок. Незыблемая граница – то, что мне понятно. То, что я уважаю. Я даю себе еще мгновение, чтобы насладиться этим, следя за положением солнца. Через несколько часов оно опустится за горизонт, а мне все еще нужно ставить палатку.

Я рассчитывал сегодня же добраться до селения и раздобыть письменный стол, но времени до заката уже не осталось, а возвращаться к чудовищу в темноте мне не улыбается. Тяжело вздохнув, я пытаюсь унять раздражение и переключаюсь насущные дела.

Я запрещаю себе отвлекаться, пробираясь по каменистому склону обратно к основанию лощины; перехожу реку выше по течению, чтобы отыскать охранные знаки на деревьях с противоположной стороны. Я замыкаю круг – все двенадцать символов отчетливо видят на стволах самых толстых, крепких деревьев. Чары держатся крепко, и это придает мне уверенности, пусть и ненадолго.

Ведь я все еще понятия не имею, как ей удалось сбежать шесть лет назад.

10 БЕА

– Ты можешь поверить, что он заставил меня это сделать? – спрашиваю я Лолли, выцарапывая палочкой узоры в грязи. – Словно он сам не видит, докуда дотягивается моя цепь, без всего этого показушного цирка. – Я оглядываю колышки, окружившие мою реку, и искра гнева разгорается в животе. Я никогда не думала, что это место может ощущаться тюрьмой еще сильнее, но наглядные границы заставляют меня чувствовать себя пойманным в ловушку зверем.

Я отгоняю эту мысль, опуская взгляд на все еще погруженную в воду лодыжку – холод смягчает жжение, пока я наблюдаю, как Лолли делает петлю в воздухе. Она закладывает вираж влево, и я делаю вид, что это знак согласия.

– Вот именно! Наверняка он понимает, что у меня нет никакой магии. Думает, я умею гнуть металл или вроде того? Выращивать цепи длиннее? – я фыркаю, и в груди дракона раздается глухое урчание.

– Именно так! – соглашаюсь я, бросая палочку. Опираясь локтями о землю, я смотрю на нее, чувствуя, как праведное возмущение захлестывает меня с головой. Живот громко урчит, и я кошусь на куст ежевики слева. До него слишком далеко, а вытаскивать ногу из спасительной прохлады пока не хочется.

– Эй, Лолли. Я когда-нибудь рассказывала тебе, как мама учила меня варить варенье? – спрашиваю я. Она не отвечает.

– Буду считать это за «нет». – Я улыбаюсь воспоминанию, и лицо матери вновь встает перед глазами. У нее были такие же рыжие волосы, как у меня, и, кажется, еще больше веснушек, но больше всего я помню ее глаза. Чистейшего голубого оттенка, какой мне доводилось видеть.

– Я сказала ей, что уже достаточно взрослая, чтобы сделать все сама, – начинаю я. – Видела тысячу раз, как она варит его от начала и до конца, так что сама пошла и набрала ягод. Целую корзину. На это ушли часы, но я так гордилась тем, что не съела ни единой ягоды. – Лолли проносится над гребнем холма, но не приземляется.

– Сколько мне было? Хм… – я постукиваю себя по подбородку, прослеживая взглядом ее полет в небе. – Лет пять? Мама разожгла для меня очаг, и я поставила ягоды на плиту с двумя чашками сахара. Этим я тоже гордилась – тем, что вспомнила точную пропорцию без ее подсказок. – Где-то позади тихо ржет лошадь, и я оборачиваюсь. Сумка Бреннена привлекает мой взгляд – как раз за упавшим бревном. Сдавленно выдохнув, я вытаскиваю ногу из воды, подбираю самую длинную палку и прихрамывая ковыляю к ней. – Я следила за тем, как они варятся целый час, едва моргая, а потом размяла и смешала их.

