Текст книги "Прачка на краю реки (ЛП)"

Автор книги: Меган Шейд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 34 страниц)

52 БРЕННЕН

Сердце колотится, пока я лежу рядом с Прачкой, а все тело звенит, натянутое, как тетива лука. Кажется, будто я балансирую на краю обрыва в ветреный день, а внизу бушует темное и смертоносное озеро. Эта близость сводит с ума, и ладонь горит огнем, который я не в силах игнорировать.

В мыслях звучит голос Марсайли: Ты бы спал рядом с женщиной, которая отняла у меня тебя? – спрашивает она.

Но стоны и плач боли снаружи палатки отвлекают меня от чувства вины. Мой дан предупреждения сигнализировал об опасности с того самого момента, как появились мертвецы. Права она или нет, я не мог оставить Беа одну снаружи, а реши я уступить ей палатку и пожертвовать собственным укрытием – замерз бы насмерть. В воздухе уже пахнет снегом, и он наверняка начнет падать со дня на день.

Я перекатываюсь на спину, уставившись в темноту. Тепло Беа излучается сквозь одеяла, это жар, который так и манит сдвинуться ближе, и я отодвигаюсь еще на дюйм – просто чтобы доказать себе, что могу.

Призраки продолжают выть снаружи, и меня пробирает дрожь. Я представляю, как Беа прячется, отделенная от заблудших душ лишь тонкой тканью.

– Они приходили каждую ночь, пока меня не было? – спрашиваю я, чувствуя, что она не спит.

Беа вздрагивает от звука моего голоса, и уголков моих губ касается улыбка. По крайней мере, я здесь не единственный, на ком кожа натянута струной. Она лежит рядом такая же напряженная, едва дыша.

– Нет. Только последние несколько ночей, – отвечает она. – Раньше я видела лишь проблески. Слышала стоны и видела силуэты, но думала, что мне мерещится. В ту ночь, когда я сказала тебе, что в Загробном мире кто-то есть? Должно быть, это был один из них.

Ее слова отзываются в груди уколом жалости. Неужели она переживала, что снова сходит с ума, оставшись здесь одна, без единой поддержки, которая подтвердила бы, что ей не кажется?

– Как ты пряталась от них? – спрашиваю я.

Ее дыхание сбивается. Она отвечает не сразу, и когда нарушает тишину, голос ее звучит неуверенно:

– Я… я спала здесь. Я знаю, это было вторжение, но мне было так страшно…

– Нет, – останавливаю я ее, пока она не начала извиняться. – Я рад, что ты так поступила.

Она с облегчением выдыхает.

– Думаешь… – начинает она, затем прочищает горло.

Она делает глубокий вдохи поворачивается лицом ко мне, но я не позволяю себе сделать то же самое. Ее взгляд щекочет кожу моего лица, и я знаю: стоит мне только посмотреть на нее, как ее ярко-синие глаза засияют.

– Думаешь, если я найду способ освободить их, мои преступления будут прощены?

Я закрываю глаза. Надежда в ее голосе звучит как удар под дых, и мне хочется отгородиться от нее.

– Не думаю, что есть хоть что-то, что ты можешь сделать, чтобы Каратель позволила тебе уйти.

– Нет. Не прощение от Судеб. От Троицы с тропы. Думаешь, если я успею спасти женщин до того, как их заберут, и освобожу тех, кто не может войти в Загробный мир, быть может, они простят меня?

Да. Это слово рождается мгновенно, и мне хочется высказать его вслух, но я продолжаю молчать. Было бы несправедливо давать ей надежду, когда я не могу пообещать, что Судья рассудит ее милосердно. Моя грудь вздымается и опускается от тяжелых вдохов, за грудиной зреет настоящая бумага, отчего сердце бьется еще сильнее.

– Я не знаю ответа на этот вопрос, – говорю я честно, и чувствую, как опускаются ее плечи. – Ты все еще хочешь умереть? – спрашиваю я.

Она долго молчит, погруженная в раздумья.

– Не сейчас. Не до тех пор, пока мы не освободим эти души. Не до тех пор, пока женщин перестанут убивать. Но как только я сделаю то, что должна, как только искуплю вину настолько, насколько это в моих силах – тогда да. Я живу очень долго, и большую часть времени это было неприятно. Думаю, я бы хотела наконец обрести покой.

