Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 34 страниц)

Сказал же: не отстанет.

Богдан отшвырнул пса – тот пролетел к крыльцу, взвизгнув, но тут же вскочил на ноги и снова бросился на мертвеца. Клацнули зубы – раз, другой, схватили пустоту, а потом раздался страшный собачий визг, что-то треснуло, хрустнуло влажно – и все. Тихо стало.

Пес упал на снег черным неживым пятном.

У Каси в носу защипало, к горлу подступил ком. Жданина рука вытянулась перед ней – замри, мол. Не двигайся. Не ходит туда, дура, схватит и с собой унесет.

– Зачем пришел? – спросила Ждана, расправляя плечи.

– За невестой. – сказал Богдан. Нет – темнота голосом Богдана. – Я за своей невестой явился – с ней и уйду. Лучше благослови нас, госпожа ведьма-сваха, чем гнать меня. Заберу Катаржину в богататый дом, в терем резной, в шелка одену, будет со мной жить и горя не знать…

– Ишь! – засмеялась в ответ Ждана. – Выдумал что! В твоем тереме резном одному-то тесно, шелк твой черви жрут. Поди-ка ты, милый, прочь.

Она выставила руку вперед и проговорила что-то, похожее на молитву. Слова были полузнакомые, старые, те, которые священники себе под нос бубнят.

Темнота рассмеялась, раскатисто и остро. К запаху зимнего кладбища примешался другой, страшный – запах разлагающейся плоти.

– А вот не пойду! – ответила темнота упрямо и глухо, рокочуще засмеялась.

… потому что если уйдет, то умрет – а мертвецам ни горе, ни радость не ведомы, поняла Кася. Застрял он, держится за нее, за просьбу Касину вернуться, брошенную бездумно, лишь бы сказать что на прощение.

Кася зашептала молитву про себя, губы, замерзшие, пересохшие, едва слушались.

– Благослови нас, госпожа ведьма, век благодарен буду, – повторила темнота и Богдан шагнул вперед, распахнув руки, как объятия. – Иди ко мне, Касенька! Знаю – любишь меня!

“Не люблю!” – хотела крикнуть Кася, но не стала.

– Я тебя, паскудец, только палкой по хребтине благословить могу, – прошипела Ждана. – Прочь пошел!

Богдан подошел вплотную к крыльцу – и замер, затоптался, будто что-то не давало ему идти.

– Так-то и стой, милый человек, – усмехнулась Ждана. – А лучше иди, откуда пришел! Легка дорожка будет, сама под ноги ляжет. Уж в этом тебе помогу!

Кася посмотрела на Богдана-мертвеца прямо – и увидела сквозь саван темноты то, чем он стал: и его рыжеватые кудри, и знакомое лицо, и плечи широкие, и даже рубашка – та, которая была на нем, когда они прощались у ручья. Стоял Богдан, как живой, не по-зимнему одетый, чужой такой, страшный. Нет, не сам страшный, а будто веет от него чем-то таким, от чего хочется выть и плакать и сердце как ледяная рука сжимает.

Неправильный он был, не такой, как должен.

Ждана обернулась к Касе:

– А ты чего стоишь, девонька? Молишься что ли?

Кася кивнула, не прекращая шевелить губами.

– Ой, дура-то дура! – рассмеялась Ждана, будто бы не боялась совсем мертвеца, стоящего в трех шагах от нее, у самой нижней ступени. – А вы чего? – крикнула она за спину Касе, в приоткрытую дверь. В темноте сеней что-то завозилось, заерзало. – Особого приглашения ждете? Прикажи им, Кася, пусть прогонят немилого прочь, а то так и будем до утра стоять. А ночи нынче долгие, темные. Замерзнем обе. И тогда точно с ним пойдешь.

Она снова рассмеялась, и в серебристом сиянии вокруг Кася видела, какие ровные, по-молодому белые у Жданы зубы, жемчуг, а не зубы, и глаза блестят, будто полны странной, злой радости.

Кася сжала покрепче бабушкину клюку и сама обернулась к сеням.

По спине прокатилась ледяная дрожь, будто тронул Богдан Касю за шею холодными мертвыми пальцами. Кася вздрогнула, посмотрела в живую, полную мельтешения, перешептываний и писка темноту сеней, в эту теплую, животными пахнущую темноту, и сказала, с трудом разлепив губы:

– Помогите мне, прошу…

Они рассмеялись в ответ – и помогли ей.

II

Как же страшно было в те дни, как одиноко! Горе обрушилось на Касю с обеих сторон: одно, большое, общее лежало горелым остовом на площади, второе, поменьше, но куда горше – стояло в бабушкиной избе на столе. Томаш за ночь осунулся, как за месяц болезни, почернел весь, волосы потускнели. Софья ходила с красными от слез глазами. Не до праздника было, не до божьего рождества – ни семье Томаша-купца, ни кому другому во всем городе.