Подавшись вперед, я тянусь палкой, пытаясь подцепить ремень его седельной сумы. Плечи ноют, по спине катится пот, а рука вытягивается до предела. Близко. Всего в нескольких пальцах от сумки. Боль в лодыжке снова становится почти невыносимой, но я не обращаю на нее внимания. А вдруг там спрятан один из предметов для заклинания? Возможно, это мой единственный шанс добраться до вещей Бреннена без его присмотра, и я не упущу его из-за какой-то там боли.

– У меня так хорошо получалось, – продолжаю я, рассказывая историю, чтобы отвлечься от пульсирующего сустава, – и мама сказала, что гордится мной. Она оставила меня одну, пока вешала белье на веревку. И угадай, что случилось. Я заснула! – Я качаю головой, шире расставляя ноги. Перехватываю палку за самый кончик и делаю резкий выпад вперед, пытаясь подцепить сумку по инерции. – Прямо у очага. Варенье сгорело так сильно, что спасти его было уже нельзя. – От одной мысли об этом мой живот снова урчит, на этот раз громче, и я бросаю взгляд на куст ягод.

Сосредоточься, Беа, – мысленно отчитываю я себя. Ягоды никуда не денутся, когда ты закончишь.

– Ох, Лолли, что бы я отдала за ложечку варенья! Ты когда-нибудь пробовала его?

Она скрывается за гребнем холма.

– Что ж, полагаю, моя сказка окончена, – ворчу я.

Из леса доносятся шаги, и я поспешно отступаю назад, используя палку, чтобы сгладить землю вокруг себя – вдруг Бреннен догадается, что я что-то замышляла.

Я как раз успеваю сесть обратно и сделать вид, что продолжаю рисовать, когда он появляется из деревьев. Его движения быстры и точны, а глаза шарят по лощине, словно он снова выискивает угрозы. Я изо всех сил стараюсь говорить ровно, хотя сбивчивое дыхание выдает спешку, с которой я заметала следы.

– Так быстро вернулся?

– Прачка, – начинает он, очевидно собираясь отдать какой-нибудь новый нелепый приказ, но я поднимаю руку. Я больше не могу слышать это прозвище – сколько бы этот мужчина ни оставался моим тенью. Это постоянное напоминание о том, что омывательница душ – это все, что я есть и все, чем я останусь навсегда.

– Беа, – произношу я. – Пожалуйста. Зови меня Беа.

Челюсть Бреннена напрягается, но он никак не отзывается на мои слова. Не двигается с места, словно мое имя прозвучало для него как удар молнии. Неужели дело в том, что он не хочет признавать во мне человека? Ведь так легко отнять жизнь, когда веришь, что она принадлежит зверю. Чудовищу. Когда не нужно смотреть в глаза ближнему своему, проводя лезвием по его горлу.

Но зачем ему вообще лишать меня жизни?

Я откашливаюсь.

– Теперь, когда мы должным образом представлены, ты расскажешь, почему хочешь меня убить? – спрашиваю я с внезапным приливом храбрости. По крайней мере, терпеть его здесь было бы проще, знай я причину.

Бреннен изучает меня пару секунд.

– Да, Прачка, – произносит он, протяжно выделяя это слово, и я скриплю зубами. – Я расскажу.

Шок пронизывает все мое тело. Я никак не ожидала, что он согласится так легко. Более того, была уверена, что он станет спорить или вовсе промолчит.

Он опускается на корточки передо мной.

– Я скажу тебе, почему собираюсь тебя убить, если ты расскажешь, за что именно ты перебила жителей Венгача.

Мой желудок падает в пропасть. Стоило догадаться, что он не окажется дружелюбным и не ответит без предварительных пыток.

– Рассказывай, – требует он. Я жду, что он прижмет меня к стенке. Потребует ответа немедленно, но слова не следуют за этим.

– Это не твое дело, – говорю я, с каждой секундой обретая все большую смелость.

Его челюсть напрягается.

– Черт побери, еще как мое. Именно поэтому меня сюда и прислали. Чтобы ты не смогла сбежать и снова пуститься в кровавую бойню.

Я закрываю глаза.

– Это было очень давно.

