Текст книги "Прачка на краю реки (ЛП)"

Автор книги: Меган Шейд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 34 страниц)

19 БРЕННЕН

Я не утруждаю себя оглядываться, покидая палатку и направляясь вдоль реки, держась поодаль от суши, пока не скрываюсь из виду Прачки.

Выше по течению вода мельчает, и я нахожу полосу покрытых скользким мхом и водорослями камней. Я на мгновение колеблюсь, боясь подтвердить то, что и так уже знаю: магия, дарованная мне даном стойкости, действительно исчезла. Но ожидание неизбежного ничего не изменит. Глубоко вздохнув, я ступаю на скользкие валуны.

Моя нога соскальзывает еще до того, как я успеваю перенести вес, и мне приходится резко взмахнуть руками, чтобы не рухнуть в воду. Я замираю, пытаясь поймать центр тяжести, а затем делаю еще один нерешительный шаг. На этот раз обойтись без падения удается, но на поддержание равновесия уходит колоссальное усилие.

– Черт – ругаюсь я, чувствуя, как в желудке закипает коктейль из тревоги и злости.

Это был мой дан. Дар, который я заслужил годами верной службы Карателю. Годами жертв, боли и преданности.

И она забрала его одним прикосновением. Такого просто не может быть, и тем не менее – щиколотка чиста, а баланс отвратителен.

У меня нет сил пробовать снова. Не тогда, когда я чувствую себя сопливым мальчишкой, впервые в жизни пытающимся встать на ноги. Глупо. Как же глупо было не дать ей просто упасть. Зачем я вообще помог ей? Из-за того, что она зашила ботинок Билли? Один-единственный акт добродетели ничего не значит. То есть, если она вообще сделала это из доброты. Что, если она сама подстроила падение мальчика, чтобы разыграть из себя бескорыстную спасительницу?

Я одаряю Прачку яростным взглядом, возвращаясь к палатке, и запрещаю себе останавливаться, когда замечаю ее… замешательство. Даже сожаление.

Всё это лишь игра, пусть и чертовски убедительная.

Я сажусь за складной письменный стол, раздобытый в деревне, и достаю баночку с чернилами.

Перо дрожит в руке, чернила брызгают во все стороны, пачкая кожу, когда я слишком резко погружаю его в стекло. Я даже не утруждаюсь вытереть капли, вытаскивая чистый лист пергамента.

Каллех,

Пишу тебе как твой покорный слуга, желая поделиться новостями о Прачке. Меня беспокоит, что она может обладать магическими способностями, о которых нам ничего не известно. Она…

Я осекаюсь, не зная, что еще добавить. Рука зависает над бумагой, но пальцы наотрез отказываются выводить следующие слова.

Она забрала мой дан. Отрицать исчезновение метки на щиколотке бессмысленно. Но как?

Еще секунду назад она падала. Я поймал ее чисто на инстинктах, а после мой знак просто растворился.

Я прикасался к ней сам, а не наоборот. На самом деле, с момента моего прибытия она даже не пыталась коснуться меня. Если бы она знала, что прикосновение подарит ей магию – магию, способную помочь в побеге, – неужели она не попыталась бы сделать это раньше? Или она хитрее, чем кажется, выжидая момент, пока мои защитные барьеры падут, прежде чем нанести удар?

Каллех может вернуть дан обратно. Легко нанести на мою кожу новую метку. У нее есть такая власть. Но потеряет ли она веру в меня, если я попрошу об этом? Усомнится ли во мне, если мне потребуется помощь столь рано на посту? И что еще важнее – сочтет ли она это провалом? Это задание – всё, к чему я шел. Мой единственный шанс добиться справедливости для Марсайли.

На кону стоит не только моя месть. На кону жизни моих родных.

Киллиан, Киан, Саорси, Эйден.

Голос Каллех, перебирающей их нити, звучит в голове подобно барабанному бою, и сердце едва не останавливается. Я сминаю исписанный лист и отбрасываю его в сторону. Мне нужно подумать. Очистить разум.

Я вытаскиваю брусок дерева и нож, и дыхание постепенно выравнивается, пока я срезаю крошечные стружки. Малиновка обретает форму: клювик изящный, крылья широко расправлены, словно птица парит над озерцом возле дома.

Я работаю над этой резкой с самого приезда сюда. Потребность сделать всё идеально стала постоянной болью в груди.

