Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 34 страниц)

Кася протянула руку и погладила пальцы сестры.

Маржана сидела с прямой спиной, строгая такая, хмурая, прижимала к себе узелок, кусала губы и думала о чем-то своем.

Ни слова они друг другу не сказали, пока сидели, а потом Желна спустилась:

– Идите, госпожа Маржана.

Кася хотела тоже пойти, но сестра ее остановила:

– Бабушка, наверное, устала, – сказала она тихим голосом. Таким, что и не поймешь, печаль в нем или холод звучит. – Не хочу утомлять ее болтовней. Подожди меня здесь, Кася.

И, не смотря на Желну, поднялась по ступеням.

Кася со вздохом опустилась на лавку.

– Ох, госпожа Катаржина, – засуетилась Желна. – Может, маковых лепешек хотите? Вы любите, я знаю!

Кася улыбнулась:

– Спасибо, я не откажусь!

Но даже маковые лепешки не слишком помогли: на душе все равно было тягостно, муторно как-то. Кася ела, болтала о чем-то своем, рассказывала Желне новости, а сама нет-нет, да поглядывала наверх.

Что ж такое с Маржанкой-то?

– Жених у нашей Маржаны, небось, красивый? – Желна тоже посмотрела на лестницу.

– Красивый, – согласилась Кася. – И богатый. И заботливый. Говорят, в Торжке уже дом устроил, только вот свадьбы и ждет.

Кася все ей выдала: и когда свадьба, и что будут здесь праздновать, а потом в Торжок поедут, и что она тоже собирается, и что пришла Маржана к Богуславе как раз по этому делу, узнать, как бабушка, готова ли.

Желна слушала, подперев ладонью подбородок, кивала, охала, ахала и все подкладывала маленькие сладкие лепешки и подливала Касе отвара из трав и свежих лесных ягод.

– А тебя-то когда сосватают, Касенька?

– Когда-нибудь сосватают, – отмахнулась Кася. – Сначала Милу, потом меня.

– Ох, и быстро же вы растете, детки, – Желна грустно вздохнула. – Вот такой крошечкой Маржаночку помню, а сейчас уже крылья расправила, вот-вот улетит!

Когда наверху стукнула дверь и раздались шаги, они обе замолчали, резко, будто их окрикнули. Маржана спускалась, бледная, уже без узелка. Приняла, значит, бабушка подарки.

Желна поднялась навстречу:

– Маржаночка, может, с нами посидишь?

– Нет, тетка Желна, – Маржана покачала головой. – Дел много у нас. Пойдем, Кася.

Кася увидела, как Желна сразу погрустнела, ссутулилась, опустила руки на передник.

– Спасибо, тетка Желна, за угощение! – сказала Кася и подошла, чтобы обнять служанку. – Я бы еще посидела. Может, зайду на днях?

– Заходи, заходи, деточка, – пробормотала Желна рассеянно. – И ты, госпожа Маржана, заходи.

– Зайду, если придется.

Они вышли за дверь и Кася на миг ослепла: таким ярким показался ей солнечный свет после сумрачного бабушкиного дома. Желна проводила их до ворот, молчаливая и грустная, даже не сказала ничего на прощание.

– Что за дела у нас? – спросила Кася, когда они отошли от ворот. – Срочные и важные?

– Срочные и важные, – ответила Маржана, не глядя на нее. – Занавесочки в новый дом шить пора.

– А что бабушка? Придет на свадьбу? Поедет в Торжок?

На бледных щеках Маржаны выступили красные пятна.

– Придет, если в здравии будет. А вот поехать никуда не поедет, далеко ей. Подарок мне обещала сделать, чтобы замужем хорошо жилось.

Сказала она про подарок так, что Касе показалось, будто бабушкино обещание Маржану напугало.

– А что за подарок?

– Знала бы я… – почти процедила Маржана, и Касе расхотелось донимать ее вопросами.

И зачем сестра ее с собой звала тогда, раз так теперь отвечает? Или затем и звала, что боялась идти к бабушке, а с Касей и веселее, и не так страшно? Обида горло жжет, но проглотить ее можно, и Кася уговорила Маржану прогуляться, раз погода хорошая.

– А с шитьем я тебе помогу!

– Тебя к шитью подпускать близко нельзя, – проворчала Маржана, но к реке спуститься согласилась и даже повеселела будто.

