Текст книги "Прачка на краю реки (ЛП)"
Автор книги: Меган Шейд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 34 страниц)
Мои мысли несутся вскачь, и в защитном щите моей ярости появляются первые тонкие трещины.
Когда она снова отворачивается, ее глаза наполняются слезами.
– Этого достаточно, чтобы утолить твое любопытство? Ты перестанешь расспрашивать меня о той ночи? – спрашивает она, сглатывая слюну.
Она из последних сил старается не заплакать, удержать слезы на ресницах. Губы начинают дрожать, и она плотно сжимает их.
Я киваю, чувствуя: если надавить сильнее, я больше ничего от нее не добьюсь. Не сейчас, когда она выглядит такой надломленной и уязвимой. Когда она действительно словно бы ничего не помнит. О чем ее вообще спрашивать? Жалеет ли она о содеянном? И так ясно, как день, что жалеет. Что отдала бы все, чтобы повернуть время вспять.
Трещины в моей решимости расползаются дальше, пуская новые ветвистые побеги.
Я поднимаюсь на ноги.
– Я пойду поохочусь. – Я прочищаю горло, чувствуя, как плечи давит тяжкий груз. – Принести тебе чего-нибудь? – спрашиваю я.
Она ест редко. Хотя, возможно, ей это просто не нужно. Не так, как остальным смертным. Сама же говорила, что ее тело не меняется.
Она шмыгает носом, прочищает горло и украдкой вытирает глаза тыльной стороной ладони.
– Нет. Я не хочу есть.
– Ладно, – бросаю я, хотя самому кусок в горло не лезет.
Я не могу представить, как сейчас буду что-то есть, но мне необходимо двигаться. Выплеснуть хотя бы часть того дискомфорта, что разрастается внутри, потому что вдруг все вокруг стало невероятно сложным. Потому что Беа – вовсе не монстр. Быть может, она тронулась умом от своего проклятия. Опасна, безусловно. Но каждая клеточка моего тела сейчас кричит о том, что она никогда не собиралась никого убивать, и теперь у меня есть доказательства: она не та мерзкая, хладнокровная убийца, какой мне ее описывали.
Она – просто жертва собственного разума, и это меняет абсолютно всё.
Но что еще хуже – это не меняет ничего.
34 БРЕННЕН
Я забрасываю охоту спустя час блужданий по долине, слишком погруженный в собственные мысли, чтобы сосредоточиться на следе или вообще на чем-либо. Устроившись за своим письменным столом, я достаю перо и пергамент. И все же, глядя на бумагу, я не в силах вытолкнуть из себя ни единого слова. Она остается пустой, абсолютно чистой. Что тут вообще скажешь?
Кажется, будто я играю в игру, в которой у меня нет шансов на победу. Я должен хоть чем-то отчитаться перед Каллех, но чем? Рассказать ей, что у Прачки теперь несколько моих данов? Что та умоляла меня попросить Ткачиху прекратить истязать ее видениями радости и жизни?
Я вздыхаю, растирая щетину на подбородке, и всё же беру перо.
Каллех,
Надеюсь, это письмо застанет вас в здравии. Пишу, чтобы известить: с Прачкой что-то произошло. Ей являются видения жизни перед смертями, которые не укладываются в привычный узор.
Я останавливаюсь, не зная, как продолжить. Мне не хочется обвинять Ткачиху в том, что она теряет контроль над собственной силой, но что, если о переменах, о которых говорит Беа, ей ничего не известно? В таком случае мой долг – сообщить ей об этом. Даже если Беа убеждена, будто это делается нарочно, чтобы мучить ее, мне так не кажется. Происходит что-то еще.
Уверен, вам известны эти смерти и перемены умышлены, поэтому пишу с величайшей осторожностью – на тот почти невозможный случай, если эти кончины происходят как-то помимо вашей всемогущей воли. Я продолжу работу над нашей миссией.
Ваш покорный, верный слуга,
Бреннен.
Я торопливо складываю письмо и запечатываю его воском, пока не успел передумать и вычеркнуть написанное. Я мог бы часами разбирать каждое слово, убеждаясь, что его нельзя истолковать двояко, но толку от этого не будет.
Я достаю второй лист пергамента. Письмо к нему пугает меня почти с такой же силой.