Марсайли любила малиновок – говорила, что они символизируют ушедших близких, навещающих нас из потустороннего мира. Как иронично, что теперь я ищу ее в каждой встреченной малиновке. Я никогда не нахожу ее, поэтому пытаюсь вырезать сам, но у меня вечно ничего не выходит. В какой-то момент я непременно всё порчу.

Слишком глубокий надрез, лишнее движение – и приходится начинать сначала.

Возможно, невозможно создать достойную дань памяти женщине, которую я любил, пока убийца этой женщины находится всего в нескольких шагах. Я со злостью срезаю щепку у самого хвоста, глубже, чем планировал, и тяжело вздыхаю, откладывая птицу в сторону, пока не испортил и эту работу. Я не позволю этой убийце разрушить что-либо еще.

И я не позволю ее выходкам навредить моей семье.

Достав чистый лист пергамента, я принимаюсь за письмо снова.

Каллех,

Пишу тебе, как ты и велела, чтобы сообщить: я нашел Прачку. Она по-прежнему надежно заперта. Магия проклятия и ее цепь крепки, и, как ты и говорила, деревенские смертельно боятся ее. Она так же мерзка и коварна, как ты предупреждала. Я буду сохранять бдительность и с нетерпением жду возможности доложить о новых успехах по мере их появления.

Твой покорный слуга,

Бреннен

Я запечатываю пергамент воском, затем натягиваю рубашку. Мне не нужно оглядываться на Прачку, уходя, чтобы убедиться – она остается там, где ей положено. Я физически чувствую ее присутствие. Ощущаю жар ее взгляда между лопатками, словно тяжелую ладонь, прижатую к моей спине.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней лицом.

Она больше не смотрит на меня – ее глаза устремлены вверх по течению в ожидании новых одежд. Она поднимает килт и тунику, движения ее медленны и утомлены. Даже отсюда, сквозь густой туман и морось, я вижу синяки на ее лице и шее, оставшиеся после нападения мальчишки.

Я поворачиваюсь, чтобы свистнуть Сейбл, и моя нога скользит по влажной земле – не настолько сильно, чтобы рухнуть, но достаточно, чтобы напомнить обо всем, что она у меня отняла. Не только мой дан, но и Марсайли. Ту жизнь, что мы должны были прожить вместе.

Эта мысль преследует меня всю дорогу, наотрез отказываясь покидать голову, но стоит таверне показаться в поле зрения, как размышления рассеиваются, подобно пыли на ветру.

Здание забито до отказа, мужчины и женщины толпятся у входа, пригнув головы, а в их глазах плещется липкий страх.

Что-то пошло чертовски не так.

20 БРЕННЕН

Гарольд мрачно опирается о косяк входной двери вместе с каким-то незнакомым мне молодым парнем. Его вытянутое лицо кажется еще более морщинистым, чем обычно, и я проталкиваюсь сквозь толпу – деревенские расступаются передо мной прежде, чем я успеваю попросить.

Он выпрямляется, завидев меня:

– Бреннен, вот ты где. Значит, уже слышал?

– Что слышал? – спрашиваю я, пока в голове проносятся самые худшие догадки.

Его губы сжимаются в тонкую линию, брови хмурятся.

– Пропала еще одна женщина.

Страх горячей, маслянистой волной скатывается в желудок.

– Ты уверен? – спрашиваю я в надежде, что это всего лишь слухи, ведь иначе исчезновения происходят с пугающей скоростью. Последнее было всего несколько дней назад.

– Уверен, – мрачно кивает он. – Третья за последние две недели из деревни в двух днях езды отсюда. И ходят слухи об еще одной в Брейстилле.

Я провожу рукой по щетине, пытаясь сообразить, что общего у Брейстилла с другими местами, откуда пропадали женщины.

– Об этом сообщили Судьбам? – спрашиваю я.

– Конечно, сообщили. – Он откидывается назад, и его брови сдвигаются так, будто мой вопрос оскорбил его.

Я поднимаю руки.

– Я просто выполняю свою работу, Гарольд.

Он вздыхает, потирая затылок.

– Да. Я знаю. Но это держит меня – всех нас – на иголках. И вполне понятно почему. Что, если следующими будут наши дочери? Сестры и матери?

Этот вопрос бьет меня метательным ножом прямо в центр груди, и я делаю глубокий вдох.

