Текст книги "Прачка на краю реки (ЛП)"
Автор книги: Меган Шейд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 34 страниц)
Прачка на краю реки
Меган Шейд
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О КОНТЕНТЕ:
Эта книга содержит темы для взрослых, включая нецензурную лексику, жестокое физическое насилие, кровь и жестокость, суицидальные мысли, упоминание смерти ребенка и сексуальный контент, и предназначена для читателей старше 18 лет.
ГЛОССАРИЙ
Термины:
An Diabhal: Дьявол
An Diabhail!: Ругательство; приблизительно «чёрт!» или «блять!»
Triùir na Slighe: Троица Пути
Anam Cara: Родственная душа
Bàsail: Смерть
Brae: Склон холма; возвышенность с покатым склоном
Dìdeanair: Защитник / солдат
Ceatharnaich: Мятежники
Dàn (дан): Магические руны, выбитые на коже подобно татуировкам, дарованные Судьбами
Geallta: Обрученные
Mallachdaichte: Проклятый; обреченный
Mallachd: Проклинать
Mallachd ort!: «Будь ты проклят»
Mo chreach: Моя погибель; выражение горя или отчаяния
Mo chridhe: Мое сердце
Mo ghràidh: Моя любовь
Mo rùn: Моя дорогая / мой дорогой
M’ anam: Моя душа
Smir: Мелкий моросящий дождь; туман, липнущий к коже
Tha mi ’gad mhallachadh: «Я проклинаю тебя»
Eiridh: Пробуждение
Персонажи:
Athair: Дракон Каллех
Brìghde: Одна из трех Судеб, Ткачиха
Cailleach (Каллех): Одна из трех Судеб, Жемчужница / Иссекающая
Measaire: Одна из трех Судеб, Измерительница
Прачка / Bean-Nighe /: Прачка на берегу реки, связанная необходимостью омывать одежды мертвых
Богини: Сестры
Ban-dia a’ Bhàis: Верховная Богиня, старшая сестра, Богиня жизни и смерти
Dìonadair: Богиня защиты. Младшая Богиня
Dorchadas: Богиня тьмы. Младшая Богиня
Mire: Муза любви и безумия. Младшая Богиня
Solas: Богиня света. Младшая Богиня
Uisge: Богиня воды. Младшая Богиня
Blàr: Богиня битв и чудовищ. Младшая Богиня
Ceò: Богиня тумана. Младшая Богиня
Talamh: Богиня земли. Младшая Богиня
Beathag: Богиня зверей. Младшая Богиня
Места:
Na Trì: Королевство Трех
Tìr an Gearradair: Владения Иссекающей
Tìr an Tomhais: Владения Измерительницы
Tìr an Fhigheadair: Владения Ткачихи
Vengach (Венгача): Родная деревня Бреннена
Dalbàsail (Дальбасайл): Деревня у реки Басил
Dùn an t-Snàth: Столица Тир ан Гирредар
Taigh na Beathaga: Столица Тир ан Фигедар
Caisteal na h-Ùine: Столица Тир ан Томиш
Воинские звания:
A’ Chiad: Первые
An Dàrna: Вторые
An Treas: Третьи
An Ceathramh: Четвертые
An Àrd (Ан Ард): Высшие; высшее воинское звание
Трое с пути: Братья, Древние Боги
An Glèidheadair: Хранитель; бог и привратник Потустороннего мира
An Treòraiche: Проводник; бог, ведущий души по тропе Потустороннего мира
Am Breitheamh: Судья; бог и судья Потустороннего мира
Молитва Трех: Да встретит его Хранитель, да укажет ему путь Проводник, да помилует его Судья.
Кэти и Шанни – тем, кто действительно помог этой книге стать такой, какая она есть.
А также Белмонту Камели: я буду вечно мечтать о том, что однажды он сыграет Бреннена в будущей экранизации «Прачки».
1 БЕА
Кровь никогда не отмоется с моих ладоней.
Не в ледяных водах реки Басил, где долина спускается в каменистую лощину, а туман клубится и ползет среди сосен. И не слезами, что жгут глаза, когда я рассматриваю крапинки красного на мягком детском платьице в моих руках.
Это красивое платье, с цветами болотной календулы, но капли багровой крови портят кружево, их темные серединки выцветают до ржавчины, расплываясь наружу, подобно венцам чертополоха.