Ее слова должны принести облегчение, но этого не происходит. Напротив, грудь сжимается, а пальцы сами собой тянутся к ней.

Она продолжает:

– Мне хочется верить, что Судья дарует мне мир. Что он простит мой надломленный разум и позволить спасенным жизням перевесить те, что я никогда не хотела отнимать.

Мое дыхание становится поверхностным.

– Я тоже на это надеюсь, – шепчу я и понимаю, что это чистая правда.

Я встречаюсь с ней взглядом – не потому, что хочу этого, а потому, что притяжение ее глаз не оставляет выбора. Как я и предполагал, в темноте ярко синеют ее глаза, переполненные таким множеством эмоций, что я едва ли способен их все постичь: сожаление, стыд и робкая надежда.

Она слабо улыбается, а затем снова закрывает глаза. Без этого сияния дышать в тесноте палатки становится невыносимо трудно.

Ее дыхание постепенно выравнивается, и я заставляю себя расслабить напряженные плечи, надеясь, что она наконец засыпает. Я не могу вынести этого лежания рядом, когда она бодрствует. Когда в ее голове роятся мысли, к которым у меня нет доступа.

– Бреннен? – зовет она сонным голосом. Серо-голубые глаза вновь находят мои, и на этот раз я совершенно не могу разобрать, что в них плещется. А может, просто не хочу.

– Мм?

– Знаю, ты считаешь меня чудовищем за то, что я натворила. За те жизни.

Во рту пересыхает. Я не знаю, что ответить. Конечно, во мне клокочет злость. Сам поступок ужасен. Непростителен. Но где-то глубоко внутри часть меня отчетливо понимает: Беа никогда по доброй воле не причинила бы вреда Марсайли или кому-то еще. Я уверен в этом так же железобетонно, как и в метке нерушимого обета на собственной руке. Так злюсь ли я на нее? Или на сам этот проклятый мир, который сломал ее и довел до грани?

– Я просто хотела сказать, что понимаю, – продолжает она. – Это нормально – считать меня монстром. И я знаю, что ты все равно должен меня убить.

И от того, как звучит ее голос – черт побери, – в нем слышится лишь принятие. И прощение.

Моя ладонь сжимается в кулак, и что-то надламывается в груди, но на этот раз не из-за нее. Из-за меня самого.

Потому что я без понятия, как теперь смогу поднять на нее руку. Это осознание окатывает ледяной волной, ударяя прямо под дых. И все же это жгучее желание ничего не меняет. Обет по-прежнему выжжен на моей плоти. К следующему Самайну либо Прачка будет мертва, либо я сам паду, а моя душа навеки станет служанкой богини смерти.

И против этого у меня нет приема.

53 БРЕННЕН

Проходит неделя однообразной рутины. Дни, проведенные у костра за чтением дневника Гарольда, когда Беа сидит рядом, крепко сжимая в руке кинжал. Ночи, когда мы лежим бок о бок, не соприкасаясь. Едва засыпая. Едва дыша.

После истории с кузнецом у нее было два видения, и одежда ни одной из женщин не проплыла по реке.

Ее план работает.

Хотя ее глаза устали, мягкая улыбка не сходит с ее губ, и в этой улыбке я чувствую, что начинаю понимать ее чуть лучше.

Теперь у нее есть цель. Причина жить, и это приводит меня в ужас.

Как и то, что я не могу перестать следить за ней. Каждое ее движение цепляет мой взгляд. Каждый звук – слух.

Словно издеваясь над моим терпением, она поднимает голову, и мой взгляд немедленно находит ее глаза. Мы смотрим друг на другу, и грудь сдает тисками. Я откашливаюсь и поднимаюсь на ноги. Мне нужно отдохнуть от этого. Держаться на расстоянии от чудовища, которое на самом деле вовсе не чудовище. Я свищу Сейбл.

– Ты уходишь? – останавливает меня Беа.

– Да. Прошло достаточно времени, чтобы я мог безопасно вернуться в деревню. Я должен вернуть это, – говорю я, поднимая книгу. – И мне нужно раздобыть еды.