– Конечно. – Я киваю. – Я не хотел ничего сказать. Только то, что Судьбам необходимо знать, чтобы остановить это. Чтобы то, чего вы боитесь, не случилось.

Он кивает.

– Да. Им уже доложили, – говорит он, на этот раз спокойнее.

– Хорошо. У них есть хоть какие-то догадки о том, что происходит? – спрашиваю я, и Гарольд горько усмехается.

– Ты думаешь, Судьбы обсуждают свои нити с кем-то из нас?

Раздражение покалывает кожу. Как мне расследовать эти исчезновения, не имея никакой зацепки?

– Что нам вообще известно? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не звучал слишком резко. Гарольд не виноват, что Судьбы держат свои секреты при себе.

– Она была из Донсграффа, в трех часах езды отсюда. Ее муж приехал на поиски. Говорил, что она проходила через наши места несколько дней назад.

– Ее муж?

– Да. Злой малый. Тео уже разобрался с ним. – Он наклоняется ближе, понижая голос. – Но, похоже, он вернулся. Настаивает, что она так и не покидала эту деревню.

У меня все внутри обрывается от такого намека.

– Я не понимаю. Он думает, она прячется здесь? Или что ее кто-то держит взаперти?

– Нет. Он думает, что она мертва. – Он произносит это так прямо, что я физически отшатываюсь, оглядывая комнату.

– С чего бы? Он нашел кровь? Тело? – Мой разум лихорадочно соображает, пытаясь расшифровать слова Гарольда.

– Нет. Но она была здесь, а теперь ее нет. – Он вздыхает, увлекая меня внутрь таверны, к барной стойке. – Хочешь знать, что я думаю?

Я разворачиваю ладони кверху, приглашая его продолжить, и он подается вперед, понижая голос:

– Я думаю, это дело рук Прачки.

– Эй, все внимание сюда! – раздается голос Тео, взбирающегося на стойку. – Мы закрываемся до второй половины дня! Все по домам. Проверьте свои семьи, осмотритесь, нет ли чего подозрительного. Следов борьбы. Крови. Чего угодно, что может помочь. Если что-то покажется странным, немедленно докладывайте. – Он спрыгивает вниз, и его глаза встречаются с моими. – Бреннен. На пару слов? – Он кивком указывает в сторону дальней части зала за стойкой.

Посетители ворчат, но никто не спорит: они собирают вещи и начинают расходиться, а я сажусь за стол, пока Тео выпроваживает последних зевак.

Он берет бутылку и два стакана.

– Это малиновка? – спрашивает он, и я опускаю взгляд на свои руки. Я даже не заметил, как зажал в пальцах резьбу, но вот она – крутится меж пальцев. Я прячу ее в карман.

– Да, – бросаю я сухо и отрезая любые расспросы. У меня нет никакого желания обсуждать с ним эту фигурку, и я хочу, чтобы он это понял.

– Моя матушка любила малиновок, – говорит он, поднимая бутылку, чтобы налить мне выпивку, но я поднимаю руку, останавливая его. Мне нужна ясная голова. Меня тревожат пропавшие женщины. Потеря моего дара, не говоря уже о письме Карательу, которое тяжелым камнем лежит в кармане.

– Как знаешь, – пожимает плечами Тео, убирая один из стаканов обратно за стойку. Я достаю письмо и кладу его на прилавок, пару раз постукивая по грубому дереву.

– У вас здесь наверняка бывает кто-то с почтой?

Тео протягивает руку.

– Почтальон заглядывает каждые четыре-пять дней. Я передам, он отправит.

– Это важно, – говорю я, отдавая послание. Тео кидает, наливает себе эль и обходит стойку, чтобы сесть рядом со мной. – О чем ты хотел поговорить? – спрашиваю я.

Он делает глоток.

– На самом деле о многом, – отвечает он, соединяя кончики пальцев домиком. – Во-первых, я хотел извиниться.

– Извиниться? – я хмурю брови.

– Я перешел черту, когда расспрашивал… когда мы говорили об утрате. Это не мое дело. Иногда я пытаюсь понять, что движет людьми. Почему они поступают так, а не иначе. Думаю, это из-за моего дара, хотя я не со зла. Я склонен слишком глубоко погружаться в чужие дела. Я просто пытаюсь помочь, но это не оправдание. Я был неправ.