Река была по-летнему еще синей, но берег за ней уже выцветал, как ткань, пролежавшая на солнце месяц по недосмотру дурного приказчика. Скоро вода потемнеет, станет будто бы глубже, нальется грозовым сизым цветом, вспыхнут огнем деревья, почернеют поля, а трава высохнет и поникнет.

А потом все скроется под снегом и льдом на долгие месяцы. И тогда будет веселье, румяные закаты, катания на санях, щеки, красные от мороза, долгие вечера с подругами…

Кася подумала, что осенью Маржана уже уедет – и в носу защипало.

Она на ходу обняла сестру, уткнулась носом ей в плечо и всхлипнула.

– Касенька, ты чего…

Кася хотела ответить, что грустно стало от мысли, как скоро они разлучатся и как далеко друг от друга окажутся, но не успела.

Их догнал Богдан. Догнал и встал напротив, в новом кафтане, с обстриженной красиво бородой, в шапке синей набекрень – и сияющий, как медная сковорода на ярмарочном прилавке.

– Здравствуйте, госпожа Маржана! – радостно сказал он. – И госпожа Катаржина!

– Здравствуй, Богдан, – отозвалась Маржана и почему-то сжала Касину руку – не ладонь, а там, где рукав запястье обхватывал.

Как детей за ручку ловят, чтобы в толпе не потерялись.

– Иду и вижу – не дочки ли господина Томаша идут? А и правда они! Гуляете, наверное?

– Домой уже идем, – ответила Маржана.

Кася удивленно на нее посмотрела – только что же к реке спустились и уже домой?

– Так, может, я провожу? Мне как раз в ту сторону надо.

– А разве в лавке у тебя дел нет? – спросила Маржана холодно. – Слышала, батюшка мой сегодня там весь день собирался сидеть, готовиться к осенинам.

– Так он меня отпустил до матушки моей сбегать, пообедать.

Богдан улыбался широко, но чудилось Касе в этой улыбке что-то незнакомое, наглое такое, едва ли не злое. Будто был у них с Маржаной спор – и все еще его не решили.

– Вот, значит, как… – пробормотала Маржана. – Так дом Оксаны и вовсе в другой стороне.

– А я крюк сделаю, погода хорошая, – он бросил взгляд на Касю и подмигнул. – Проверю заодно, что никто по дороге собственность господина не украдет.

Маржана вспыхнула и зло сверкнула глазами.

– Иди своей дорогой, Богдан, – сказала она голосом Софьи. – А мы своей пойдем. О девичьих делах поболтаем с дорогой моей сестрицей. А если пристанет кто, сам знаешь, как тяжела рука у дочерей Томаша. Вон, одна на тебе шрам оставила, так я второй добавлю.

Кася опешила, Богдан тоже удивился – аж отпрянул. На лице его мелькнула злость, улыбка стерлась.

– Понял вас, госпожа Маржана, – сказал Богдан сквозь зубы. – Ну, хорошего дня тогда!

Он приподнял шапку и быстро ушел куда-то в сторону.

Маржана смотрела ему вслед, сжимая Касино запястье так, что было больно.

– Маржана! – прошипела Кася, выворачивая руку. – Ты что творишь? Это же Богдан!

– И что? – Маржана обернулась к ней – злая, как черт, бледная, только губы будто в землянике измазаны.

– Он… – Кася запнулась: не говорить же, что она с Богданом гуляет. – Он же отцовский работник. Ну, проводил бы…

– Видеть его не желаю! – вскинулась Маржана зло, а потом сощурилась, глядя на сестру, будто бы догадалась: – А ты что же, часто ему позволяешь себя провожать, Касенька? Неужто гулять с ним начала? Ах, так вот, с кем ты тогда была, когда поздно вернулась.

– Да, гуляла! – выкрикнула Кася сестре в лицо. Щеки обожгло гневным румянцем. – На мосту с ним сидели! А что, нельзя? Я ж не замуж за него собралась, а так…

– Кася, – Маржана схватила ее за плечи и казалась уже не злой – просто взволнованной, будто боялась за Касю. – Касенька, – зашептала она яростно. – Он картежник, Кася, игрок! Якуб его поймал, пока мы в Торжке были, подослал своего человека, пока Богдан в кабаке сидел, хвастал, что работа у него богатая. Кася, карты хуже вина, злее разум дурят!