Она завязывает волосы назад, и мои пальцы сами собой тянутся к ним, желая распустить эту прическу. Распустить ее кудри и смотреть, как они дико развеваются на ветру. Это только укрепляет мою решимость уйти. Я не смею думать о ней в таком ключе. Ни сейчас, ни когда-либо еще.

Она сжимает губы.

– Как думаешь, есть ли еще книги там, где ты взял эту? Что-нибудь помимо дневников? Я бы с удовольствием почитала. Но, конечно, я пойму, если…

– Я спрошу, – бросаю я, с каждой секундой чувствуя всё большую необходимость покинуть лощину.

Ее кроткая улыбка становится шире, и нежеланное чувство, клубящееся под моими ребрами, затягивается туже. Я пытаюсь не обращать на него внимания, но даже когда я ухожу, когда скачу на Сейбл к Дальбасайлу, заставляя кобылу перепрыгивать через поваленные бревна и лавировать между деревьями, это чувство не отпускает. Оно отказывается утихать. Оно упрямее даже моей тени.

Лишь когда на горизонте показываются знакомые деревенские ворота, давление в груди немного ослабевает. Здесь я могу просто быть. Внутри моего разума нет войны. Никого, кого я должен убивать.

Начинается снег, когда я привязываю Сейбл у калитки Гарольда и направляюсь к таверне – густые, пушистые хлопья, и прежде чем я успеваю дойти до порога Тео, земля уже покрывается белым налетом.

Я вталкиваю дверь внутрь, отряхивая сапоги о косяк. Время еще относительно раннее, но за столами сидят несколько гардианцев и играют в альчики. Я их не знаю, но судя по одиноким полоскам на форме и отсутствию данов на шеях и предплечьях, они низшего ранга.

Я откашливаюсь, и они тут же вскакивают на ноги, заводя руки за спину. Это знак уважения, который я сам проделывал тысячи раз перед более высокопоставленными стражами, но сейчас он кажется фальшивым. Почти наигранным.

Они здесь из-за гнева Каллех на меня. Из-за того, что она хочет заставить меня почувствовать давление своего присутствия и напомнить, что она всегда следит за мной.

Напомнить, что нити моей семьи находятся в ее руках.

– Пожалуйста, – говорю я, кивая на стулья. – Садитесь.

– Присоединяйся к нам, – предлагает один из них.

Я не позволяю глазам шарить по комнате в поисках Тео и выдвигаю стул, хотя меньше всего на свете мне хочется разделять кружку с мужчинами, которые только и выискивают повод донести на мои проступки.

Все, чего я хочу, – это поговорить с Тео. Собрать информацию о том, что произошло с нашей последней встречи, и узнать, какие вопросы задавали гардиане Каллех.

– Смотрю, Каллех прислала мне подмогу. Какой приятный сюрприз, – произношу я.

– Ты разве не знал, что мы здесь? – спрашивает один из них.

– Нет… – я тяну слово, приподнимая брови.

– Брэдли.

– Брэдли. Я только сегодня утром вернулся из поездки к семье. Ценю, что вы подменяете меня.

– Никаких хлопот, – отзывается другой.

– А тебя как звать?

– Филлип.

Я приподнимаю брови.

– По-твоему, охранять Прачку – это не хлопоты? – спрашиваю я.

– Ну, были бы, если бы нам разрешили ее видеть. Нам дали прямой приказ. Оставить Прачку в покое. Быть здесь на случай, если тебе понадобится помощь, и…

– Докладывать Карателю о каждом моем шаге, – договариваю я, складывая руки на груди и подаваясь вперед.

Я улыбаюсь так, будто это шутка, но они напрягаются, переглядываясь друг с другом.

– Конечно нет, – заверяет Брэдли. – Мы просто должны быть под рукой, если ты в нас нужду почувствуешь. Здесь на самом деле довольно вежливо… то есть, весело.

Лжец из него никудышный. Да и из остальных тоже. Брэдли смотрит влево, в то время как тот, что не назвал своего имени, нервно теребит пуговицы на форме.

– Ох, я же шучу, парни, – бросаю я, хлопая Брэдли по плечу чуть сильнее, чем следовало бы. – Докладывать все равно не о чем. Хотя мне как раз нужна ваша помощь.

Они подаются вперед, заинтригованные.