За стол садились – как положено, после первой звезды, слова говорили – да все выученные, ничего не значащие, а потом плакали – каждый срывался вдруг. То Мила, то отец, то Матушка, то верная Ясна, то Желна, которую позвали к ним в эти дни. Только Кася не плакала – не было у нее слез. Выпил их страх, лютый страх перед тем, что Кася увидела и узнала.

– Ты, Катаржина, теперь не та, что прежде, – сказала ей Ждана в ту ночь, когда нечисть из бабушкиного дома прогнала мертвого Богдана со двора. – Не прими ты бабушкино наследство, может, избавилась бы от него легко, сбросила бы с плеч эту ношу. Но раз приняла – то все. Увидела ты, чего обычные люди не видят. Услышала – чего не слышат. Попробовала, – Ждана наклонилась ниже, улыбнулась – и снова Кася увидела эти ее ровные, крупные зубы. – Попробовала силу, которой у людей быть не должно. Что, нравится?

Они сидели в горнице Жданы и Касю колотило, как от озноба. И в доме этом, доме ведьмы, было ей не по себе. Хотелось уйти – а куда она такая пойдет? Не упадет ли в первый же сугроб от усталости? А Ждана вон, мужа за Томашем уже послала.

Игнат заглянул в горницу, натягивая шапку и тулуп, посмотрел на Касю – и той показалось, что проглядывает сквозь личину этого тихого, равнодушного ко всему человека кто-то другой. Черный, опасный, страшный очень.

– Н-не нрав-в-вится, – ответила Кася, клацая зубами.

– Потом распробуешь – поймешь, что слаще этой силы ничего нет, – ответила Ждана с улыбкой, другой уже, обычной, и протянула Касе горячую глиняную чашку. – На-ка, выпей.

– Ч-что т-там? – спросила Кася недоверчиво.

– Шиповник горячий и брусника, – ответила Ждана. – Не отрава, не бойся, и не колдовская водица. Нет мне дела до того, чтобы изживать тебя. Хотела бы изжить – оставила бы с мертвецом одну разбираться. Давно он так?

Кася покачала головой.

Напиток был теплым, почти горячим, сладким от меда, вкусным. Протертые ягоды остались на дне густой жижицей, которую Кася пожевала ради вкуса и проглотила.

– Ничего, милая, ничего, – Ждана гладила Касю по голове, утешала. – Отвадим твоего жениха. Научу тебя всему, что знаю, ты приходи, только тихо. Не стоит никому знать, кто ты теперь. Ни сестре, ни матери… Никому, слышишь, Касенька?

Говорила она ласково, с улыбкой – не белозубой, а другой, обычной. Но Касе все равно страшно было, сердце сжималось от холодной и злой тоски, мысли путались. Пахло от Жданы теплом и домом, но будто проступало сквозь это тепло еще что-то, ядовитое такое, недоброе.

За Касей пришла матушка вместе с Ясной, увели домой, причитая и плача. Ждана перед ними раскланялась, растеклась в сожалениях, полуправду сказала: что и как было. Говорит – а сама на Касю глазом косит, подмигивает. Про пса сказала, что убежал в суматохе, но Кася знала, где он: по Жданкиному научению сама же нечисти домашней велела его у будки прикопать и снегом присыпать. Жалко, конечно, и чувствовала Кася себя предальницей, но что было делать? Ничего.

Дома, после всех объятий и слез, Кася вычесывала из волос копоть и дым, сидя у теплой печи. Отмыться хотелось целиком, смыть с себя эту страшную ночь, пропариться в баньке как следует, а не просто протереться теплой тряпицей. Все расползлись спать, Ясна посапывала у себя на полатях, тихонько, по-женски тонко всхлипывала во сне оставшаяся у них Желна. Тихо было в доме, но Касе знала, что она не одна не спит.

Кася видела искрящиеся глаза под лавкой, слышала, как в женском углу за печью кто-то хихикает, суетится, как шмыгают в углах маленькие тени. Домашняя нечисть, та, в которую Томаш не верил, жила своей ночной жизнью, спрятанной от людей. Знали ли они, что Кася видит их?

Кася не хотела об этом думать.

И сейчас, в украшенной к празднику столовой Кася тоже их видела – краем глаза, как бы в сторонке, отражением в медном боку чайника, тенью у занавеси, не больше.

Может, и не крысы у отца в лавке были. Может, и правда она слышала кого тогда в бане у Агнеши. Как же страшно, страшно знать эту правду! Как же сама эта правда страшна!

Кася вспомнила Ждану в доме Богуславы, вспомнила жадные когти и сорочий злой взгляд. В груди похолодело, дыхание сбилось: пусть и помогла Ждана, пусть отвадила Богдана-мертвеца, но не хотела Кася ей верить и помощи просить.

За иную помощь так заплатить можно, что в долгу останешься!

А вот возьмет Ждана – и в праздник придет, улыбнется, как ни в чем ни бывало, сверкнет зубами-жемчужинами, поохает печально, слезу лживую прольет. И будет на Касю посматривать, подмигивать ей, мол, жду тебя, девонька, что же ты не заходишь? А вот и не захожу – не до тебя, тетка Ждана, не до колдовства: отец сегодня в бабушкин дом пойдет, читать над ней первую ночь, и так отпускать его не хочется туда, так за него боязно! Вдруг опять Богдан? Вдруг это Богдан и бабушку… и храм тоже он…

Кася шмыгнула носом.