Пятна упрямы, но я не унываю. Это платье, в отличие от моих рук, я смогу очистить.
Магия скользит по моему языку, холодная и горькая, исторгая песню из моего горла, пока я работаю, но я не боюсь ее. Без моего голоса, призывающего эту душу домой, она будет вечно блуждать по верескам, не в силах обрести покой.
Иди за рекой. Не бойся.
Хозяйка найдет тебя к концу дня.
От нее не сбежать, будь ты богиней или служанкой.
Так ступай за моей рекой. Не бойся.
Я продолжаю петь, проверяя карманы, и тяжелый ком разочарования оседает в желудке, когда я обнаруживаю их пустыми, но мне не привыкать к этому чувству. Я быстро отгоняю его. Кончина этого ребенка не должна быть омрачена моим собственным эгоистичным стремлением к свободе. И все же крошечная его часть остается, задерживаясь.
Откашлявшись, я начинаю песню сначала. Я вожу тканью по усыпанному галькой дну реки, заставляя себя сосредоточиться на пятнах, а не на собственных невзгодах, и коря себя за этот проблеск надежды. С чего бы младенцу тащить с собой хоть что-то, не говоря уже об одной из реликвий, необходимых для снятия этого чертового проклятия, привязывающего меня к этому берегу?
Кровь наконец отступает, превращаясь в киноварные1 дорожки, которые танцуют лентами в течении, плывя вниз по реке и исчезая в густом черном тумане Потустороннего мира. Туда, где кончается река, где темный туман ниспадает во все то, что ждет нас после того, как мы сделаем последний вдох.
Я не тороплюсь с очищением души малютки, осматривая каждый дюйм платья. Если ко мне попали ее одежды, Иссекающая уже готовится оборвать ее нить. Она уйдет через несколько минут, как и другие души, которых я уже омыла сегодня. Души, что вскоре обретут покой на старом храмовом кладбище в Стерларге, за полкоролевства отсюда.
Храм, который с минуты на минуту рухнет, сокрушив каждого человека внутри своих священных стен. Я видела это в своем воображении тридцать три раза за сегодняшнее утро. Тридцать три лица, искаженных ужасом, когда они тянутся к своим близким. Тридцать три имени, тихо прошептанных ветром.
Моя хватка на ткани усиливается, когда катастрофа снова разыгрывается в моем воображении, зрение затуманивается, а слезы скатываются по ресницам и бегут по щекам.
Нечасто я оплакиваю умирающих. По крайней мере, больше нет. После столетия этого бесконечного круговорота смерть просто стала частью жизни – нити ткутся, измеряются и в конце концов обрываются.
Но сегодня все иначе. Так много людей разом лишатся жизней, и их смерть не будет мирной.
Думаю, в этом худшая часть моего проклятия. Быть вынужденной знать причину каждой смерти в королевстве до того, как она произойдет, но не иметь возможности ее предотвратить. Даже такое чудовище, как я, не застраховано от подобной скорби, а потому я плачу по младенцу в платье с желтым кружевом. По всем ним.
Лишь когда я убеждаюсь, что одежда кристально чиста, я позволяю ей выскользнуть из пальцев и даю реке унести ее. Я смотрю вслед платью, и сердце мое сжимается от боли, когда длинные чернильные тени тянутся ко мне, увлекая наряд быстрее, чем способно нести течение, пока он не исчезает в черном тумане.
Я погружаю руку в реку, а затем прижимаю пальцы к ноющему сердцу. Да встретит ее Хранитель, да укажет ей путь Проводник, да помилуй ее Судья. – шепчу я, после чего касаюсь губ. – Да встретит ее Хранитель, да укажет ей путь Проводник, да помилуй ее Судья. – И наконец касаюсь лба. – Да встретит ее Хранитель, да укажет ей путь Проводник, да помилуй ее Судья.
Ветер наконец стихает, мягкий фиолетовый вереск, устилающий лощину, замирает, и я закрываю глаза, давая себе последнюю минуту на скорбь, прежде чем взять себя в руки и продолжить работу. Я вздыхаю, опускаясь на пятки и вытирая ладони о шерстяной фартук. Это старая привычка, которая ничего не меняет. Ярко-красная кровь, пачкающая мои ладони и поднимающаяся по предплечьям, никуда не девается, как и воспоминания о том, откуда она взялась. О причине, по которой я буду прикована к этой реке до конца своей бессмертной жизни.