Кася замерла и почувствовала, как лицо горит и как стали вдруг ноги слабыми, а голова закружилась, мысли в ней перепутались.

– Что…

– Думаешь, новый кафтан ему отец пожаловал? А Оксане платья? А сапоги новые? Нет, Кася, отец ему хорошо платит, но не так, чтобы и на платья, и на вино хватало. Он за тем, видать, и пришел, чтобы скрыть от матери, где деньги берет. Если бы не Якуб, наверное, и не узнали бы так скоро… – Маржана помрачнела. – И неизвестно, какая беда случилась бы.

– Да разве же…

Касе хотелось спросить: да разве же может так быть? Вдруг они напутали что? Не так поняли, не за то приняли. Ну, сунулся один раз парень в карты, а потом понял, что не его это, и… Да что бы она понимала!

– Кася, если бы один раз то было, мы бы поняли, хотя отец строг, конечно, – Маржана отстранилась, но руки сестрицы не отпустила. – Сделал бы выговор, пожурил бы, ты знаешь. Так нет, все идет к тому, что он Богдана прогонит…

И она рассказала, пока тянула Касю к дому, как Якуб подослал к Богдану своего человека, и когда Богдан проиграл ему новый кафтан, тот дал ему в долг, чтобы отыгрался. И чем дальше она говорила, тем больше казалось Касе, что сердце ее покрылось льдом – и треснуло, разбилось в осколки, и не было у нее больше сердца.

II

С той поры Кася Богдана не видела и с ним не говорила. Не до того было, чтобы его искать, а он не спешил на глаза попадаться. Не караулил ее у дома Агнеши. Не встречался ей на улицах. Не попадался на рынке. Кася разок видела Оксану с двумя дочерьми, поздоровалась с ней и получила неловкий ответ. Оксана виновато потупилась, будто сжалась вся, схватила дочерей и сбежала, сославшись на то, что младшенькая болеет и работы по осени много, пора бы уже домой. Некогда ей с Касей разговаривать.

И Касе некогда. Кася все с Маржанкой ходит по делам невестиным, а если не с Маржанкой – то при матушке, занята, ни минуты свободной нет.

Ночи стали холоднее и в глубине их пряталась настоящая, густая темнота.

Урожай собрали, и поля вокруг Старореченска опустели. Деревья начали желтеть. После дождливого лета было много грибов. Старики говорили, что грибной год – к большой беде, молодые смеялись и вспоминали былое, когда грибы были – а беды не случилось, а дети несли и несли из леса тяжелые корзины. В городе пахло сушеными грибами даже сильнее, чем хлебом по утрам.

Небо тоже стало другим, опустилось ниже как будто бы, и по небу пролетали клином птицы. Иногда ночью, засыпая рядом с Милой, Кася слышала сквозь сон этих птиц, их крики, гомон, и, казалось ей, шелест крыльев, свист ветра там, в вышине. Касе снилось порой, что она сама превратилась в птицу, что ее крылья, пестрые, как бы совиные, упруго сминают воздух. Сердце уходило вниз. В груди становилось щекотно, будто бы поднимаясь все выше и выше, над городом, над рекой, над полями, охватывая их взглядом своих новых, птичьих, всевидящих глаз, Кася вбирала в себя весь мир, и грудь распирало от чувства, которому не было имени, но которое было прекраснее всего на свете.

По небу летели птицы, а по земле шли люди. Одни – с заработков, другие – на заработки. Торговые обозы, богатые и не слишком, останавливались на постоялых дворах, переезжали семьи со всем скарбом, тащили за собой скот, птиц в наскоро сколоченных клетках и домашнюю утварь. Иногда на день-другой появлялся в городе знатный молодец с провожатыми и сворой собак – и тут же исчезал, не задерживаясь, только топот копыт висел в воздухе да собачий лай: то старореченские дворовые псы прогоняли тонконогих пегих чужаков.

Вниз по реке спускались плоты, проплывали рыбачьи лодки. Появлялись в городе люди – и уходили, чтобы никогда не вернуться. Все двигалось, текло, как вода, менялось, как небо.

Близилась свадьба Маржаны, Кася льнула к сестре, предчувствуя разлуку, ходила за ней хвостиком. Потому и не узнала сразу, что вместе с птицами, с тонконогими охотничьими псами, с рыбаками и переселенцами занесло в Старореченск охочих до драк и золота людей.