Лиллиан,
начинаю я, но дальше не идет ни слова. На этот раз – совсем ничего. Я уставился на ее имя, ожидая, что в голову придет хоть что-нибудь. Соболезную вашей утрате? Звучит банально. Это вовсе не передает глубину моего понимания того, что случилось с ее сестрой.
Вспылив, я откладываю перо.
До моих ушей доносится позвякивание цепи Беи о камни, и она высовывает голову в полог палатки, а рыжие кудри падают ей на лицо. Мое сердце пропускает удар, воздух густеет, и палатка кажется уже вдвое меньше. Я заставляю легкие расшириться от глубокого вдоха, подавляя любые чувства, вызванные ее внезапным появлением, пока они не успели оформиться в полный рост.
Ее щеки розовеют, когда наши взгляды встречаются – похоже, наш недавний разговор все еще крутится у нее в голове.
– Эм… Холодает. И я собрала все дрова, до каких смогла дотянуться, – говорит она, позвякивая цепью. – Но надолго их не хватит.
– Я скоро соберу еще.
Мой голос звучит излишне резко. Она наверняка замечает это, потому что больше ничего не говорит, лишь кивает и пятится из палатки.
– Постой, – срывается с моих губ без всякого разрешения.
Она замирает, покусывая щеку изнутри.
Я смотрю на нее, пока она заправляет буйные рыжие пряди за уши, подчеркивая усыпанный веснушками нос и широко раскрытые глаза. Мои легкие снова сжимаются. Мне не хочется просить ее о помощи – особенно когда я все еще не могу увязать женщину перед собой с совершенными ею преступлениями, – но нельзя отрицать: она видела смерть ближе, чем кто бы то ни было, не считая самой Ткачихи.
Я выпрямляюсь.
– Я пишу письмо сестре Бетти, Лиллиан. Хочу выразить ей соболезнования. Мы не были особенно близки, но я знаю их семью очень давно.
Серо-голубые глаза Беи наполняются грустью.
– Ты знаешь о смерти многое, и ты была с Бетти в ее последние минуты, – продолжаю я. – Что мне… Что бы ты сказала?
Она делает робкий шаг вперед, вопросительно приподнимая брови, и я кивком приглашаю ее войти. Когда она переступает порог, палатка словно сжимается еще сильнее. Беа одаряет меня мягкой улыбкой, от которой в груди все переворачивается, и я прочищаю горло, снова утыкаясь в пергамент.
– Я видела много смертей, но мне приходилось переживать и много горя. Собственного, а еще горя родных тех, кто уходит или уже ушел и приходит ко мне. Да, они хотят остановить смерть или попытаться ее обратить, но у меня всегда было ощущение, что на самом деле им важнее всего знать: их любимый человек не исчез навсегда. Они боятся, что о нем забудут. – Она умолкает, поджав губы в задумчивости. – Потеря близкого – это рана, которая никогда по-настоящему не затягивается, и все же солнце продолжает подниматься над хребтом, а жаворонки выводят свои песни.
У меня пересыхает в горле от ее слов, потому что я сам чувствовал именно это. Чувствую до сих пор. Как вообще может этот мир жить дальше, когда чья-то жизнь обрывается так внезапно? Разве это не должно изменить саму ткань реальности?
– Ты когда-нибудь теряла кого-то? – спрашиваю я. Ее глаза стекленеют, но слезы не капают.
– Я потеряла многих. – Она прочищает горло. – А ты?
Я напрягаюсь.
– Разве не все теряли? – бросаю я. Слова звучат резче, чем я планировал, и она отшатывается.
– Прости. Это не мое дело, – тихо произносит она, и я гадаю: сочувствует ли она мне сейчас или знает, что сыграла свою роль в гибели того, кого оплакиваю я, стирая его одежды?
Если бы она только знала, насколько огромной была эта роль. И как сильно она должна раскаиваться.
– Потеря кого-то меняет тебя навсегда. Было ли хоть что-то, что кто-то мог сказать тебе, чтобы стало легче? – спрашивает она.
Мне даже не нужно думать над ответом.
– Нет.
Она кивает.
– Вот именно. Ты, кажется, тратишь уйму времени на то, чтобы поступать правильно, но правильный выход есть далеко не всегда. – Она нервно теребит пальцы. – Лиллиан никак не помочь исправить случившееся. Некоторые вещи просто нельзя сделать лучше. Так что ты делаешь всё, что в твоих силах, а затем отпускаешь. Позволяешь этому стать достаточным.