Все это с пугающей ясностью всплывает в памяти – люди, которых я убила, их крики, – словно Иссекающая попросила свою сестру вплести этот звук в мои воспоминания, чтобы я никогда, никогда не забыла содеянного.
Словно я могла.
Я опускаюсь на холодные камни, сдвигая тяжелую, толстую цепь на лодыжке так, чтобы было удобно поджать под себя ноги. Ледяная вода пропитывает мою юбку, и я медленно выдыхаю, возвращая реке эхо криков, звенящих в черепе. Нет смысла зацикливаться на прошлом. Особенно когда его невозможно смыть.
Закрыв глаза, я пытаюсь вспомнить время, когда мое стирание белья казалось столь скорбным. День, когда лица мертвецов оставались в памяти дольше тех минут, что уходили на пение песни и очищение их душ.
Это было десятилетия назад. Может, больше.
Год за годом, что тянулись, пока я отбывала свой срок, и мое жалкое подобие жизни превратилось не более чем в легенду. В миф. В сказку, которую матери рассказывают детям по ночам, чтобы те вели себя хорошо.
Я – Прачка. Убийца с реки Басил. Прачка, и не более того.
Я бросаю взгляд на деревья. По крайней мере, сегодня никто не пришел меня искать. Эта часть моего проклятия, пожалуй, даже хуже предчувствий смерти. Способ Судеб позаботиться о том, чтобы я вечно балансировала на грани тревоги, не имея возможности почувствовать себя в полной безопасности.
Найди меня, поймай меня – и я обязана ответить на твой вопрос. На любой, кроме того, как остановить смерть. Именно этот вопрос задают почти всегда. Причина, по которой большинство храбрецов ищет встречи с чудовищем у реки, а когда я не могу им помочь, они не оставляют меня невредимой.
Тень проплывает надо мной, и меня пробирает озноб, когда я смотрю вверх: огромная дракониха, длиннее целой пихты, пролетает над солнцем. Она потрясающа – настолько глубокого синего цвета, что кажется почти фиолетовой, с длинной шеей и шипами от рогов до хвоста. Большинство дней она проводит здесь на рассвете и закате, а ее крылья настолько тонки и переливчаты, будто в них вкраплены миллионы крошечных алмазов.
Иногда она зависает над долиной на несколько часов, и мне кажется, будто она моя. На самом деле, полагаю, она здесь лишь для того, чтобы я снова не сбежала, выполняя приказы дракона Иссекающей, Атайра, но мне нравится притворяться иначе.
Притворство – одна из немногих свобод, что у меня остались.
Я поднимаюсь на ноги, раскинув руки и устремив лицо к туманному, затянутому облаками небу. Мое сердце заходится в груди, словно позабыв, что я прикована к этим скалам. Словно оно думает, что стоило мне лишь оседлать ветер, я могла бы взлететь вместе со своим драконом – так далеко и высоко, что даже сами Судьи не смогли бы нас отыскать.
Словно читая мои мысли, тени Потустороннего мира тянутся ко мне длинными лентами. Вытягиваются и извиваются, словно жаждут утянуть меня на дно. В тысячный раз я закрываю глаза и прислушиваюсь к воде, которая исчезает в обрыве. Она журчит, а не падает с шумом, и хотя длины моей цепи недостаточно, чтобы заглянуть в черноту, мне кажется, я отчетливо представляю это – череду ступенек, ведущих вниз, пока они не достигают конца этого царства и начала следующего.
Темнота – мой друг, а эти тени – моя единственная компания.
Иди ко мне, дразнят они, и твоя боль закончится. Иди ко мне и наконец отдохни.
И о, как же я этого жажду! Это мое вечное желание – положить конец этой проклятой, бессмертной жизни. Я так часто представляла смерть, что она кажется мне старым любовником. Тем, по кому я не могу не тосковать. Тем, с кем я до безумия близко знакома, и все же каким-то образом он остается для меня чужаком, вечно ускользающим от меня.
Было время, когда я думала, что смогу найти путь в Потусторонний мир без заклинания. Или, по крайней мере, надеялась на это. В те дни, когда агония моего заключения была сильнее моего разума, а о покаянии или искуплении я еще не заботилась. Когда я не чувствовала ничего, кроме полного отчаяния.