Важные, как гуси, высокие, широкоплечие как на подбор остановились они в корчме у берега и заняли ее всю. Были они ленивы и веселы, одеты пестро, щегольски, так, как никто в Старореченске и окрест не одевался, вели себя по-хозяйски. Пили много, смеялись громко, пели бахвальные песни, подначивали и друг друга, и городских парней, волочились за девками, за теми, которые сговорчивые. Шума было много, но крови пока не случалось – главный над ними, Щука, своих парней держал хорошо.

Были у них и кони, и оружие, и серебро, и шли они куда-то к западу, а что там, на западе, никто не знал. Только слухи ходили разные.

Нехорошие такие слухи, похожие на страшную сказку.

* * *

Зачем они тогда пошли на рыночную площадь, Кася не помнила. Таких походов было много, Маржанке то не хватало жемчуга, то бусин, то нитки правильные, нужные заканчивались, то ломалась любимая игла, то хотелось вдруг маковых лепешек или пирога с грибами свежего, или крендель сахарный. Поэтому они ходили, когда втроем, когда – только Маржана и Кася, потому что Мила гуляла с Агнешей или помогала матери.

Может, дело было не в иглах и не в лепешках, и не в жемчуге, который Маржана выбирала долго, внимательно, придирчиво даже. Да что жемчуг – она все выбирала так долго, что Касе в конце концов надоело ждать в лавках. Стала она выходить на крыльцо и, пока сестра решала, какую ленту лучше пустить на украшение платья, смотреть на город и на людей.

На торговцев снедью и попрошаек, клянчащих горбушку, старый пирожок или кусок лепешки. На собак, лениво гавкающих на обозы. На мужика, который показывал ученых петухов, умеющих считать до трех и играть в наперстки. Он врал, конечно, то ли из склонности к шутливому вранью, то ли из собственной глупости, и Кася не удивилась, когда один из игроков с мужиком подрался. Она слушала веселых и грубых уличных певцов, слушала нищих с голосами ангелов, поющих грустные песни о своей горькой доле, слушала, как ругаются извозчики, слушала разговоры прохожих: о том, что год неурожайный, если грибов не считать, и зима будет лютая, о том, что много идет через город чужаков, больше, чем обычно по осени, и чудно это, непривычно. Так ждать сестру было не скучно, и Кася поняла: потому и выходила Маржана из дома – тоже послушать, о чем говорят, посмотреть вокруг, а не только на стены и рукоделие, отдохнуть от свадебных хлопот. Чтобы не казалось, что жизнь мимо проходит, пока ты взаперти сидишь и дело делаешь.

День был теплым и солнечным. Гомон людских голосов поднимался над улицами, скрипели и хлопали двери, стучали о деревянные ступени каблуки, звенели монеты, кто-то пел, кто-то смеялся. Люди шли мимо – что река текла, пестрая, громкая, быстрая.

На миг Касе показалось, что в толпе среди прочих парней мелькал Богдан. Сердце рухнуло вниз, ноги чуть не подогнулись, в висках забилась горячая кровь – но это был не он. Кто-то чужой, незнакомый, пусть и похожий статью и рыжиной в волосах, прошел мимо.

Кася стояла в тени крыльца, у резного поручня, прислонившись спиной к шершавой стене, и сердце билось, как сумасшедшее. Когда Агнеша, румяная от веселья, подошла к ней, Кася рассмеялась, не в силах связать двух слов.

– Ты чего? – спросила Агнеша, хитро щурясь.

Словно чуяла, что от нее скрывают что-то такое, важное.

– Пить хочу страшно, от жары язык к небу присох, – соврала Кася. – Я Маржану жду.

Агнеша бросила короткий взгляд на приоткрытую дверь лавки:

– Что, у батюшки твоего ленты кончились? Раз вы к Стефану-купцу пошли.

Хитринка с ее лица не сходила.

Кася не стала ничего объяснять, только махнула рукой, и Агнеша рассмеялась.

– Пойдем, – сказала она. – Водички попьем.

И потащила Касю за собой, а Кася и не противилась особо.