Я отмахиваюсь.

– Все в порядке. Я… – я откашливаюсь. – Есть что-то еще?

У Тео дергается челюсть, и он сжимает кружку с эле обеими руками. Он медлит, словно взвешивая слова.

– Женщина, пропавшая из Донсграффа… – он вздыхает, ставит кружку и скрещивает руки на груди. – Я не хотел говорить ее мужу… В общем, я ему не доверяю. С этим парнем что-то не так. – Он нервно трет затылок.

– К чему ты клонишь, Тео? – спрашиваю я, подаваясь вперед.

Он встречается со мной взглядом, чуть приподнимая подбородок, но я не могу разобрать, вызов это или попытка казаться искренним.

– Я знаю, куда она ушла.

Мое тело каменеет.

– Куда?

Он смотрит мне в глаза, и в этот момент я замечаю в них промелькнувшее колебание.

– Куда она ушла, Тео? – спрашиваю я. Мой дар ужаса вспыхивает сам по себе, и лицо Тео мгновенно белеет.

– Она пошла к реке. – Его голос дрожит, и я усилием воли заставляю дар утихнуть, хотя пальцы сами собой сжимаются в кулаки.

– Откуда ты знаешь?

Он на секунду отводит взгляд, но когда снова смотрит на меня, в его глазах появляется решимость, которой раньше не было. Он расправляет плечи.

– Потому что это я ее туда отправил.

Я вскакиваю по инстинкту, рука взлетает к рукояти меча, а табурет с грохотом падает на пол позади меня.

– Ты отправил невиновную женщину одну к убийце?! – выплевываю я в лицо ему.

Он поднимает руки.

– Бреннен. – Я каменею от того, как легко он произносит мое имя. – Она пришла сюда и расспрашивала о Прачке. Лицо в крови, глаз заплыл и почернел, губа разбита. Она то и дело оглядывалась через плечо, словно за ней кто-то гнался. Женщина была до смерти напугана. Она хотела знать, правдивы ли слухи. Может ли Прачка ответить на вопрос. Я сказал, что да, и объяснил, как туда добраться.

Я не упускаю из виду то, что он все-таки верит части легенды о Прачке – в то, что она способна дать ответы. Сколько вопросов задал ей я сам, на которые она отказалась отвечать? Еще одна деталь ее предания, искаженная временем?

Он сглатывает слюну, и я заставляю себя ждать, чувствуя, что это еще не конец истории.

– Я заставил ее пообещать, что она вернется после встречи с ней. Сказал, что помогу. Я же говорил тебе, когда ты привел сюда Анну: это не первый раз, когда я помогаю женщине в подобной беде, и далеко не последний. Я уже упоминал: люди, нуждающиеся в помощи, почему-то тянутся ко мне. Думаю, сейчас это место наполовину таверна с постоялым двором, а наполовину – убежище.

– И ситуация ухудшается с приближением Эпохи, – заканчиваю я за него.

Он мрачно кивает.

– Она пообещала вернуться, и я уже готовил для нее комнату, когда сюда ворвался ее муж – разъяренный, вне себя от гнева. Назвал свое имя – Хамиш. Я отказался говорить ему, куда она направилась, и уходя, он был просто в бешенстве. Напился в хлам, орал на меня и моих посетителей. Разломал стул, и мне пришлось пригрозить ему, чтобы он убирался. Женщина так и не вернулась.

Я сжимаю зубы, сдерживая гнев. Насилие само по себе отвратительно, но когда оно направлено против женщины? Мой внутренний компас едва не срывает с катушек.

– Думаешь, он нашел ее?

– Я ни о ком из них ничего толком не знаю. Но, Бреннен, я не хочу, чтобы этот человек околачивался здесь.

Я оглядываюсь через плечо.

– Нет. Не здесь, в таверне. Здесь, в Дальбасайле. Он продолжает возвращаться, пьяный, несет бред, ломает вещи. Он меня не слушает. Но, может быть, прислушается к Дидинари.

Я поднимаю табурет с пола и снова салюсь.

– Ладно. Как он выглядит?

– Высокий, темноволосый. Плотного телосложения. Глаза налиты кровью, лицо багровое. На руке шрам от какого-то ожога.

Я киваю, беру эль Тео и делаю большой глоток. Если он и против, то ничего не говорит.