«Забери меня!» – кричала я, умоляя, борясь с цепью в отчаянном стремлении добраться до него. Натягивая цепь в сторону темноты, как бешеное животное, сосредоточившись исключительно на прекращении неумолимых мук.
Я пыталась покончить с собой сотней способов. Голодовкой. Утоплением. Перерезав вены острым краем разбитого камня. Другие поступали еще хуже.
Но я больше не пытаюсь. Неважно, что я делаю с собой или что кто-то еще делает со мной. Я всегда исцеляюсь, независимо от тяжести травм. Я могу истощать себя до тех пор, пока не стану слишком слабой, чтобы стоять, но даже тогда мое тело не меняется. Я никогда не умираю, и я не могу перестать стирать. Проклятие этого не позволит.
Ветер снова поднимается, и мои руки тяжело падают по бокам, сломленные поражением.
«Только не снова», – шепчу я. Как может быть еще одна смерть так скоро, когда у меня все еще сводит пальцы от омывания душ из храма?
Магия тянет мое уставшее тело, пока я бреду обратно к берегу, хватая свой камень и наклоняясь вперед, чтобы опустить руки в поток. Я жду появления одежды, как делала это тысячи раз. Все всегда одинаково. Имя на ветру и лицо в воде, чья смерть проносится в моем голове, и знание о том, когда она произойдет.
За исключением того, что на этот раз все иначе.
Мое зрение плывет, голова кружится, река растворяется, превращаясь в залитый солнцем склон холма. Я отчаянно пытаюсь встать, ощущение мягкой травы под ногами кажется настолько чужеродным, что вызывает зуд. Внизу холма молодая девушка в зеленом кружится на солнце, улыбаясь и тянусь к бледно-розовому полевому цветку. Над долиной вокруг нее звучат волынки – мелодия, которую я никогда раньше не слышала. Мать гладит своего маленького белокурого сына по голове, и он смеется – всего на мгновение, прежде чем радостный звук трескается и видение рушится.
Я снова у своей реки.
Я отшатываюсь назад, тревога бурлит в желудке. То, что я видела, была не смерть.
Это была жизнь.
– Нет, – срывается с губ. Мой первый отказ за более чем столетие.
Вода замирает – слишком гладкая. Неестественно, словно на нее наложили внезапное заклятие, и я задерживаю дыхание, а где-то глубоко в груди зарождается надежда.
Разве река прислушивается к моей мольбе?
В ответ она бурлит – резкая перемена вмиг удушает любой проблеск надежды, поскольку вода закручивается неестественными водоворотами, поднимая со дна ил и окрашивая реку в буро-красный цвет. Запах болотного мирта распространяется повсюду, пока я не начинаю задыхаться от него, а странное подводное течение дергает за мой промокший подол. Что-то появляется выше по течению, и я отшатываюсь, когда до моих рук добирается одежда – платье нежнейшего зеленого оттенка.
Точь-в-точь такое, какое было на молодой женщине, собиравшей полевые цветы.
Я пытаюсь встать, забраться как можно дальше от реки. Ужас проникает в мою кровь, и тело раньше разума понимает, что я не смогу выстирать это платье.
Этой девушке не суждено умереть. Я не знаю откуда мне это известно, но уверена в этом так же, как в собственном имени. Ей предназначено жить. Кружась под музыку и смеясь со своими близкими.
И все же вот ее одежда.
Боль пронзает мои мышцы, когда я боюсь с магией, удерживающей меня на месте. Мое тело дергается вперед, ногти царапают холодный камень, когда я пытаюсь оттолкнуться назад, но меня снова рывком бросает на колени, будто подтаскивая за крюк под ребрами. Из моего горла вырывается безобразный звук, пугающий меня саму – нечто среднее между криком отчаяния и всхлипом агонии.
Я не хотела стирать одежду тех, кого прямо сейчас насмерть давит в храме. Я не хочу стирать ничьи вещи, но по крайней мере они, как и все остальные, были отмечены Судьбами. Эта смерть – должно быть, ошибка. Я должна была услышать ее имя. Увидеть причину ее гибели.
Закрыв глаза, я пытаюсь разжечь огонь, который когда-то жил глубоко в моем животе. Мне нужно остановить то, что происходит, но этот огонь почти погас, залитый водой, в которой я стою на коленях день за днем, год за годом.