Она грустно кивает, оправляя платье.
– Сочувствую твоей утрате. Из-за Бетти. Пусть вы и не были близки. Я знала ее совсем недолго, но, думаю, ей было бы приятно узнать: ее жизнь коснулась тебя настолько, что ты вообще решил писать. Уверен, ее сестра почувствует то же самое.
Я киваю, впитывая ее слова, и тугой узел в груди немного ослабевает. Несмотря ни на что, в этом она права, поэтому я прижимаю перо к пергаменту и начинаю выводить строки.
Лиллиан,
Мне так бесконечно жаль слышать о смерти Бетти. Я всегда был к ней очень привязан. Пусть она обретет покой и тепло рядом с вашими родителями в Загробном мире. Хотя я сейчас и нахожусь в отлучке по долгу службы, моя семья с радостью поможет вам во всем, если это потребуется.
Пусть Хранитель приветствует ее, Проводник направит, а Судья явит ей свое милосердие.
Бреннен
Когда я заканчиваю письмо, Беа уже исчезает из виду. Я заворачиваю фотографию родителей Бетти и Лиллиан в пергамент и перевязываю ее бечевкой вместе с запиской.
Этого кажется катастрофически мало.
Я опускаю голову, пряча лицо в ладонях. Ничего из происходящего не кажется правильным. Тяжело вздохнув, я достаю третий лист пергамента.
Саорси,
Одно лишь имя младшей сестренки позволяет вздохнуть чуть свободнее. Я мысленно представляю ее пухлые щеки. Ее улыбку, способную растопить любую ледяную броню. Вспоминаю, как качал ее на руках совсем крохой после гибели Марсайли – ее крошечные пальчики цеплялись за мои, заставляя заново биться сердце, которое, казалось, умерло навсегда.
С днем рождения, малышка. Не верится, что тебе уже исполнилось шесть лет. Куда так летит время? Я вернусь домой, как только смогу, и жду не дождусь, чтобы отпраздновать этот день вместе. А пока я смастерил для тебя подарок. Надеюсь, он тебе понравится. Передай Исле и Мейри, чтобы они бароли тебя сладостями побольше. Ты этого заслуживаешь.
Я люблю тебя и невероятно тобой горжусь.
Бреннен.
Я вкладываю в конверт небольшую деревянную фигуркой ягненка, которую вырезал для нее сам, запечатываю воском, и по мере того как письмо ложится в общую стопку, часть моего внутреннего напряжения отступает. Саорси велела бы мне не тревожиться. Напомнила бы, что пока у нас есть семья, всё в конце концов наладится.
Мне нужно верить, что она права.
35 БЕА
Костер потрескивает, пока мы сидим по разные стороны от него: он на одном берегу, я на другом. Это физическая преграда, но все же чувствуется, как сегодня между нами что-то изменилось. Его гнев преобразился. Не то чтобы исчез совсем, но превратился в нечто менее острое. Теперь ему, кажется, не свойственно ненавидеть меня каждым ударом сердца, хотя я все еще ощущаю, как злость бурлит где-то на дне его спокойного с виду облика.
Я пытаюсь не обращать на это внимания. Игнорировать его самого, но мое тело меня не слушает. Каждые несколько секунд мой взгляд невольно скользит туда, где он сидит за чтением книги – какого-то подобия журнала в кожаном переплете. Его брови сошлись на переносице, словно он со всей серьезностью вникает в написанное. Но не я одна, похоже, не способна удержать глаза при себе.
Время от времени его взгляд тоже обжигает мою кожу. Что он пытается отыскать?
Ощущение его взгляда вновь покалывает плечи, я поднимаю голову, но он тут же отворачивается. Его крепкий подбородок напряжен, он проводит рукой по щетине, и на сгибах предплечий перекатываются мышцы, пока он переворачивает страницу. Где-то глубоко внутри вспыхивает жар, кожа внезапно становится донельзя чувствительной. От костра слишком жарко, а платье кажется колючим.