– Держите ушки на макушке и собирайте любые слухи. Уверен, Каллех говорила вам, что Прачку невозможно убить. Деревня ее боится, но говорят о ней часто. Записывайте все, что услышите. Что угодно о ней.

– Это мы запросто, – с готовностью отзывается Филлип, явно радуясь, что я сменил тему и больше не обвиняет их в шпионаже.

Парень слева понижает голос:

– А здесь есть мятежники? – спрашивает он, возбужденно озираясь по сторонам.

Брэдли смеется.

– Это Джейми. Не обращай внимания. Ему скучно. Он не пьет, да и девицы его не интересуют. Заняться здесь больше особо нечем.

Я выдавливаю смешок, хотя этот его горящий взгляд вызывает у меня глухое отвращение. Чего ради ему желать появления мятежников? Чтобы казнить их от скуки?

– Извините, что разочарую, но нет. Никаких мятежников здесь нет. Я приглядываю за этими местами уже несколько недель. Это всего лишь глухая деревушка, где главная забота каждого – раздобыть еду да уберечься от Прачки. – Я поднимаюсь. – Ну так что, держите уши востро для меня. А мне нужно побеседовать с хозяином насчет припасов.

Они кивают, переглядываются и возвращаются к своим разговорам. Я держу одно ухо востро, прислушиваясь к их разговору, но до меня долетают лишь обрывки фраз.

– Прачка…

– Она захочет узнать…

А затем чей-то с облегчением выдохнувший голос:

– Не вернулся раньше времени.

Хорошо. Пусть передают ей, что я выполнял ее условия. Гаррик это подтвердит.

Я сажусь за стойку, и спустя пару мгновений к мне подходит Анна, озаряя меня широкой улыбкой. Синяки сошли, а лицо выглядит менее осунувшимся, словно после отъезда она успела как следует поесть.

– Рада снова тебя видеть. Чего-нибудь налить? – спрашивает она.

Я отвечаю улыбкой.

– Нет, я по делу к Тео. Ты отлично выглядишь. Как малыши?

Ее глаза загораются.

– Счастливее, чем когда-либо. Тео разрешил Билли помогать ему с мелочами по хозяйству. Дал ему цель в жизни. Это творит чудеса.

– Да уж. Детям полезно приучаться к ответственности, – киваю я, вспоминая собственных младших брата и сестру.

– Ты говоришь так, будто знаешь это не понаслышке. У тебя есть дети? – спрашивает она, протирая столешницу.

– Нет. Но у меня есть младшие братья и сестры дома, в Венгаче.

Появляется Тео, спускаясь по лестнице с коробкой в руках. Увидев меня, он с облегчением выдыхает, и черты его лица разглаживаются. Анна кивает мне и направляется к посетителю на другом конце стойки.

– Бреннен. Давно тебя не видел. Я уж начал волноваться, – говорит он, а я выдавливаю смешок.

– Совершил неожиданную поездку к семье, – отвечаю я, радуясь, что он тоже сможет подтвердить: я не нарушал приказов Карателя.

– За припасами? – спрашивает он, и его взгляд падает на гардианцев, сидящих за моей спиной.

– Да. – Я коротко киваю.

– Они в подсобке. Иди за мной, – говорит он, проводя меня вокруг барной стойки и через отдельную дверь.

Я следую за ним. Мы молча идем по длинному темному коридору, пока не попадаем в сырую кладовую.

– Они нас не услышат? – шепчет он.

Я достаю свою деревяшку и принимаюсь вырезать, желая занять пальцы, чтобы сбросить нервное напряжение.

– Нет. Они слишком низкого ранга, чтобы Каллех даровала им дан слуха.

Его лицо расслабляется.

– Хорошо. Где ты пропадал? Ты действительно ездил к семье, как они говорят?

Я тру лицо рукой.

– Да, но вовсе не по своей воле. Это был приказ Каллех.

Он приподнимает брови.

– С чего бы ей это?

– Ей не понравилось, что я задаю вопросы.

– Мне не нравится, что они здесь. Ничего, кроме неприятностей, от них не жди, – говорит он.

– Это точно. И дело не только в том, что они следят за мной. Они только что расспрашивали, нет ли здесь повстанцев, – говорю я.