Отошли они недалеко, ко входу в корчму чуть дальше по улице. Корчма была богатая, с вычищенным подходом и свежими мостками, крашеными столбцами на крыльце, живой маленькой елью, посаженной под окнами. Ставни были раскрыты. Отодвинув занавески, из окон высунулись постояльцы, а вокруг уже собралась маленькая толпа. Все встали полукругом.

– Зачем мы здесь? – спросила Кася.

– Увидишь, – сощурилась Агнеша и протянула ей черпачок с водой. – Весело будет!

Рядом с забором стояла бочка, к которой цепями крепились такие вот деревянные черпаки-гуси. Для людей сделали, чтобы в жару напились и хозяев благодарили.

Кася не стала брезговать. Вода оказалась свежей, чуть тепловатой, отдающей железом.

Кася огляделась и увидела Василинку – та стояла, приоткрыв рот, смотрела вперед жадно. В кулаке у нее были то ли орехи, то ли чищенные семечки, которые она потихоньку ела, не отрывая взгляда от того, кто стоял у крыльца.

На него-то все и смотрели. И Кася тоже посмотрела.

У чужака, молодого, безбородого, были золотые кудри, легкие такие: он качал головой – и волосы рассыпались, сияли на солнце. Кася залюбовалась, а потом охнула, прикрыв рот ладонью: парень повернулся и стало видно, что лицо его наполовину было покрыто страшными, глубокими рубцами, стянуто ими так, что уголок рта навсегда застыл в глумливой гримасе.

– Давай, красавица! – крикнули из окна корчмы.

Толпа подхватила, стала подначивать, смеяться. Кася вцепилась в руку Агнеши, Агнеша цыкнула, мол, отстань. Она вытянулась, чуть ли не на носочки встала, губу закусила. Ждала чего-то. И Василинка ждала, стояла, рот приоткрыв, глазела.

Парень улыбнулся широко. Он был высок и строен, в красной рубахе на широких плечах, с кожаной перевязью, на которой висели ножны.

Из корчмы выбежал мальчишка-слуга, юркий, как мышь, протянул что-то, завернутое в пеструю тряпку. В платок, разглядела Кася, в потрепанный, дырявый, выцветший платок вроде тех, которые отец подарил ей с сестрами. Платок сдернули, вытащили арбалет, маленький, чтобы с одной руки стрелять.

– Лиса! – крикнул золотоволосый чужак.

Голос его был хриплым, как у тех, кто слишком долго горланил песни или простыл. Крик прозвучал глухо.

– Идет он, идет! – раздалось из окон.

– Потерпи, красавица!

Кася поняла, что Красавицей зовут этого парня, со шрамами.

И раз он не огрызается в ответ, значит, не глумятся над ним, а прозвище это, привычное уже.

На крыльцо выбежал еще один чужак. Ростом с Касю, тонкий, как девица, в круглой меховой шапке – на плечо свисал пушистый лисий хвост с белым концом. Он сам был похож не на лису, скорее – на вертлявую чернявую собаку Муху. На локте у него колчан, а в полах широкой, будто чужой и от того слишком большой для него рубашки Лиса нес крупные красные яблоки, придерживал их слегка, чтобы не упали и не укатились.

– Вот, разорался! – бросил он беззлобно. – Нет в тебе терпения и смирения, друг мой.

Красавица улыбнулся и прохрипел, сказал медленно:

– Зато меткость есть.

Лиса снял шапку, бросил ее слуге, отдал колчан Красавице и подошел к глухой стене соседнего дома. Вдоль оградки пошел, раздавая яблоки девицам, которых заметил в толпе. Волосы у него были темные, заплетенные в множество тонких кос. Без шапки они рассыпались, разбежались, как маленькие змейки.

Кася прежде таких людей не видела: невысоких, с косами, с золотистой будто бы кожей, с темными раскосыми глазами. Лиса тоже был безбород, казался юным, почти мальчишкой, у которого усы над губой едва пробились.

Он встал лицом к стене, достал яблоко и надкусил. А потом поставил это яблоко себе на голову, выпрямился весь, раскинул руки в стороны – остальные яблоки, что в подоле остались, просыпались на землю – и через несколько долгих, душных от ожидания мгновений, тихих, потому что все вокруг застыло, звонко щелкнула тетива.

Короткая арбалетная стрела просвистела, сбила яблоко и ушла в стену.

Кто-то охнул, Василинка завизжала, Агнеша теперь уже сама вцепилась в Касино плечо, так сильно, что Кася поморщилась.