Мои пальцы протестуют, сводя судорогой, когда я сильнее сжимаю ткань, а дыхание становится поверхностным, пока я изо всех сил пытаюсь притянуть платье к берегу. Возможно ли, что Иссекающая не оборвала эту нить? Это шло вразрез с узором. Быть может, если не очистить ее одежды для смерти, женщина продолжит жить. Ее душа не будет призвана в Потусторонний мир. Хранитель никогда не узнает, что нужно ждать ее. Проводник не укажет ей путь, а Судье не придется ее судить.
Может быть, она проживет остаток своей жизни так, как было изначально отмерено, и много лет спустя, после долгой и счастливой жизни, ветер призовет меня выстирать ее одежду, когда действительно настанет ее час.
Выпрямившись, я выравниваю дыхание, и моя решимость превращается из саржи2 в железо.
Я не отправлю душу этой девочки на дно.
Используя все свои силы, я сминаю ткань в комок и тяну, но река сопротивляется, отказываясь позволить мне забрать то, что принадлежит ей.
– Пожалуйста, отдай его, – умоляю я. Мои мышцы горят, пока я стискиваю зубы и с силой тяну его вверх. Платье приподнимается над потоком, и на одно мгновение мне кажется, что я победила. Что, возможно, я сильнее, чем меня заставляли верить.
Но мощь реки превосходит мою.
Всегда превосходит.
Вспышка магии выгибает мне спину и заставляет руки погрузить одежду глубже в воду. Я не более чем марионетка на ниточках, когда против моей воли из горла рвется песня, а пальцы принимаются оттирать пятна. Пение звучит хрипло и болезненно, но я не могу сопротивляться. Я боюсь с этим на исходе оставшихся сил, мышцы горят, кровь окрашивает язык, когда я закусываю губу, но я не могу остановить себя и очистить это платье точно так же, как не могу заставить реку перестать течь в туманную тьму.
– Будь ты проклята! Это несправедливо, что у меня нет собственной воли. Что я беспомощна.
Воздух содрогается. Высоко вверху мой дракон издает скорбный вопль, и вода вздымается, бурная и требовательная. С яростным рывком река вырывает платье из моих дрожащих пальцев, словно голодный волк, бросающийся на добычу. Горе волной проносится во мне, и я упираюсь в речное дно, тяжело вздымая грудь и глядя, как оно кружится в течении, пока его не поглощает тьма.
– Tha mi duilich3, – шепчу я, мне жаль, но мой голос тонет в шуме стремительной реки. Я вздрагиваю, когда над головой раздается рев. Мурашки бегут по рукам, когда я смотрю наверх. Что-то изменилось. Мой дракон летит ниже обычного, достаточно близко, чтобы я могла разглядеть шрам, которого никогда раньше не замечала – узкий и блеклый на нижней стороне ее брюха.
Она делает еще один круг, еще ниже, и на этот раз издает отчаянный стон.
Я вскакиваю на ноги, не обращая внимания на пульсацию в лодыжке.
Воздух под ее крыльями давит на лощину. Вода покрывается рябью, а деревья вокруг реки гнутся под этой тяжестью. Мои длинные рыжие волосы хлещут по лицу, и сердце колотится о ребра. Во мне поднимается ужас. Или благоговейный трепет?
Что бы это ни было, это величественно.
Мой дракон ревет, кружит и описывает дуги, пикирует и кружится, ее движения судорожны, почти так, будто она что-то ищет.
Неужели она ищет меня?
Эта мысль приводит меня в трепет.
С очередным ревом она посылает в небо струю огня, озаряя сумерки ярким взрывом оранжевого и золотого.
Мне следовало бы испугаться. Ее мощь настолько огромна, что опаляет мои щеки жаром, по которому я так долго скучала, но у меня нет желания сжиматься от страха. Вместо этого я взбираюсь на небольшой валун, чтобы оказаться ближе. Это самое невероятное зрелище, что я видела за целый век, и я хочу насладиться каждой секундой. Насладиться каждым мгновением этой красоты.
Но под этой красотой я чувствую нечто зловещее и опасное. Что-то меняется. Почему она ведет себя так только сейчас? Годами она была лишь спокойной, ровной и настойчивой фигурой, лениво исследующей туманное серое небо.