Я бреду к своему ложу, заранее готовясь к отголоску криков, что начинают звенеть в моем черепе. Это случается каждый раз, когда я думаю о той ночи. Полагаю, так мой разум пытается защитить меня от ужасов содеянного.

Внезапно у меня не остается сил ни на попытки выпроводить его, ни на то, чтобы добиваться ответов. Последние дни вымотали меня до предела. Смерти, богиня, Кенна. И вдобавок ко всему – внезапное появление Бреннена. Мне не хочется думать ни о чем из этого, а тем более о своем прошлом. Я ложусь на сбитую траву и мох, сворачиваясь на боку и пытаясь заглушить его голос. Надеясь, что боль утихнет.

Не помогает. Крики, как я и знала, становятся только громче. Звук моих рук, обрывающих невинные жизни.

Ботинки Бреннена стучат по камням, когда он перемещается и останавливается прямо передо мной.

– Нам обоим будет проще, если ты расскажешь все сама.

Я крепко зажмуриваюсь, и крики сливаются в оглушительный хаос в моей голове, отзываясь острой болью в висках.

Когда он снова заводит разговор, его голос раздается совсем близко, прямо у меня за головой. Его дыхание теплой волной касается моей шеи, и меня пробирает дрожь.

– Не заставляй меня вытягивать ответ другими способами, – произносит он упавшим голосом. В этих словах кроется резкая, колючая угроза, и я отчетливо слышу то, что он оставляет недосказанным – пытку, словно причиняемая его расспросами боль еще не была достаточной мукой.

Я качаю головой, зажимая уши руками, пока агония из висков не устремляется вглубь мозга.

– Зачем ты перерезала им глотки? – говорит он громче, заставляя меня услышать этот вопрос.

– Хватит. – Крики становятся невыносимо громкими, оглушающими, в глазах темнеет.

– Почему ты оборвала их жизни? Мать. Отец. Дочери. Семья, которая не причинила вреда ни тебе, ни кому-либо еще?

– Хватит! – умоляю я, а в голове уже проносятся образы, грозящие выплеснуть желчь из пустого желудка прямо к горлу. Блеск лезвия. Кровь на моих руках.

– Отвечай, – рычит он, и это требование отзывается дрожью во всем моем теле.

Где-то под толщей криков я задаюсь вопросом, не держит ли он в руке кинжал. Быть может, на этот раз он пустит его в ход. Очень надеюсь на это. Боль от клинка предсказуема. Она острая, возвращающая в реальность и куда более терпимая, чем эта призрачная, магическая агония, растекающаяся по моей плоти, крови и костям.

– Скажи мне, почему ты без всякой причины убила этих людей? – не унимается он, непреклонный. – Расскажи, почему ты сожгла их заживо. Перерезала им горло.

Ярость в его приглушенном тоне нарастает, впиваясь в кожу так сильно, что становится трудно дышать. Я чувствую напряжение его мышц, даже лежа к нему спиной. Из ноздрей начинает сочиться кровь, боль становится совершенно невыносимой, и я взрываюсь.

– Хватит! – кричу я. Я вытираю нос, затем сажусь, поворачиваясь к нему. Выпрямляю спину, заставляя голос звучать ровно. – Как бы ты ни спрашивал, я не скажу, так что если ты собираешься сделать мне больно, просто покончи с этим, – бросаю я.

Его рот захлопывается, челюсть каменеет. Его глаза настолько темные и разъяренные, что я не сомневаюсь: сейчас он заставит меня пожалеть о дерзости. Я жду удара ногой или толчка.

Какую бы пытку он ни возомнил способной меня сломить.

Она так и не следует.

Волна шока прокатывается по мне, когда он отворачивается и направляется обратно к своим вещам.

– Я же сказал, что не причиню тебе вреда, – цедит он сквозь зубы.

– Но хочешь меня убить? – спрашиваю я, и мой голос хрипит от недоверия.

Он замирает, и голос его падает до тишины.

– Это не желание. Я убью тебя. Но когда это случится, смерть будет быстрой.