Лиса, как ни в чем не бывало, нагнулся, поднял с земли другое яблоко – и снова встал, но в этот раз лицом к Красавице и к толпе. Он улыбался, беспечно, как дитя, хитро щурился, ни капли, казалось, не боялся ни арбалета, ни стрел, ни смерти.

– Кто это? – спросила Кася Агнешу, привстав на цыпочки, чтобы на ухо.

– Чужаки, – ответила та.

Кто-то рассмеялся рядом, из окна донеслось глумливое, пьяное “Не промажь!”, снова щелкнуло, зазвенело, засвистело коротко – и еще одно яблоко, сбитое, покалеченное, покатилось по земле.

Толпа заволновалась, но в этом волнении звучала уже не тревога, а тот восторг, с которым встречают лихую доблесть, ярое безрассудство. Так толпа волновалась, когда на Масленице парни лазили по обледенелому столбу за мешком с монетами. Так подбадривали тех, кто сходился в дружеской перепалке, до первых ссадин, свороченных носов, синяков на скулах. Толпе нравилась опасность, нравилось смотреть, как играет с этой опасностью кто-то другой. Как поджигают рясу священника, а потом с криками “Хвост поповский подожгли!” и веселым гиканьем тащат его в воду, тушить и топить.

– А если подстрелишь его, шапку мне отдай! – крикнули из толпы.

Красавица перезаряжал арбалет и молчал. Он улыбался, но Кася не знала, улыбка это – или застывшая навсегда уродливая усмешка.

– Э, чего удумал! Зачем тебе шапка?

– Повешу на стену, – ответили с бахвальством.

– Так хорошая шапка, носить такую надо!

– Потому он и снял, чтоб не продырявили!

– Хорошая-то хорошая, но кому досталась, – сказал кто-то зло. – Степной собаке.

Раздался смачный плевок, кто-то засмеялся коротко и тут же умолк.

В Старореченске были привычны к чужакам, слишком много их ходило через город, но могли задирать их, выводить на драку, проверять на прочность, ставить на место, если чужаки зарывались или если хотелось их проверить. Правда, задиристость редко доходила до прямых оскорблений: вот ты, когда сам поедешь в чужой город, тоже будешь чужаком – кто знает, как к тебе там отнесутся? Не пойдет ли впереди тебя слава, мол, старореченские-то злы, обижают людей без причины, законы гостеприимства позабывали, так стоит ли к ним добрыми быть? То-то же! Шутки шутками, а по совести поступать нужно.

Но у этого чужака были раскосые глаза и мелкие косы, незнакомые обереги на шее. И пусть речь его звучала чисто, как будто бы их язык был его языком, сам он был не просто чужим, он был кем-то совсем другим, порождением дальних земель, может быть – и не человеком вовсе.

Давным-давно, до рождения бабушки Касиной бабушки, с юго-востока пришли всадники, такие вот, как Лиса – с черными косами, злыми острыми глазами, на тонконогих, быстрых конях. Они принесли с собой неволю, голод и пожары, а потом, когда казалось, что хуже уже не будет, пришла чума. Она была страшнее осады и плена, она убивала целые города. Говорили, что чуму несли в своих гривах степные кобылы, что жила она в духах ветров с востока, в сладковатом запахе дыма, идущего от кочевних костров.

Потому степняков не любили так же, как не любили колдунов-чернокнижников и темноглазых волохов-странников, лжецов и конокрадов. Никогда не знаешь, не оборачивается ли он охочим до девичьих прелестей змеем в полнолуние и не придет ли за ним вслед мор?

Но раньше Кася только слышала песни и сказки о степных разбойниках, жестоких и хитрых, о змеях-оборотнях, похищающих девок, о Золотом Хане и моровых поветриях, а сейчас один такой стоял перед ней, насмешливо смотрел, как в него целятся, и на голове у него было еще одно, предпоследнее оставшееся яблоко.

А за спиной Каси шептались, и шепот звучал все громче. Касе казалось, что он ползет по шее, зудит крапивным ожогом, обжигает уши, заставляет щеки гореть. Это был не стыд, нет, не смущение от крепких словечек – на рыночной площади не такое услышишь. Вокруг что-то назревало, приближалось грозовым облаком, как тогда, у реки, и Касе хотелось сбежать.