– Ты ведь тоже это почувствовала, Лолли? – кричу я ей вслед, а волосы все еще треплются на ветру от потоков воздуха под ее крыльями. – Эта смерть… Она была неправильной.
Голова моего дракона резко поворачивается в мою сторону, и на секунду мне кажется, что она мне ответит. Что, возможно, после стольких лет односторонних разговоров она наконец признает мое существование. Но ее взгляд скользит мимо меня, ничего не замечая, пока не останавливается на Потустороннем мире.
Я прослеживаю за ее взглядом, гадая, не находится ли душа девочки уже внизу.
Жуткое, томительное молчание опускается на лощину, и я замираю. Там, где мгновение назад Лолли кричала и била крыльями, теперь царит абсолютное и полное спокойствие.
Волоски на затылке встают дыбом, когда я отрываю взгляд от Потустороннего мира и снова смотрю наверх.
Впервые за столетие мое желание исполняется.
Мой дракон приземлился.
2 БРЕННЕН
Чтобы добраться до мертвых, требуется шестьсот девяносто семь шагов.
Каждый Самайн я считаю их.
Каждый раз, поднимаясь наверх – проклиная старейшин деревни за то, что выбрали для захоронения ушедших вершину холма в небесах, – я задаюсь вопросом: ради всех мест на свете, почему именно здесь? Первые несколько подъемов я думал, что мы обязаны хоронить наших мертвецов на этих холмах, чтобы приблизить их души к Солас, но этого не может быть. Единственные богини, которым есть до них дело, находятся внизу.
Мои мышцы горят от напряжения, пока я продолжаю путь наверх, и единственное, что ведет меня вперед – это жажда мести, поселившаяся внутри моей грудной клетки. Этот переход тяжелее любых тренировок, и каждый раз, преодолевая его, я думаю о тех, у кого нет молодости или выносливости для такого путешествия.
Думаю, в этом и заключается истинная причина, почему кладбище находится здесь. Здесь нужно заслужить свою скорбь, а затем однажды, по мере того как время идет и тело устает, ты вынужден отпустить ее.
Только вот даже когда мое тело откажет мне, я этого не сделаю.
Ни в этой жизни, ни в следующей.
Горе – это все, что у меня осталось, и я не сдамся.
Туман становится все гуще по мере того, как я поднимаюсь выше, но мой дар зрения согревает мое плечо, пробиваясь сквозь плотную мглу и темноту, когда я достигаю мрачной макушки холма. Морось студит мои кости, а ветер бросает волосы мне в глаза, но я не убираю их, протягивая руку, чтобы коснуться калитки.
Под моими пальцами она холодна, но это ничуть не остужает обжигающе-белую ярость, что клокочет в моей крови каждый раз, когда я устремляю взор на камни внутри нее.
– Мир покоящимся здесь, – шепчу я.
Мой голос резок, сердце колотится, когда я с мертвенной хваткой сжимаю пальцы на железе.
Металлические петли визжат, словно вопль банши, когда я толкаю ее, и этот звук эхом разносится по клочку земли, вмещающему почти семьдесят могил; некоторые настолько старые, что рассыпаются в прах, а другие столь новые, что сидят даже при самом скудном лунном свете. Запах торфа поднимается из-под моих ботинок, когда я направляюсь в дальнюю часть кладбища, шагая по неровным участкам земли и поросшим лишайником камням.
Холод щиплет нос, и белые клубки воздуха вырываются из моих легких, когда я поворачиваю к могиле женщины, ради которой совершаю этот путь.
Марсайли Леннокс.
У меня перед глазами все плывет, когда я читаю имя своей обрученной – моей невесты, – а воспоминание о том, как она хватала ртом воздух, пока из ее горла клокотала кровь, заглушает стук моего сердца.
Я никогда не забуду этот звук.
Я опускаюсь на колени и рукавом вытираю грязь, прилипшую к краям надгробия, пока оно не становится чистым. Теснота в груди нарастает, когда я открываю свой спорран и выкладываю то, что в нем находится.
Ритуал уже знаком, но я не нахожу в нем утешения. Не тогда, когда прошло пять Самайнов, а богиня смерти отказалась услышать мою мольбу.