Горло сжимается от его слов. Не если. Когда.

Он говорит о лишении меня жизни так, словно рассуждает об отстреле зверя, хищника, рыщущего вокруг деревни, бешеного и голодного. Словно моя смерть необходима для безопасности остальных.

Но я вовсе не хочу уходить на покой таким образом. Ни по воле Судеб, ни из-за этого стража.

Когда я умру, это произойдет потому, что я завершила заклинание. Потому что искупила свою вину собственным усердием и освободилась.

Его шаги удаляются, и хотя угроза убийства все еще крутится в голове, я немного расслабляю плечи. Свое обещание не причинять физического вреда он держит. По крайней мере, пока.

Но у каждого есть свой предел.

Я знаю это лучше многих.

Я снова ложусь и закрываю глаза, но даже когда крики и боль утихают, сон ускользает от меня.

Все, на чем я могу сосредоточиться – это ярость, грозящая задушить меня. Я ухожу вглубь себя, надеясь, что если я стану меньше, до меня сможет достучаться хоть чуточку меньше его гнева.

Лолли снова появляется над гребнем, издавая крик – единственное, что могло заставить меня открыть глаза. Она идет на пике пикирования, ее зов отчаян. Она кружит снова и снова, вытянув длинную шею и оглядываясь по сторонам, словно что-то выискивая.

Скрежет металла подсказывает, что солдат обнажил оружие, и я тихо смеюсь. Неужели он думает, что справится с огромным драконом с помощью одного меча?

– Разве королевы не рассказывали тебе о моем втором страже? – спрашиваю я, и волна исходившей от него ярости перехватывает мне дыхание. Я задумываюсь на мгновение. Почему Судьбы не предупредили его?

– Можешь убрать меч, – говорю я. – Она не видит меня – нас. – Я сажусь, подбирая с земли камешки и принимаясь строить пирамидку. – По крайней мере, я почти уверена.

– Она никогда не приземлялась здесь? – Слова Бреннена звучат остро, расчетливо, и я гадаю, как долго он прослужил в армии королевы. Судя по тому, как он держится и разговаривает, он, пожалуй, родился и вырос среди солдат.

– Она. И никогда. – Технически это не ложь. Лолли приземлялась на гребень, а не в саму лощину, да и то всего один раз. – Полагаю, она должна меня сожрать, если я снова сбегу. Так что, Ан-ард, – произношу я с легким книксеном в знак издевательского уважения, а нервная энергия Бреннена дарит мне прилив храбрости. Самой жизни. – Если Судьбы привели ее сюда, чтобы помешать мне сбежать, зачем им понадобился ты?

11 БЕА

Гнев Бреннена не утихает, пока он ставит свою нелепо огромную палатку сразу за упавшим стволом, а его кобыла вольна пасти это место где заблагорассудится. Это приносит мне некоторое удовлетворение, доказывая, что я говорила правду о длине цепи, хотя наслаждаться этим трудно, пока в лодыжке продолжает пульсировать боль.

Я стараюсь не обращать на нее внимания, переключив все внимание на своего стража. Каждые несколько секунд его глаза бросают на меня взгляды, рука то и дело тянется к кинжалу, и уголки моих губ трогает улыбка.

С каждым часом вечера становится все комичнее то, с какой серьезностью этот мужчина заботится о собственной безопасности рядом со мной. Он потратил часы на то, чтобы ворочать валуны, заглядывать между камней и в заросли вереска в поисках спрятанного оружия. Он даже перевернул мою подушку. Мое сердце едва не выпрыгнуло из груди, когда он уставился на землю, но по милости Дионадар, богини защиты, он не додумался начать копать.

Даже имея на руках неоспоримые доказательства того, что я не могу до него дотянуться, он все равно на взводе. Его страх передо мной абсурден.

Не говоря уже о том, что он сплошь усыпан дарами, а я ниже его больше чем на голову. Слабая и изнуренная, я ношу на теле лишь один дар – дарование бессмертия между грудями. Нет во всем мире таких обстоятельств, при которых я смогла бы одолеть его или хотя бы оставить царапину.