Но куда она денется? Вокруг сомкнулась толпа, люди встали плотно, притянутые зрелищем, и когда Кася попыталась отойти на шаг, развернуться – ее не выпустили, не заметили ни острых локтей, ни ладоней, не услышали голос, слишком тихий среди других голосов.

– Ты бы слова выбирал, брат.

– А то что?

– А то цапнет!

– Ишь, стоит, не боится.

– А ты бы от страха штаны себе испортил?

– Слыхал я, водится в степи лиса. Вонючая – сил нет! И трусливая!

– Выбирай слова, я тебе говорю!

– Цыц, разгавкались!

– Поговори мне тут еще!

Лиса то ли не слышал, то ли сделал вид, что ему все равно.

Щелкнул арбалет. Тетива звякнула, стрела улетела, только вот неизвестно – куда.

Яблоко упало на землю – Лиса пошатнулся, повернул голову куда-то, сощурился. Что-то привлекло его, заставило вытянуться, как пса, почуявшего хищника.

– Эх, промазал! – крикнули из окна с такой горечью, будто бы только что кто-то проиграл в споре половину своего кошелька.

– Мы так не договаривались!

Кто-то охнул, закричала визгливо женщина. Толпа зашевелилась, зароптала, колыхнулась, как вода.

– Что? Что? – заозиралась Василинка.

– Цыц! – громким шепотом приказала Агнеша – и подруга замерла.

Красавица опустил арбалет и сделал знак слуге собирать стрелы.

– Не промазал! – громко и медленно прохрипел он. – Попал, куда целил.

И кивнул на толпу.

Люди расступились, разошлись в стороны, притихшие и напуганные. Вперед вытолкнули мужика, тоже кого-то из пришлых. Он был не по-бедняцки одет, но слишком уж растрепан, будто с самого утра успел с кем-то подраться, поваляться на земле. Жиденькие кудри намокли от пота и липли ко лбу, лицо раскраснелось, испуганный взгляд метался туда-сюда.

Мужику сунули в руки шапку, высокий суконный колпак, красный, с желтым подкладом на отворотах. В колпаке застряла стрела, он был пыльный и грязный, весь в песке – среда снесла его с головы хозяина и протащила по земле, бросила кому-то прямо под ноги.

Красавица отдал арбалет и подошел по мосткам. Он прошел совсем рядом, Кася видела изуродованную щеку. Кожа будто поплавилась, как воск, стекла вниз по шее, под рубаху, а потом застыла буграми и рытвинами, лоскутами и шрамами.

Был он выше, шире в плечах, чем хозяин простреленной шапки. Тот чуть ли не присел, задрожал весь.

– Дай, – приказал Красавица и протянул руку. – Хорошая шапка. Моей будет, раз я ее сбил.

Он улыбался, криво, но как мог.

Кто-то заржал, кто-то попытался возмутиться, но его заставили замолчать.

– А если б ты его подстрелил, – сказали из толпы. – Если б убил?

– А я бы не подстрелил, – отозвался Красавица, отряхивая колпак о бедро. Стрелу он зажал в кулаке. – Я не убиваю, если не хочу.

Агнеша вздохнула и сжала Касино плечо снова. Ей тоже хотелось уйти, и Кася заозиралась, пытаясь найти между людскими телами ход для себя и подруги.

Лиса стоял у крыльца, живой, невредимый, уже в своей богатой шапке, стоял, привалившись к перилам, и жевал яблоко. Он поймал Касин взгляд, улыбнулся ей, подмигнул.

Кася отвернулась.

Вовремя – из-за толпы к ним пробралась Маржана, бледная, как снег.

– Пойдем, – сказала она и взяла Касю за руку, как будто бы той снова было пять лет.

Кася покорно пошла, даже с Агнешей не попрощалась. Только обернулась – но подруги не увидела, и Василинка тоже куда-то исчезла.

В голове шумело, мысли метались, как ласточки перед дождем.

Маржана на стала ругаться. Она отвела Касю в сторону от толпы, все еще шумной, но уже поредевшей.

– Нашла жемчуг? – спросила Кася робко.

– Нашла, нашла, – голос Маржаны звучал устало.

Взгляд блуждал, но не бездумно, а будто бы Маржана высматривала кого, чтобы не столкнуться случайно.