Дрожащими руками я складываю шесть гладких камней в пирамидку-керн – по одному за каждый год с той ночи, когда Марсайли перерезали горло. Перед ней я кладу другие дары: тис, можжевельник, вереск, рябиновую кору и толстую белую ленту, что некогда украшала длинные светлые волосы моей любимой. Мое дыхание становится поверхностным, когда я погружаю пальцы в холодную землю над ее могилой, зачерпываю пригоршню почвы и рассыпаю ее сверху.
Последние лучи солнца скрываются за холмами, и я кладу руку на горку камней, вытягивая магию из своего дара тепла и концентрируя ее в ладони.
Я сглатываю.
– По мере того как истончается завеса в эту благословенную ночь Самайна, Верховная Богиня, старшая сестра и Богиня жизни и смерти, услышь мою мольбу, – молюсь я. Отчаянные нотки в каждом слоге звучат как просьба о милосердии, но мне все равно.
Если мольба принесет мне месть, которой я жажду – нет, месть, которую я требую, – так тому и быть. Если мне придется разрушить этот мир камень за камнем, корень за корнем, прокладывая себе путь вниз, пока я не забарабаню в ворота Верховной Богини, старшей сестры и Богини жизни и смерти, значит, я так и поступлю.
Дым поднимается из-под моих пальцев, жар в руке становится почти невыносимым, и кучка хвороста вспыхивает, оранжевые языки пламени лижут мою кожу.
Закрыв глаза, я представляю лицо Марсайли. Я понижаю голос, и мрачные нотки в моем тоне требуют, чтобы богиня услышала меня. – Верховная Богиня, старшая сестра и Богиня жизни и смерти, услышь меня. Я обыскал озера и вересковые пустоши, но чудовище, убившее мою обрученную, остается в тени. – Волна ярости вскипает в моей крови, и я делаю паузу, глубоко вдыхая, чтобы успокоиться. – Она прячется во тьме, вне досягаемости моей мести. Мести, которая по праву принадлежит мне. Укажи мне путь, чтобы найти ее. Позволь мне восстановить справедливость, которой заслуживает Марсайли.
Огонь потрескивает, искры летят в небо и исчезают среди звезд, пока я жду ответа от богини. Я не знаю, чего именно жду – толчка, указывающего, куда идти, знания о том, где искать, – но ничего не происходит.
– Послушай меня! – кричу я, гадая, не забрался ли я слишком высоко в небо, чтобы богиня услышала меня внизу, и поднимаюсь на ноги. – Верховная Богиня, старшая сестра и Богиня жизни и смерти!
Имя эхом разносится по ночи, взмывая во всех направлениях, и мой рев прокатывается по просторным холмам.
– Услышь мою мольбу! Я добьюсь мести. Направь меня на верный путь! Отправь меня к той, что убила мою Марсайли!
Я стою там, раскинув руки, тяжело вздымая грудь. Где-то вдалеке кричит кроншнеп, и облако проплывает над луной.
Я задерживаю дыхание, но никаких шепотов не слышно. Никаких знаков. И на мгновение мне кажется, что я снова пришел сюда зря. Что пройдет еще один год, не приблизив меня к поимке чудовища, на которое я охочусь.
Но прежде чем я успеваю выдохнуть, ветер врывается на кладбище – порыв настолько яростный, что меня сбивает с ног. Он прохладен для кожи, но надежда, которую он зажигает в груди, горячее пламени, вмиг рассеивая озноб. Огонь гаснет, дымок поднимается от кучки тлеющих углей, а ветер стихает так же внезапно, как и появился.
Наступает долгий миг, когда склон холма словно затаивает дыхание вместе со мной. Звезды не мигают. Мягкое серебристое свечение поднимается среди пепла, мерцая в ночи и маня меня, словно блуждающий огонек.
Дрожащими руками я протягиваю ладонь и хватаю его. Жар обжигает кожу, но я не отпускаю. Магия моего дара исцеления достаточно быстро залечит ожоги.
Затаив дыхание, я переворачиваю предмет – это кинжал, такой же древний, как земля, на которой я стою на коленях. Я счищаю сажу и пепел, разглядывая переливающееся лезвие. Мое сердце колотится, когда заключенная в нем магия покалывает кожу, и я понимаю, что клинок вовсе не металлический, а выкован из драконьей чешуи, а латунная рукоять вырезана в форме ворона.