– Ты просишь меня найти его и убедить уйти?

– Если тебя не затруднит.

– Я с ним потолкую, – отвечаю я, желая выслушать обе стороны. – И если мне покажется, что ты прав насчет его характера, тогда я с этим разберусь.

– Спасибо, – выдыхает он, и на его лице проступает явное облегчение.

Я киваю.

– Кто-нибудь еще знает, что ты отправил ее к Прачке?

Тео качает головой.

– Нет. Я посчитал за лучшее сказать об этом только тебе. Горожане и так ее боятся. Может, ты сумеешь ее отыскать. Но, Бреннен, я не думаю, что ее покалечила Прачка.

Мой дар правды молчит, а интуиция подсказывает, что ему можно доверять. Но как это может быть простым совпадением? Женщина идет к реке – и исчезает.

– Что ж, по крайней мере, один из нас в этом уверен, – бросаю я. И на этот раз мой дар вспыхивает.

Я лгу самому себе.

Эта мысль порождает новую волну ярости, закипающую в крови. Я прекрасно знаю, на что способна эта женщина. Я видел это собственными глазами, когда Марсайли истекала кровью на моих руках.

Женщина отправляется на ее поиски и не возвращается – исчезает без следа. Тут просто не может не быть связи.

– Я разберусь с этим, – бросаю я, сжав кулаки и напрягая мышцы, и уверенно направляюсь к выходу.

– Бреннен, – окликает меня Тео, когда я уже толкаю дверь. – Что ты собираешься делать?

Я оборачиваюсь, оценивающе глядя на него. Похоже, он и впрямь боится за Прачку. Искренне верит, что она здесь ни при чем.

В голове начинает вырисовываться план, и я выдерживаю взгляд Тео.

– То, что потребуется.

Перевод выполнен http://t.me/mousebookagency

21 БЕА

Бледно-лиловое платье уплывает в темноту ночи, в Загробный мир, пока я крепко сжимаю в руке осколок мелка. Это не предмет для моего заклинания, но все же лучик солнца в тусклом небе последних нескольких дней. Опустившись рядом с покатым валуном, я принимаюсь вычерчивать в памяти незаконченный дан. Я замираю там, где всегда, – рука зависает над камнем, – и смотрю на свою щиколотку, где изящные линии обвивают кожу.

Закрыв глаза, я пытаюсь вообразить остаток узора. Ничего не приходит на ум. В животе закручивается раздражение, и я приоткрываю один глаз, косясь на рисунок.

Я протягиваю руку и наугад добавляя еще одну линию, изогнутую книзу, после чего склоняю голову, разглядывая получившееся. Всматриваясь в линии, я покусываю губу, ожидая, не всплывет ли в памяти что-то еще, но, как водится, в голове абсолютная пустота.

С досадой выдохнув, я зачерпываю полные пригоршни воды и смываю рисунок. Передвинувшись к другому камню, я начинаю снова, но на этот раз даже не пытаюсь воспроизвести дан. Я зарисовываю ночное небо над головой. Звезды, что сияли надо мной на протяжении ста трех лет. Они напоминают мне рассыпанные по небу веснушки, и я заучила их наизусть так же, как мать заучивает черты своего ребенка.

Позади раздается покашливание, и я вздрагиваю, отдергивая руку.

Оглянувшись, я вижу Бреннена, стоящего в нескольких футах от меня – руки скрещены на груди, челюсть сжата. Его глаза суровее обычного, но в них нет той ледяной ярости, к которой я уже привыкла, и от этого мне становится не по себе.

Что-то случилось.

– Любуешься украденной магией? – спрашивает он, и по моему позвоночнику бежит мороз. Дело не в самом вопросе, а в тоне. Насмешливом. Злом и обвиняющем. Вечно он во всем меня обвиняет.

Я опускаю подол платья, прикрывая щиколотку.

– Я же говорила, я у тебя ее не крала. По крайней мере, не нарочно, – заявляю я, лихорадочно соображая, как заставить его поверить. Нам необходимо найти общий язык. Хоть какую-то причину для него довериться мне, пусть даже самую малость. Мне не улыбается проводить каждый день его пребывания здесь на иголках, балансируя на грани между его гневом и обвинениями во всех смертных грехах.

Он долго изучает меня взглядом, прежде чем сделать шаг вперед – под его сапогами хрустят камни.