Глаза Тео округляются.

– Разумеется, никаких повстанцев тут нет.

– Не знаю, имеет ли это значение. Ты и сам прекрасно знаешь: дневника Гарольда вполне хватит для Карателя, чтобы счесть обратное – если она о нем узнает.

Он качает головой.

– Это просто дневник его деда. Нельзя же винить его за…

Я сужаю глаза и скрещиваю руки на груди.

– Все гораздо серьезнее, и ты это прекрасно понимаешь, – бросаю я.

Мое заявление повисает между нами, тяжело нагруженное смыслом. Ибо хотя я и знаю, что поблизости не прячутся никакие бунтовщики, планирующие свергнуть королев, мне также отлично известно: местные жители вовсе не считают себя ее преданными подданными.

Желваки на челюсти Тео ходят ходуном, руки сжимаются в кулаки.

– Ни один человек здесь не посмеет рисковать жизнью ради неповиновения Судьбам.

Я поднимаю руки ладонями вперед.

– Я знаю. И вы все в безопасности. По крайней мере, со мной. Но вы должны осознавать всю тяжесть ситуации, в которой оказались. Каллех пристально за мной следит. Если у нее возникнут хоть малейшие подозрения, что местные против нее, она прикажет Атайру сжечь эту деревню дотла одним дыханием, и совесть у нее при этом даже не дрогнет.

– Но ты же один из ее лучших Защитников. С какой стати ей за тобой следить?

Я на секунду прислушиваюсь, убеждаясь, что никто из стражников не увязался за мной. Мой дан предупреждения молчит.

– У Беа бывают видения. Женщины, которые исчезают – она видит их. Каждую до единой. Но вместо их смерти она видит их жизни, а затем их одежда отправляется к ней на стирку.

Лицо Тео бледнеет.

– Что ты имеешь в виду? Пропавшие женщины… они все мертвы?

Я киваю.

– Да. И Каратель отказалась даже слушать об этом.

Тео трет затылок.

– Что это значит?

– Это значит, что у кого-то есть точно такая же магия, – говорю я, поднимая книгу. – Кто-то убивает вне власти Судеб. Но души этих женщин не уходят в Загробный мир. Они заперты и преследуют реку. А Каратель слишком горда, чтобы сделать хоть что-то для их спасения.

От одних этих слов в груди вспыхивает ярость.

Тео качает головой.

– Это только активизирует мятежников. Если они узнают, что Каратель палец о палец не ударяет, чтобы остановить исчезновение своих женщин…

– Это будет полномасштабная война.

Утверждение повисает между нами, заполняя сырое помещение удушающей, опасной напряженностью.

Тео начинает мерить шаги из угла в угол.

– Что нам делать? Как это остановить?

Его нервозность передается мне, и я прислоняюсь к стене, чувствуя внезапную усталость.

– Не знаю. Ты слышал о каких-нибудь других исчезновениях?

– Ничего уже несколько дней. А стражники имеют свойство болтать, когда напиваются. Уверен, я бы услышал, если бы пропал кто-то еще.

– Разве не пропадала женщина-кузнец?

Он качает головой, сдвинув брови.

– Нет. Никакого кузнеца.

Гордость распирает грудь. Она действительно это сделала.

– Беа останавливает смерти. Она выяснила: если уничтожить дан посвящения, это полностью отключает тебя от магии. Тот, кто за этим стоит, не сможет добраться до тебя, если твой дан поврежден. Именно поэтому книга Гарольда так опасна. Тот, кто это делает, нашел способ проявить магию в обход Судеб.

– Гарольд никому бы не причинил вреда.

– Я знаю. Но это не имеет значения. Если Каллех начнет искать тех, кто пользуется магией вне предначертанного, она убьет его не задумываясь. Он должен сжечь ее.

Я достаю книгу.

– Эту и все остальное, что может связать его с магией. Передашь ему?

– Да. Но он говорил, что нашел что-то еще. Хочет поговорить с тобой.

Я вздыхаю и тру затылок.

– Беа мне уже говорила. Но я не могу пойти к нему сейчас, пока за мной следят стражники.

Он останавливается.

– Он приходит каждый вечер. Я передам, чтобы ждал тебя ночью.