Какая глупость. Даже стыдно – то, как мое тело начинает реагировать на его близость. Быть может, все дело в том, что я слишком долго провела в одиночестве и теперь просто непривычно находиться рядом с кем-то. Наверное, я почувствовала бы влечение к любому мужчине его возраста и телосложения. Или, если не влечение, то по меньшей мере уважение.
Бреннен – солдат до мозга костей. Он силен той силой, за которой стоят упорный труд, рельефные, налитые силой мышцы, отточенные годами тренировок и самоконтроля. Чтобы стать таким воином, требуется стойкость, и я думаю: обладай я хоть малой долей его выдержки, сложилась бы моя жизнь иначе? Быть может, мой разум не надломился бы и не заставил меня совершить те ужасные поступки, что лежат на моей совести?
Я мысленно возвращаюсь к той ночи шестилетней давности. Что могло заставить меня сломаться так жестоко? Боялась ли я чего-то? Увидела ли угрозу там, где ее не было? Или все действительно так, как я подозреваю? Что проклятие, привязавшее меня к этому месту, раскололо мой разум, когда я совершила побег?
Стоит мне потревожить память, как в голове начинают эхом отдаваться крики, и я морщусь, отгоняя эти мысли. Каждый раз, когда я пытаюсь найти ответы, разум снова предает меня. Но неужели ответ действительно спрятан где-то в глубинах моего сознания?
От одной мыслей об этих воспоминаниях крики нарастают до оглушительного рева, и я закусываю губу, отталкивая их подальше, пока боль не стала невыносимой. Я хватаю несколько камней и пытаюсь сложить их в пирамидку, но успеваю поставить лишь четыре, прежде чем они с грохотом рассыпаются. Они слишком круглые, и я начинаю шарить в поиске более подходящих, отчаянно нуждаясь хоть в каком-то отвлечении.
Но взгляд Бреннена снова заставляет мое лицо гореть, и я оставляя поиски, борясь с румянцем, ползущим по шее. Уголки его губ опускаются в выражении, похожем на беспокойство, и это далеко не в первый раз выбивает меня из колеи. Этот мужчина, чья единственная цель здесь – убить меня, кажется, искренне заботится о том, не причиняю ли я себе боль. Не страдаю ли.
– Тебе больно? – низким, хриплым голосом спрашивает он. Его взгляд падает на мою лодыжку. – Если железо до сих пор донимает тебя, я могу принести еще коры ивы.
Я тру виски.
– Нет. Дело не в этом. Просто… – я умолкаю и делаю глубокий вдоха.
Какая-то часть меня жаждет искренности с ним. Ранее мне уже было легче от того, что я призналась, как именно сбежала от реки. Поделиться с кем-то наболевшим – это приятно, и мне хочется рассказать ему, как сильно меня преследуют те редкие крохи памяти, что удается удержать.
– Крики вернулись, – качаю головой я. – Я думала о них. О тех людях, которых убила.
Он откидывается назад, изучая меня так, будто удивлен моей готовности к откровенности.
– Ты часто о них думаешь?
– Каждый день, – отвечаю я, хватаясь за подол платья и водя пальцами по ткани, лишь бы не смотреть на него.
Там зияет дыра, которую я все никак не соберусь заштопать, избегая необходимости снова просить Бреннен вернуть мою иглу. Она стала настолько большой, что в нее теперь пролезают четыре пальца, и латать ее нужно срочно.
– Я… эм… Могу я получить свою иглу обратно? – спрашиваю я, приподнимая край с пробоиной. – Ты говорил, что если она снова понадобится, стоит только попросить. Кажется, этот момент настал, – лепечу я, сбиваясь.
Сама не понимаю, почему его присутствие заставляет меня чувствовать себя такой неуверенной. Словно каждое мое движение и слово – сплошная неловкая нелепость.
Он в упор смотрит на прореху, и единственное движение – это мерный подъем и опускание его груди. От его молчания в желудке снова начинает пузыриться тревога, и я спешу заполнить пустоту:
– Видишь ли, когда у тебя всего один наряд, о нем приходится заботиться. Но я знаю, что делаю. Я запросто ее починю. Только надо сделать это сейчас, пока она не разошлась еще больше и…
– Ты правда носила это платье целых сто лет? – перебивает он.
Я провожу пальцами по изношенной ткани.
– Ага. Думаю, тут замешана какая-то магия – она не дает ему окончательно истлеть. Но зашивать все равно приходится.