Он снова смотрит на меня, и я поворачиваюсь к нему, весело маняще взмахивая рукой. – Отличная работа, – говорю я, стараясь не хихикать, когда злость на его лице становится еще отчетливее. Он игнорирует меня, загоняя в землю последний колышек палатки, а я закатываю глаза. Если он так отчаянно не хочет здесь находиться, почему согласился на эту должность? Почему не перепоручил ее кому-нибудь другому?

Хотя должна признать: раз уж Судьбы решили прислать ко мне солдата в стражи, по крайней мере, им оказался чертовски привлекательный мужчина.

Он выглядит словно античный бог, когда ловко привязывает палатку к колышкам, его темно-русые волосы живо растрепанны ветром, а мышцы рельефны так, как я, кажется, еще никогда не видела. Он неоспоримо хорош собой, да так, что даже его вечно кислая мина и грубоватый вид не способны этого скрыть. В животе порхают бабочки, и я тут же отвожу взгляд.

Держу пари, на самом деле он никакой не красавец. Совсем нет. Я так долго была лишена какого-либо общества, что, пожалуй, нашла бы прекрасным даже лошадиный зад. Мой взгляд мечется к кобыле, и хотя из-за деревьев видна лишь ее голова, это поистине великолепное животное.

Я свищу, и ее уши тут же настороженно поднимаются.

– Не разговаривай с ней, – рявкает Бреннер, после чего строго смотрит на кобылу. – Ты же знаешь, Сейбл, так нельзя.

Кобыла фыркает, словно возражая, но поворачивается и скрывается в чаще, оставляя мне прекрасный вид на ее заднюю часть.

Хм… Не такая уж и красивая.

Я вздыхаю, подбираю палку и снова принимаюсь выводить на грязи свой незаконченный дар. Долго смотрю на него, но, как и всегда, не могу завершить рисунок. Тяжело вздохнув, я поднимаюсь на ноги. Свет начинает меркнуть, и хотя наблюдение за тем, как Бреннен суетится со своей палаткой до наступления темноты, меня немного развлекло, это уже надоело.

Я чувствую, как Бреннен напрягается, когда я пересекаю берег в поисках плоского камешка. Выбрав парочку подходящих, я прячу их в карман и направляюсь вверх по течению, почти к самому краю своей цепи. Достав камень, я поворачиваюсь к Потустороннему миру и отвожу руку назад. Задержав дыхание, я запускаю его.

Он ударяется о поверхность воды именно там, где я надеялась, и начинает скакать.

– Раз, два, три, четыре, – считаю я, и голос мой громче звенит с каждым новым прыжком по воде. – Девятнадцать, двадцать, двадцать один! – кричу я в тот момент, когда камень исчезает в черной дымке. – Новый рекорд, Лолли! – кричу я в небо, вытаскивая еще один булыжник.

Я чувствую взгляд Бреннена, когда произношу имя дракона.

– Думаешь, я смогу побить его? – спрашиваю я, оборачиваясь к нему. Его челюсть дергается, но он не отвечает, продолжая собирать хворост теперь, когда палатка уже установлена.

Я сжимаю зубы от досады. Он так и будет либо допрашивать и мучить меня, либо хранить абсолютное молчание все время, что проведет здесь, и никакого среднего звена?

Я снова отвожу руку для броска, но на этот раз камень падает слишком близко.

– Восемнадцать, – вздыхаю я. – Обычно около того у меня и получается. До обрыва маловато места, чтобы сделать больше бросков, хотя, если прицелиться как надо…

– Мне плевать, сколько раз ты можешь запустить чертов камешек, – прерывает меня его грубый голос.

Значит, отвечать он всё-таки намерен.

Я упираю руки в боки и поворачиваюсь к нему: его ладони зависают над кучей хвороста. Тот вспыхивает, в воздух поднимается дымок, а языки пламени взмывают выше.