– Я только что вернулся из деревни, – сужает он глаза. – Ты бывала там?

– С тех пор как меня приговорили сюда – ни разу. – Я заправляю прядь волос за ухо, радуясь смене темы. – Но сюда иногда приходят дети. Я помню, что деревня не так уж далеко. Иначе и быть не может, раз у них хватает сил осилить этот путь на таких маленьких ножках.

Его взгляд следует за моей рукой к синяку на лице, и в его выражении что-то мелькает. Вина? Досада? Я не могу разобрать конкретную эмоцию – идущие от него волны слишком перепутаны, чтобы их расшифровать.

Этот миг исчезает слишком быстро, оставляя после себя лишь неуверенность. Я понятия не имею, чем на этот раз заслужила его гнев. Ради богини, я сегодня только и делала, что стирала одежду да рисовала.

Он склоняет голову набок:

– Любопытно слышать от тебя такое. Ведь деревенские говорят, будто видели тебя там. Ночью. Под окнами и у ворот, всю мокрую.

Я издаю горький смешок, чувствуя, как в груди поднимается раздражение. Неужели ему мало обвинять меня во всех смертных грехах? Он еще и по деревне ходит, выискивая грязные слухи? Выдумывая новые поводы для обвинений?

– Они много чего болтают, разве нет? – Я откидываюсь назад, пристально разглядывая его. Он напряжен, мышцы на руках бугрятся, будто он сдерживает себя из последних сил. Я постукиваю ногой, требуя перейти к делу. – Если у тебя есть вопрос, так задай его.

Он скрещивает руки, подходит к палатке и достает из дорожной сумки яблоко. У меня во рту мгновенно слюнки текут, пока он садится, изображая полное безразличие, но меня не проведешь. Я чувствую, насколько он взвинчен. Это покалывает кожу, а предвкушение завязывается узлом в животе. Что он задумал? Притворяется спокойным, чтобы я потеряла бдительность? Если он думает застать меня врасплох – словесно или как-то еще, – он глубоко заблуждается.

Он откусывает кусок. Небрежно. Расчетливо. Я откидываюсь на камни, копируя его позу.

– Пропадают женщины. Слышала об этом?

Мое тело предает меня: я мгновенно каменею, сбитая с толку. Он действительно интересуется, слышала ли я что-то, или это очередное обвинение?

– И откуда же мне было об этом услышать? – спрашиваю я. – От детей, которые приходят сюда бросаться в меня камнями? Или ты думаешь, мне носят почту с последними новостями королевства?

Его глаза вспыхивают от моего сарказма, но он мгновенно натягивает маску невозмутимости.

– Между прочим, это одна из причин, почему Судьбы отправили меня сюда. – Он делает еще один укус. – Они хотят убедиться, что ты здесь ни при чем.

В груди вспыхивает ярость. Как я вообще могла куда-то исчезнуть, если они приковали меня к этой долине заклинаниями, а сверху патрулирует дракон, готовый превратить меня в пепел при любой попытке побега?

– По-моему, они об этом позаботились более чем надежно, тебе так не кажется? – Я звякаю цепью. – Так вот к чему весь этот спектакль… – я обвожу его рукой, без слов давая понять, что ни на секунду не верю в его показное спокойствие. – Из-за женщин, которых я в глаза не видела и которые куда-то пропали? – Обжигающая волна гнева прокатывается по венам. – Знаешь ли, не все ужасы этого мира происходят по моей вине. Я не единственная в этом королевстве, кого коснулось зло.

Я не собиралась говорить так запальчиво, но слова всё равно срываются с губ, полные яда.

– Вот в этом-то я и не уверен, – произносит он, откусывая яблоко. – Муж одной из них, Хамиш, считает, что ты приложила руку к исчезновению его жены. Говорит, она пришла сюда – и больше ее никто не видел. Длинные светлые волосы. Зеленые глаза. Растворилась в воздухе?

В памяти проносится лицо Кенны, и я изо всех сил стараюсь сохранить невозмутимый вид. Я отчетливо вижу ее: длинные светлые волосы, сбившиеся в колтуны. Зеленые глаза, заплывшие от синяков. Страх ползет по плечам, но я выпрямляю спину и сцепляю пальцы в замок, чтобы они не дрожали.