Он смотрит на разноцветные заплатки из ниток, которыми усеяна вся юбка – все прилажено из того, что удалось найти. На долгий миг его взгляд отрывается от меня и падает на его собственную руку. На тот самый порез, о котором у меня так и не хватило смелости спросить снова. Он выглядит нарочитым, особенно теперь, когда поверх старого шрама лег новый – свежий, которого еще не было, когда он уходил в свою палатку прошлой ночью.
Он на секунду прикрывает глаза, челюсти напрягаются, а затем он запускает руку в голенище сапога и вытаскивает оттуда сверток ткани. С моих губ срывается смешок.
Его глаза округляются, а затем сужаются.
– Что?
– Ты серьезно прятал иглу у себя на теле? – спрашиваю я, разворачиваясь к нему лицом и делая вид, будто зажимаю между пальцами иглу и мечу ее в него, как дротик. – Боялся, что я тебя ею зарежу? Разве ты не Ан-Архей?
Он пронизывает меня взглядом.
– Я думал, ты попытаешься, – ворчит он, перебрасывая узелок через костер.
Я не упускаю из виду его выбор времени. Не думаю, а думал. Это слово укутывает меня теплом, словно кокон.
Я поднимаюсь, подхожу к своему камню-подушке, приподнимаю его и достаю сверху катушку ниток. Бреннен снова следит за мной взглядом, и я демонстрирую катушку.
– Боишься, что я тебя удавлю ею? – спрашиваю я, и в уголках его губ пробивается усмешка.
Мое сердце пропускает удар, а шею заливает горячая волна. Мысленно крою себя последними словами, сгорая от стыда. Можно подумать, мужчины никогда в жизни на меня не смотрели – судя по тому, как мое тело реагирует на полуулыбку. Да и не полуулыбку вовсе. Так, едва уловимый намек, настолько мимолетный, что я вполне могла его и вообразить.
Хотя, если честно, дело вовсе не в том, что на меня смотрит мужчина.
Дело в этом мужчине. Румянец вспыхивает с новой силой.
– Думаю, я переживу пару метров ниток, – бросает он, переворачивая страницу, и я испытываю искреннюю благодарность за то, что он больше на меня не смотрит.
Я стараюсь не обращать на него внимания, зашивая дыру темно-фиолетовой нитью – она резко выделяется на фоне бежевой ткани моего платья.
– Сколько именно ты здесь провела? – спрашивает Бреннен, устраивая книгу на коленях. Когда я поднимаю глаза, он снова разглядывает меня, и я гадаю, что же он пытается отыскать. С самого прихода сюда он часами пялится на меня, словно на сложную головоломку, которую никак не может разгадать. Я снова утыкаюсь взглядом в подол, не выдерживая его пристального внимания. От этого взгляда мне делается не по себе – будто я обнажена перед ним. Словно он способен просветить сквозь мою одежду и кожу прямо до самого костного мозга.
Я прерываю шитье и приподнимаю край юбки.
– Видишь это? – спрашиваю я, показывая ему ряд крошечных стежков по краю. – Я делаю по отметке каждую зиму. Я пережила здесь сто три таких зимы.
Бреннен уставился на стежки.
– А сколько тебе было лет, когда тебя сюда сослали?
Молода. Это слово вырывается само собой, вместе с волной неожиданных эмоций. У меня впереди была целая жизнь, и в то же время я так мало успела сделать.
– Двадцать три, – я делаю еще несколько ровных стежков через прореху. – Но я перестала стареть, когда началось проклятие.
Его брови хмурятся, он кивает и подается вперед.
– Выходит, ты застала Эпоху.
Мои руки замирают, а по спине пробегает мороз. Я не ожидала, что его мысли свернут туда, и все же это вполне закономерный вопрос.
– Застала, – шепчу я. – Об этом ты читаешь?
Он закрывает книгу.
– Отчасти. Что ты помнишь из того времени?
Я колеблюсь. Не самое приятное воспоминание, но это еще один ответ, который я могу ему дать.
– Все началось ночью. Я видела существ, летевших по небу. Сначала всего несколько. Потом сотни. Броллахамы6 выкапывали себя из-под земли, а Ку-ситхи7 носились по лесу стаями, не переставая ворчать и выть.