Они свернули с шумных улиц к окраине, дошли до маленькой часовни, поставленной у родника. Здесь было темно, пахло мхом и влажным деревом, грибницей, прелью. Родник пробивался из-под невысокого холма, заросшего леском, а за холмом было кладбище. Край города – потому здесь так тихо, ветер только шуршит в ветвях и вода журчит, даже птиц не слышно.

Над родником стоял резной деревянный навес, лежали рядом черпаки и висели выцветшие уже, потрепанные ленты, которые девушки оставляли с молитвой, в надежде на то, что сбудется тайное, сокровенное желание, о котором подруге даже рассказать не решишься. Отец Федор, говорят, ругался, снимал ленты – народной любви ему это не добавляло, а потом смирился, что прихожане оставляют роднику подношение – и отстал от них. Пусть верят девушки, во что хотят, главное – дурного не делают.

Ночь у костров его, видать, многому научила.

На дне каменной чаши видны были цветные стеклышки, мелкие монетки – их тоже бросали, как подношение, хотя можно было оставить пожертвование старушке, которая убиралась в часовне, получить взамен свечу или молитву в нужный час. Часовня посвящалась святому Пантелеймону-целителю и вода, бьющая из-под земли, считалась лечебной. Говорили, что поставили здесь часовню, когда заметили, что к роднику ходят пить лисы и другие звери из леса и полей и исцеляются. Правда то была или нет, никто не знал.

Дверь была приоткрыта. Из часовни тянуло ладаном, воском и дымом. Был ли кто внутри – не разглядишь, а мешать не хотелось.

Кася взяла черпак, набрала воды, выпила и умылась, протянула черпак сестре. Вытерла лицо рукавом. Они с Маржаной сели на скамейку, спиной к городу – лицом к часовне, и Кася положила голову на плечо сестре.

– Что там, у Жданкиной корчмы было? – спросила Маржана устало.

Кася только тут и поняла, что корчма была не чья-то, а Жданы, свахи. Точнее – ее мужа, но все знали, что Ждана в семья главнее. Как она скажет – так и будет.

– Так, – Кася пожала плечами, не зная, что сказать. – Они поспорили, что один с головы другого яблоко стрелой собьет.

– И как, сбил? И никого не покалечил, как я поняла? – так же устало спросила Маржана.

– Сбил. И не покалечил.

– И что, Кася, понравилось тебе на это смотреть? Как дурные мужики лихой удалью меряются?

Кася вспомнила свист стрелы и то, как взвизгнула Василинка. И как у нее у самой сердце вниз упало, когда стрела, тяжелая, короткая, со стуком впилась в стену.

– Нет, – сказала Кася. – Не понравилось.

– А чего тогда пошла? – Маржана подняла бровь вопросительно и слабо улыбнулась. – Заскучала, пока меня ждала?

– Так Агнеша позвала…

Маржана вздохнула и покачала головой:

– Совсем я тебя замучала, сестренка, – сказала она. – Ты по подругам тоскуешь, а я тебя при себе держу…

Кася схватила руку Маржаны, сжала ее крепко, чувствуя, какие у сестры холоднючие пальцы, будто она в тот самый родник ладонь опустила и держала, пока суставы не заломило.

– И вовсе я не тоскую! Ты же уедешь скоро, а они тут останутся…

Маржана рассмеялась, клюнула Касю в макушку и достала новые ленты – показать. Мешочек с жемчугом она держала за пазухой.

– Якуб скоро приедет, – сказала Маржана. – Остановится у Жданы, пока готовимся, тут отпразднуем – и поедем к ним.

Она вздохнула, перебирая пальцами цветные ленты. Ими она вышьет подол зимнего платья, украсит по-своему, не как принято здесь, в Старореченске – так Софья показала однажды, а Маржана подхватила.

У Аники-Вельгемины лентами были вышиты цветы на теплой юбке.

Праздновать хотели во дворе у Томаша, открыть ворота и пригласить всех, кто решит зайти – столы были уже готовы, оставалось дождаться Якуба с братьями и отцом. И успеть до того, как начнутся дожди. Венчаться будут в храме у отца Павла, а жить, пока не уедут, у Жданы во второй избе.

Много же у Жданы добра оказалось!

– Поедешь со мной, – Маржана обняла сестру. – Погостишь у матушкиной родни. Погуляешь на второй моей свадьбе.