Я чуть не роняю оружие. То самое, о котором ходят легенды, но которого никто никогда не видел.
Личный кинжал Верховной Богини, старшей сестры и Богини жизни и смерти.
Клинок уз.
Ветер, холод и морось отступают, когда мои пальцы смыкаются на узорчатой рукояти.
Я поднимаю клинок к лунному свету, разглядывая его. В металле отражаются мои глаза – того же зеленого оттенка, что и у всех моих братьев и сестер. Маленькая Саорси, которой всего пять лет, и которую я почти вырастил после гибели родителей в крушении повозки всего через несколько недель после ее рождения.
Мысль о ее сияющих глазах и ямочках заставляет меня заминки – едва ли не единственное, что способно на это. Она – причина, по меньшей мере, того, что я все еще жив. Родившаяся всего через несколько месяцев после того, как я потерял Марсайли, она стала причиной, почему я не последовал за своей любовью в Потусторонний мир, когда ее отняли у меня.
Тогда я был ей нужен, но нужен ли я ей теперь? Я представляю лица своих братьев и сестер. Их руки, испачканные землей возле нашего дома, от сбора пшеницы и картофеля.
Если я заключу эту сделку, этот нерушимый обет с богиней смерти, и потерплю неудачу, это будет стоить мне не только жизни, но и самой моей души, а также любой надежды когда-либо воссоединиться с семьей в Потустороннем мире. Я буду принадлежать Верховной Богине, старшей сестре и Богине жизни и смерти вечно, не имея возможности обрести покой, запертый в роли ее слуги смерти. Но пока я поворачиваю кинжал в лунном свете, решимость крепнет во мне, укрепляя мою твердость.
Я давным-давно поклялся, что добьюсь справедливости для Марсайли. Это обещание уже было для меня нерушимым. Пусть оно будет записано моей кровью и скреплено обетом с клинком Верховной Богини, старшей сестры и Богини жизни и смерти.
Я не боюсь, потому что не потерплю неудачу.
Как когда-то я ласкал щеку Марсайли, я обвожу пальцем буквы ее имени на могиле, а затем провожу кинжалом по коже, рассекая ее прямо там, где, будь Марсайли со мной, однажды наверняка проявился бы дар родственных душ.
Символ, который подтвердил бы то, что я и так знал. Что в тот Белтейн, когда луна замирает – ночь, когда влюбленные затаивают дыхание, узнавая, сплелись ли их сердца воедино, – на наших ладонях появились бы парные дары, отмечающие нас как суженых, связь, выбранную самой богиней любви.
Я смотрю на эту кожу, ярко-красная кровь сочиться из глубокого пореза, и не могу отделаться от мысли, насколько это символично. Пусть моя плоть будет изуродована так же, как мое сердце. Если у меня не может быть родственной душóй моей возлюбленной, пусть это станет знаком, чтящим ее.
Лужа крови в моей ладони увеличивается, пока не начинает капать с пальцев, и я выпускаю кинжал, прикладывая кровоточащую руку к надгробию Марсайли. Темно-зеленые лозы прорываются сквозь землю, начиная обвивать оружие.
– Ты не забыта.
Кровь сочится по изогнутому верху, и я наблюдаю, как одна-единственная струйка стекает по лицевой стороне камня, проходя прямо по ее имени, пока не достигает земли.
– Клянусь жизнью, я отомщу за тебя.
Кровь начинает дымиться, а затем пузыриться, могила становится горячей, как раскаленный уголь, и я с абсолютной уверенностью понимаю: пути назад нет. От следующих слов, что сорвутся с моих губ, уже не отступить. – Верховная Богиня, старшая сестра и Богиня жизни и смерти, прими мою сделку. К следующему Самайну я уничтожу того, кто украл тебя у меня – или пусть моя душа будет потеряна.
В груди раздается щелчок. Гудение оседает в легких и сжимает сердце, пока моя сделка предлагается и принимается в крови и намерении. Лозы, обвивающие кинжал, скручиваются, втягивая его в мягкую землю, а порез на ладони вспыхивает агонией, проходя сквозь кожу, мышцы и сухожилия прямо до костей. На мгновение я не могу вдохнуть. Меня едва не тошнит – интенсивность магии, меняющей сам мой костный мозг, невыносима, но я стискиваю зубы, отказываясь перед ней пасовать.