Я оценивающе смотрю на Тео, на его готовность помочь. Поступить правильно. Это вызывает уважение, и я понимаю, что доверяю ему куда больше, чем мог бы предположить.

– Пусть оставит дверь незапертой. Я найду его, когда это будет безопасно.

Тео подходит к углу, где сложена стопка припасов, словно он готовился к этому несколько дней. Вяленое мясо и фрукты. Хлеб и орехи. Он протягивает всё это мне.

– Думаю, насчет гардианцев ты прав. Каратель приставила их следить за тобой. Они расспрашивали о тебе. И о Беа тоже.

Я выдерживаю его взгляд.

– Тогда тебе нужно быть осторожным, потому что после встречи со мной они теперь наверняка следят и за тобой.

54 БРЕННЕН

Предупреждение Тео не выходит у меня из головы, пока я возвращаюсь к реке с полными сумами Сейбл.

Они расспрашивают о Беа и обо мне. И всё же какая-то деталь упорно не укладывается в голове. Кусочки мозаики никак не сойдутся воедино, хотя я не понимаю почему.

Каратель горделива, да, но неужели она действительно не хочет остановить того, кто пользуется магией вопреки воле ее и ее сестер? Они убивали и за меньшее. Возможно ли, что она сама жаждет войны? Хочет выкурить и казнить повстанцев или любого, кто хотя бы подумывает о том, чтобы примкнуть к их делу? Если так, то мои слова Тео были чистой правдой.

Количество жертв окажется чудовищным.

По мере того как я приближаюсь, до меня доносится мурлыканье Беа – она тихонько напевает, и эта мелодия звучит куда радостнее, чем ее обычная магическая песнь траура. Я соскакиваю с Сейбл, угощаю кобылу яблоком из сумки и снимаю один из вьюков, чтобы отнести к реке.

Мои пальцы разжимаются, сумка едва не падает на землю, а воздух со свистом вылетает из легких, стоит лишь мне увидеть ее.

Беа стоит посреди реки, вода доходит ей чуть выше колен, а лицо обращено к падающему снегу. Крупные хлопья оседают на ее огненно-рыжих волосах и тут же тают, превращаясь в ничто, пока ее дан тепла согревает ее вплоть до кончиков локонов. Но замирать на месте меня заставляет вовсе не умиротворение на ее лице. Не из-за этого мои пальцы сжимаются в кулаки, а во рту пересыхает.

А из-за того, что она купается. И на ней нет платья.

Грудь стягивает тугим узлом, член наливается тяжестью, пока мой взгляд скользит по ее бледным обнаженным ногам. По ее рукам и животу. Я внезапно жалею, что не пропустил рюмашку-другую в таверне. Быть может, это притупило бы мои чувства настолько, чтобы погасить огонь, который вид ее тела разжигает в моей крови.

Дан на руке жжет, клятвенный оброк напоминает о том, как скверно то, что я делаю – подглядываю за ней, – но я не могу заставить себя отвернуться. Хуже того: я и не хочу. Ее кожа цвета пахты, и мои пальцы жаждут прикоснуться к ней. Ощутить ее тепло. Ее мягкость.

Она лениво водит бруском мыла вверх-вниз по рукам, между грудей – прямо поверх дана бессмертия, – а затем делает пару шагов к более глубокой воде и ныряет, полностью скрывая голову. Когда она выныривает обратно, капли воды дорожками бегут по ее усыпанному веснушками лицу. Она вспенивает мыло между ладонями и принимается мыть волосы.

Мое тело молит забрать его у нее. Вымыть ее самому. Запустить пальцы в ее кудри, чтобы наконец узнать, действительно ли ее волосы такие мягкие, какими кажутся.

Это не мимолетное, бездумное желание, а отчаянная нужда. Словно мое сердце перестанет биться, если я о ней не позабочусь. И не только в том, чтобы вымыть ей голову.

Я представляю свой рот на ней. Свои пальцы внутри нее.

Мое дыхание сбивается при мысли о том, каково это – наблюдать, как она теряет контроль. Подарить ей передышку от ее бесконечных мук. От этой мысли член начинает ныть, а дан на ладони раскаляется так сильно, что я едва не падаю на колени. Стыд оседает в желудке, пытаясь выжечь мое желание изнутри.