– Они причинили тебе вред? – спрашивает он. На его руках белеют костяшки пальцев, так крепко он сжимает книгу.
– Нет, – отвечаю я. – Не знаю почему, но меня они не трогали. Я видела их, но не уверена, что они видели меня. Всё было точно так же, как с Лолли. Они никогда не переступали мои границы. Наверное, чары удерживали их снаружи. Но однажды я встретила бодака8. Сморощенный, старый, с жидкими седыми волосами, чернильно-черными глазами и корявыми когтями вместо рук. Он уставился на меня. Прямо на меня. Я побежала вверх по течению, чтобы спрятаться, а когда оглянулась, его уже след простыл.
Бреннен кажется абсолютно спокойным перед лицом тех ужасов, что мне довелось повидать. В нем просыпается солдат – оценивающий, планирующий.
– Сколько это продолжалось? – спрашивает он.
– Почти десять лет. Мне приходилось стирать столько одежды, и каждую смерть я переживала в собственной голове. Люди были разорваны на куски. Съедены заживо. Я слышала крики из Дальбасайла. Я сбилась со счета, сколько народу погибло. Тысячи.
Я вздрагиваю, от одного воспоминания подступает тошнота.
– Знаешь, Эпоха – это единственный период, когда я была благодарна Судьбам. Барьеры защищали меня. Но я всегда задавалась вопросом: почему они не защитили полностью деревни по всему королевству? Уверена, сами Девы Судьбы находились в безопасности в своих неприступных замках. А как же их народ?
Плечи Бреннена напрягаются, глаза сужаются – так, будто его разозлило то, что я ставлю под сомнение действия его королевы. Но он не бросается на меня с упреками, и я гадаю: быть может, он все-таки обдумывает мои слова?
– Ты будешь в безопасности, когда это снова начнется? – спрашиваю я.
– Как ты и сказала. Я – Ан-Архей. Я тренировался ради этого.
– И тем не менее я видела чудищ, с которыми ты не сталкивался. Чтобы отбиться от одного бейтира9, понадобилось бы двадцать мужчин.
Он задумчиво прищуривается.
– Да. Без моих данов – определенно. Но я переживаю не за себя. Я волнуюсь о своей семье, – вырывается у него, и его рот тут же захлопывается, словно он вовсе не собирался делиться со мной своими страхами.
Я не допытываюсь, возвращаясь к шитью. Нить заканчивается всего в дюйме от того момента, как разрыв затянулся бы полностью, и я тяжело вздыхаю, завязывая узелок и бросая катушку в огонь.
Пламя пожирает ее, вспыхивая и раскидывая во тьму искры, и в оранжевом свете черты Бреннена проступают резче. Он смотрит куда-то вдаль, погруженный в тяжелые мысли, а в его глазах затаился призрак прошлого.
– Ты можешь привести их сюда, – мягко произношу я. – Свою семью. Новые защитные чары всё еще держатся. Клянусь, я не причиню им вреда.
Он поднимает на меня взгляд, его крепкий подбородок напряжен. Он взвешивает мои слова, но ничего не отвечает. Внизу живота оседает горькое разочарование.
Он не знает, верит ли мне.
– На, – говорю я, протягивая руку над костром и предлагая ему иглу. Он уставляется на мою ладонь, но не берет ее.
– Оставь себе, – бросает он, кивая в сторону моего тайника.
Тревога сжимает ребра от мысли, что он знает, где я ее прячу, но даже если бы он заглянул под камень, то обнаружил бы лишь безделушки. До осколков заклинания, до по-настоящему важных вещей ему пришлось бы докапываться куда глубже. Да и зачем ему это, если он думает, будто знает всё содержимое моего тайника?
Я опускаю иглу в карман фартука.
– Значит, больше меня не боишься? – спрашиваю я с ноткой дразнящего вызова в голосе.
Он поднимает голову, и его взгляд медленно скользит по каждому дюйму моего лица. Тяжесть этого внимания давит на кожу – настолько интенсивно, что кажется, будто он прикасается ко мне наяву, но я не отвожу глаз.
– Тут ты ошибаешься. Пожалуй, теперь я боюсь тебя куда сильнее, чем когда-либо прежде, – говорит он, вновь раскрывая книгу и возвращаясь к чтению без единого лишнего слова.