Бреннен не должен узнать, куда она ушла. Никто не должен. Я поклялась себе уберечь ее, и даже если мне кажется, что Бреннену можно верить, рисковать я не стану.

– Я же сказала, сюда приходят только дети. Я никого не видела…

Его глаза устремляются на запястье, и уголки губ едва заметно вздрагивают в подобии улыбки. Первой улыбки, что я вижу у него, но радости она мне не приносит. Слишком уж много в ней торжества.

Он поднимает руку, демонстрируя мне свой дан.

Черт.

– Часто лжешь?

У меня перехватывает дыхание, а желудок ухает в пятки при осознании собственной оплошности.

– Я… – я смотрю на темные линии, силой проглатывая остальные неправдивые слова, вертевшиеся на языке.

– Сюда захаживают не только дети, верно? Ты сама сказала мне по прибытии, что губу тебе разбил мужчина. И при этом утверждаешь, что никого не видела. Это он тебя покалечил, да? Муж той пропавшей женщины?

– Я не подумала… – я спотыкаюсь на полуслове, сердце бешено колотится. – Ты же сам говорил, что женщины пропадают.

Он покачивает запястьем, одаривая меня сдержанной ухмылкой и склоняя голову. Я прикусываю язык, боясь сказать лишнего, но он просто сидит и ждет. Что я могу ему ответить? Что я помогла ей сбежать, но наотрез отказываюсь говорить куда?

– Он… Муж наверняка заблуждается, раз думает, будто я причинила ей вред, – тщательно подбирая слова, произношу я. – Я прикована к этому берегу. Как бы я заставила ее исчезнуть?

– Ну, видишь ли… – он поднимается, отряхивая килт с такой непринужденной грацией, что мне хочется его придушить. Да задай ты уже свой проклятый вопрос, мысленно ворчу я. Но не успеваю я этого произнести, как улыбка слетает с его лица, и он скрещивает руки на груди. – Он считает, что она не просто исчезла. Он думает, ты ее убила.

Эти слова бьют под дых, выбивая воздух из легких, и кровь в жилах закипает от ярости. Я сделала всё от меня зависящее, чтобы она не погибла. Я была уверена, что именно так и закончилась бы история Кенны, если бы та не сбежала. Я позволила ему вырубить себя, радовалась этой боли, потому что знала: она означает безопасность девочки. И вот теперь этот мужчина, не знающий обо мне ровным счетом ничего, обвиняет меня в расправе над ней?

– Как ты смеешь? – шиплю я.

Бреннен жестом указывает на воду.

– Что? Не притворяйся, будто это звучит неправдоподобно. Целая река под боком, чтобы ее утопить, и Загробный мир, готовый принять тело, – бросает он, подбрасывая яблоко и глядя в черную дымку.

– Я бы никогда никому не причинила вреда, – говорю я, но в этих словах нет никакой силы. Он знает, что это ложь. Даже без своего дара он понимает, на что я способна.

Бреннен заходит в воду, и я задерживаю дыхание, когда он переступает предел моей цепи. Тени извиваются рядом с ним, но он останавливается чуть раньше, подавшись вперед и пытаясь заглянуть в черноту. Он швыряет недоеденное яблоко в Загробный мир, и оно беззвучно растворяется в тумане.

– Видишь? – Он поворачивается ко мне, указывая на тьму. – Вода течет дальше. Ты могла убить ее и сбросить тело вниз по течению – никто бы и не узнал.

Я ощетиниваюсь, отчаянно пытаясь найти хоть какой-то довод против его слов. Ведь я понимаю, каким он меня видит. Заключенная с окровавленными руками. Та, о которой деревенские шепчутся со страхом. С чего бы ему мне верить? Я уже соврала ему, и он это знает.

– Я никого не видела… – произношу я, уже не заботясь о том, что скажет его дар. Я приняла решение хранить тайну Кенны и буду держать ее до конца, какими бы ни были последствия.

Его голос падает до угрожающего шепота:

– Ты считаешь меня дураком? Я знаю, что ты лжешь. Я знаю, что она была здесь.

Рука Бреннена падает к поясу, и не успеваю я моргнуть, как в его пальцах оказывается острый, угрожающий кинжал. Впрочем, дальше этого он не продвигается.