Я ахаю. Не из-за осознания того, что у него есть дар тепла – хотя я и беру эту деталь на заметку, – а из-за красоты огня: синеватого у самого основания, переливающегося желтыми и оранжевыми оттенками в центре и на макушке. Это потрясающе, зрелище, которого я не видела уже целую вечность. С тех самых пор, как…

Меня пробирает дрожь, и я силой отгоняю воспоминание о жаре пламени, опаляющем мою кожу.

Я откашливаюсь.

– Не хочешь попробовать? – спрашиваю я, протягивая камешек, но Бреннен даже не смотрит на меня. Он садится, прислонившись спиной к бревну у костра, и достает яблоко, немного вяленого мяса и кусок дерева.

Мой живот урчит, но я сижу слишком далеко, чтобы он мог это услышать. Или он просто игнорирует. Я не ела яблок целую вечность. Пожалуй, с тех пор, как какое-то время назад по реке приплыло недоеденное надкусанное яблоко в кармане фартука какой-то служанки. Это было сладчайшее из всего, что я пробовала за долгие годы, и от одного воспоминания у меня во рту выделяется слюна.

Он откусывает кусок, затем берет дерево и принимается вертеть его в руках. Солнце опускается за горизонт, я бросаю камень и возвращаюсь к своему ложу, глядя на языки пламени, которые с каждой секундой становятся все ярче.

– Что ты там вырезаешь? – кричу я. Его взгляд метко скользит по моим глазам, но он по-прежнему хранит молчание. – Боги небесные, – ворчу я себе под нос. Уж если Судьбы собрались прислать кого-то следить за мной, могли бы выбрать собеседника поприличнее. Того, кто сделал бы мои бесконечные дни хоть немного веселее.

– Сама я никогда не увлекалась резьбой по дереву, – продолжаю я, поддерживая легкий тон. – Зато любила шить. Ну знаешь. Вышивать маленькие цветочки на одеялах и носовых платках. Всякое такое.

Бреннен проводит лезвием по дереву, и на землю падает стружка. Я вглядываюсь в кусок дерева пристальнее, но никак не могу разобрать, что именно у него получается.

– Ты точно не хочешь сказать, что ты там мастеришь? – спрашиваю я, и его ноздри раздуваются от глубокого вдоха. Его раздражение вызывает у меня улыбку. Пожалуй, даже без его слов я смогу найти в его обществе хоть какое-то развлечение.

Я демонстративно вздыхаю.

– Знаешь, у меня здесь не так много увлечений. Судьбы не снабдили меня ни костями для игры, ни книгами. Зато я люблю смотреть на звезды.

Шаг.

– Вон та, видишь, те шесть, что соединяются вместе? – я рисую пальцем в воздухе. – Это Веселая Молочница.

Его рука на мгновение замирает над поделкой, и мои губы едва заметно подергиваются.

– А вон та, правее – это Килтовый Воин.

Он на миг бросает взгляд туда, куда я указываю.

– Ты несешь чушь, – бросает он, возвращаясь к работе, но нож начинает срезать стружку куда резче и грубее. Улыбка трогает мои губы.

– Ну конечно, несу. Я ведь не изучала астрономию до того, как очутилась здесь. Настоящих их имен я не знаю.

Чирк. Чирк. Чирк. Ритм ускоряется. Становится острее.

– А вон ту звезду я зову Раздраженным Стражем. – Я указываю на точку в небе прямо над его головой и готова поклясться, что он только что по-настоящему зарычал.

Искорка победы греет грудь, и я улыбаюсь. Я пробиваю его броню.

– А та…

– А есть среди них та, что зовется девчонкой, которая никак не научится вовремя закрывать рот? – спрашивает он, и я громко смеюсь – настоящим, искренним смехом. Это так приятно. Еще одно ощущение, которого у меня не было чертовски давно. – Нет, я ее еще не заметила. Но обязательно дам знать, если увижу.

Он качает головой, сжав зубы.

– А вон та…

– Мне плевать, как ты их называешь! – бросает он, бросая свою деревянную поделку.

Я откидываюсь назад, совершенно не тронутая его гневом.