Я не должен чувствовать ничего подобного. Ни к кому, но особенно к женщине, которая убила Марсайли. Пусть даже она сделала это не нарочно. Пусть даже проклятие довело ее до безумия. И все же ее тело зовет меня, словно она – особая разновидность магии, которая проросла в мои кости и отравила мое сердце и разум.

Мне требуется вся моя выдержка, чтобы не шевелиться хотя бы один удар сердца. Затем второй. Я должен отвернуться, но я точно знаю: если я сдвинусь с места, то вместо этого пойду к ней. Проведу руками по мягким изгибам ее груди, заберу у нее мыло и намылю ее живот. Между ее ног.

С другого берега доносится шорох, и Беа поворачивается на звук. На ее лице расцветает широкая улыбка, когда из вереска появляется лиса.

– О, привет тебе. Кажется, мы еще не встречались, – воркует она.

Лиса склоняет голову, изучая ее пару секунд, затем отворачивается и издает короткий тявкающий звук. Из зарослей вереска появляются трое малышей – шоколадно-коричневых лисенка, и во взгляде Беа вспыхивает сочувствие.

– Бедняжки. Вы ведь голодны, да?

Только сейчас я замечаю, насколько истощена мать-лисица – судя по всему, из-за того, что ей приходится выкармливать потомство. В такую стужу и снег без нормальной еды они вряд ли выживут.

– Постойте здесь, – воркует Беа, поднимаясь на ноги. – Я принесу вам еды. Я знаю, каково это – быть голодной.

При упоминании о еде у нее громко урчит в животе, и у меня внезапно перехватывает дыхание.

– Думаю, Бреннен не будет против, – продолжает она. Я не упускаю из виду то, что ради себя она никогда не крала еду, но готова сделать это ради дикого зверя. Значит, она наверняка умирает от голода, доходит до меня. Она говорила, что ей не нужна пища, и ее тело не выглядит чахлым или истощенным, но все дело, должно быть, в проклятии. Ее плоть не меняется, и она не может умереть даже от голода. И почему я раньше об этом не подумал? А сам в это время думал лишь о том, как коснуться ее тела, а не о том, как накормить ее.

– А если и будет, – пожимает она плечами, – он и так меня ненавидит.

От ее слов в груди наотмашь бьет острой болью, и приступ вины ребра сдавливает изнутри.

Она поворачивается к палатке, и я делаю шаг назад, но уже слишком поздно.

Ее глаза встречаются с моими, но она даже не пытается прикрыться. Она выдерживает мой взгляд – слишком уверенно для человека, которого застали врасплох. Как долго она вообще знала, что я здесь стою?

Теперь, когда она стоит лицом ко мне, каждый изгиб и каждая ложбинка видны еще отчетливее. Она до боли ошеломтельна. Прекраснее, чем я мог себе представить под слоями одежды.

Эта мысль пускает по венам новую волну тяжелой вины.

Дан бессмертия на ее груди становится отчетливее – прямо там, где сельчане пытались вырезать его из ее кожи. В памяти всплывает безобразный шрам от перерезанного горла. Ее посиневшее лицо, когда она захлебнулась в воде.

И все же она держится прямо. Без страха.

– Малышам нужно поесть. Матери тоже.

Я заставляю себя выдохнуть.

– Возьми все, что нужно, – говорю я, делая пару шагов вперед, чтобы опустить сумку с припасами на землю. – Здесь есть еще.

Ее взгляд теплеет.

– Спасибо, – произносит она, а я наконец отвожу глаза. По воде плещет вода – она направляется ко мне.

Я сглатываю.

– Я… я пойду поохочусь на ужин. Дам тебе побыть одной, – бросаю я, ныряя в палатку за луком и стрелами.

Она ничего не отвечает, и груз стыда на моих плечах становится только тяжелее. Он и так меня ненавидит.

Выходя наружу, я замираю, но не оборачиваюсь. Уставившись на деревья, я прочищаю горло, и шуршание ее рук в моих вещах прекращается. Я чувствую тяжесть ее взгляда на своей спине – она ждет.

– Я не ненавижу тебя, Беа, – произношу я грубым голосом. – Должен бы. Но не ненавижу.