И пока он стоит передо мной – с тяжело вздымающейся грудью и глазами, потемневшими от гнева, – я понимаю, что, как ни странно, совсем его не боюсь. Мне доводилось сталкиваться с угрозами куда страшнее этой, и я выжила. Мне все равно, рухнет ли в этот момент его жажда контроля. Я дала обещание. Себе. Кенне. И я его не нарушу.

Ноздри Бреннена раздуваются от моего молчания.

– Если ты ей не навредила, почему не скажешь правду? Ее видели здесь. Бармен отправил ее к тебе, чтобы ты ответила на вопрос девчонки. – Он делает шаг вперед. – Она обещала вернуться и так и не объявилась.

Я склоняем голову. С чего бы ей обещать возвращение, если она этого вовсе не планировала? Но еще интереснее: с какой стати бармен отправил ее сюда, зная мою дурную славу? У меня нет ответа, поэтому я даже не пытаюсь оправдываться, лишь крепко сжимаю губы.

Тишина, повисшая между нами, кажется удушливой, но Бреннен не отступает. Не моргает. Я уверена: если потребуется, он проторчит здесь всю ночь. Тело ломит, в голове шумит от бесконечных мыслей. Не уверена, что у меня остались силы продолжать эту игру. Он слишком сосредоточен. Одержим желанием добиться ответа. Но, возможно, если я выдам ему крошечную крупицу правды – то, что его дар сможет подтвердить, – он отстанет. Или, по крайней мере, мне хочется в это верить.

– Эта женщина в безопасности, – произношу я, чувствуя, как дрожит голос от этого признания.

Его глаза расширяются, и я едва не смеюсь. Он так уверенно обвинял меня в сокрытии улик, но сейчас в его изумлении нет ни капли фальши.

– Что?

– Она в безопасности, – повторяю я. – Жива и невредима. Она приходила, и я ей помогла. Это всё, что тебе нужно знать.

Он сильнее сжимает рукоять кинжала, приседая передо мной и заглядывая прямо в глаза, не позволяя отвести взгляд.

– Скажи мне, где она, – требует он, и его голос звучит грубо, словно скрип гравия.

– Я не причинила ей вреда. Я помогла ей, – произношу я, вкладывая в слова всю свою уверенность. Как он не видит этого на моем лице? Не слышит в моем голосе? Я не сделала ничего, что заслуживало бы его подозрений, и все же они острее, чем его клинок, приставленный к моей спине.

– Разве ты не видишь, что я тоже пытаюсь ей помочь? – кричит он, и я замираю. Сможет ли он помочь? Пожалуй, я верю, что он искренне этого хочет. Но я также не могу быть уверена, что в порыве помочь он не сболтнет лишнего. Что, если он проговорится не тем людям, и слухи дойдут до мужа – Хамиша?

– Если хочешь ей помочь, оставь это дело, – мягко говорю я, выравнивая голос. – Я не скажу тебе, где она, что бы ты ни делал.

Я поднимаюсь на ноги и отворачиваюсь. Он протягивает руку, словно собираясь остановить меня, но замирает, косясь на дан у меня на щиколотке. Он взмахивает кинжалом.

– Скажи мне, – повторяет он, и смысл угрозы более чем прозрачен. Неужели в один прекрасный день он действительно приведет свои угрозы в исполнение? Или они пустые?

Так или иначе, мне все равно.

Мой голос дрожит, но я стою на своем.

– Ты можешь избить меня до полусмерти, вонзить этот клинок по самую рукоять в мое сердце, но это ничего не изменит. Эта женщина в безопасности. И чтобы так оно и оставалось, я не скажу ни тебе, ни кому-либо еще, где она прячется.

– Значит, она была в беде? Вот в чем дело? Расскажи мне, и я помогу ей! – кричит он, и в его неизменной выдержке наконец появляется трещина. – Говори, или я…

– Что? – я раскидываю руки в стороны. – Побьешь меня? Убьешь? Давай же!

Его пальцы судорожно сжимают рукоять ножа, костяшки белеют.

– У тебя нет причин скрывать, где она и что ей было нужно, если только ты не виновата в ее…

– Я не скажу тебе, потому что это единственный способ гарантировать, что она останется в укрытии! – кричу я.

Этот крик вырывается из самой глубины души, за ним стоят целые столетия беспомощности. Мои руки дрожат, дыхание сбивается. Как же хорошо сорваться – позволить ярости вытеснить бесконечную вину, стыд и безнадежность, которые изо дня в день точили мою душу.