– Можешь назвать мне их настоящие имена.

Он тяжело вздыхает, подбирая фигурку с земли, с каждой секундой распаляясь все сильнее, и при этом упорно не замечая ничего забавного в своем поведении.

– Или ты их и сам не знаешь? – поддразниваю я, не в силах остановиться. Я подпираю подбородок рукой. – Это было бы логично. Ты ведь солдат, а не ученый.

Чирк. Чирк. Чирк.

– Можешь рассказать мне что-нибудь другое. Подойдет вообще что угодно.

Чирк.

– Например, о селении. Дальбасейле. Каково оно теперь? Я так давно там не была.

Он замирает, сузив глаза так, будто отказывается мне верить.

– Что, не о селении? Тогда о тебе? У тебя есть семья? Может, возлюбленная? – я выразительно подмигиваю, шевеля бровями.

Его рука вздрагивает, и кончиком ножа он откалывает от бруска лишний кусок. Ругаясь сквозь зубы, он швыряет дерево в костер.

– Чертова женщина, – цедит он. – Заткнись!

Взгляд, которым он меня награждает, отнюдь не кажется шутливым. Мне хочется дать отпор, посоветовать ему привыкать. Напомнить, что это не моя вина, будто он застрял здесь со мной, но я прикусываю язык. Что-то в его энергетике неуловимо изменилось, и почему-то мне кажется жестоким давить на него дальше.

По крайней мере, на сегодня.

Если он думает, что я буду молчать все время, пока он здесь – при том, что годами мне не с кем было перекинуться и словечком, кроме самой себя, – он глубоко заблуждается.

Я делаю вид, что зеваю, широко раскинув руки.

– Ладно, хватит твоей болтовни. Кто бы мог подумать, что на охрану ко мне пришлют такого языкастого солдата? Уверена, для тебя это станет шоком, но мне вообще-то нужен мой прекрасный сон, – заявляю я.

Он тяжело выдыхает, и по сжатым в кулаки ладоням я вижу, что он с трудом сдерживает ответную реплику.

Я ложусь и закрываю глаза, прислушиваясь к стрекочащим сверчкам и кваканью лягушек. Скрежет ножа по дереву перекрывает эти звуки, но в его размеренной земной монотонности есть что-то успокаивающее. Я уже почти проваливаюсь в сон, когда его грубый голос прорезает ночную тишину.

– Тебе хоть раз снились они? – спрашивает он, и я от неожиданности цепенею, широко распахнув глаза.

Ему не нужно уточнять, кто именно. Я мгновенно понимаю, о ком речь, и задаюсь вопросом: почему он так зациклен на тех, кого я убила? Неужели именно поэтому Судьбы и отправили его сюда? Чтобы узнать причину моих преступлений? Если так, то и он, и они будут горько разочарованы.

Я притворяюсь им и молчу. Если ему не обязательно отвечать на мои вопросы, то и я не обязана отвечать на его. Я ничего этому человеку не должна. Уж тем более – объяснений. Но он не двигается с места, ожидая моего ответа, и покалывание его взгляда на моей спине не дает мне покоя.

Я вздыхаю.

– Я представляю их лица каждый день, – признаюсь я, закрывая глаза от накатывающей волны печали, которая грозит поглотить меня целиком.

Ему требуется несколько мгновений на раздумья, прежде чем ответить, словно он взвешивает мои слова.

– Ты знаешь их имена? – спрашивает он, и это снова застает меня врасплох. Для него это звучит слишком лично.

– Откуда ты родом? – спрашиваю я в ответ.

Ночь замирает.

– Если ты скажешь, откуда ты, я отвечу на твой вопрос, – говорю я, стараясь выдерживать ровный тон.

Он делает паузу, но в конце концов уступает:

– Фьодхкаол. Самый край деревни возле большого холма, – произносит он, и я расслабляюсь. Это совсем другой конец королевства, глубоко в владениях Ткача.

Я собираюсь с духом, чтобы сдержать свою часть уговора.