– Касенька… – потянулась к ней Мила, обняла, думая, наверное, что Кася грустит о том же, о чем все.

И Кася спрятала лицо у нее на плече, сжала зубы и решила, что не даст ни мертвецам, ни ведьмам свою семью обижать, даже если для этого придется…

О том, что придется сделать, Кася подумает потом. Вот был бы отец Павел… Но отца Павла нет, он сгорел там, в церкви, и похоронят их с Богуславой в один день. И других похоронят, пришлых, неузнанных никем и потому безымянных: четырех взрослых и ребеночка, погибших в страшном огне.

* * *

Новый день рождался – такой ясный, такой ласковый, весь в золотых и румяных облачках, в искрящемся снежном серебре. Поднималась над рекой легкая дымка, иней лег на деревья, распушился. Было безветренно и тихо, почти тепло – или Касе так показалось после тесного, маленького, душного храма. Другого храма, не родного.

Долговязый отец Федор, тот, которого летом купали толпой, отвел службу, как мог. Ему тоже не по себе было и от того, что людей пришло куда больше, чем он привык, и от того, почему так случилось. Голос его, хороший, сильный, где-то срывался, дважды отец Федор зашелся кашлем, и жена его, закутанная в черное, как монахиня, подала ему воды.

Санна подошла к Софье перед службой, расплылась в улыбке – одновременно сочувственно-грустной и льстиво-любезной. Глаза у нее были холодные, злые, завидущие такие глаза, особенно, когда на Касю смотрела.

Касе почудилось, что видит она – плещется в Санне что-то темное, проступает сквозь ее черты. Но, может, то от свечей тени плясали, от чужих движений. Касе дурно было, и виски ломило, и тошнило от запахов, и голова кружилась, и мерещилось: то взгляд чужой колол спину, то тени меж людей шмыгали, то кто-то стоял у свечей, старушка горбатая, выгнутая так, будто пополам сложилась от ветхости своей, и шептала что-то, а как заметила, что Кася ее видит, так исчезла, стоило только моргнуть. Еле достояла службу, хваталась за Милин рукав, облизывала губы то и дело. Как вышли – отпустило, а как с церковного двора ушла – так совсем легко стало, только грустно и спать хотелось.

Она отстала от своих: то останавливалась, потому что одолевала ее тяжесть, то пугалась сороки, сидевшей на ограде чьего-то дома, то вот загляделась на золотистую дымку и иней на березовых ветвях, на то, как вылетает изо рта пар, заслушалась тишиной, увязла в зимнем воздухе и мир будто замерцал вокруг, закружился. Кася охнула, привалилась к заборчику, услышала как сквозь одеяло, что залаяла за ним сторожевая псина.

Потом мир встал на место, звуки вернулись и Кася увидела сороку – совсем рядом, на низкой березовой ветке через улицу. Сорока смотрела на Касю, вертела головой, топорщила блестящий хвост, а потом громко застрекотала, будто ругалась или кого-то звала. Клюв ее, блестящий и острый, был направлен на Касю, глазки блестели, крылья бились о воздух, взметая искрящиеся снежинки во все стороны.

Кася испуганно вжала голову в плечи. Сорочий стрекот звучал обвиняюще, как крик “Вот она, держи воровку!” посреди торжища, и воровкой той была она Кася.

Кто-то обернулся, кто-то охнул, прошептал что-то про дурное предзнаменование. Мужик в потрепанном кожухе, от которого пахло брусничной настойкой и чесноком, снял с головы шапку, запахнулся:

– А ну кыш отседова, ведьмина сука! – крикнул он.

Сорока замолчала, сложила крылья, присела, будто и правда испугалась, а потом кинулась на мужика так яростно, будто гнездо охраняла. Цапнула когтями за волосы, оставила на плече белесое пятно и улетела прочь. Стрекот ее звучал как хохот.

Мужик с руганью начал стряхивать с кожуха птичий подарочек, а Кася глотала холодный воздух и озиралась. Мила с Ясной успели исчезнуть из вида. Ничего, искать не будут, знают, что Кася не потеряется, ничего с ней этим утром, не праздничным совсем, но тихим и светлым, не случится. Сейчас она пойдет к дому одна и…

За спинами прохожих мелькнула красная двурогая кичка. Ждана стояла, кутаясь в нарядный цветастый платок, и высматривала кого-то.

Уж не Касю ли?

Касю, которая так и не явилась к ней и даже не думала являться. Касю, которая связана была с Жданой общей тайной. Касю, которая сегодня так удачно не стала надевать красный платочек, закуталась в то, что под руку попалось, стала скромной и неприметной, не потому что скромной быть хотела перед лицом новорожденного бога и отца Федора – а потому что сил не было наряжаться по-праздничному, да и какие праздники, раз все так обернулось?

Не будет теперь ни гуляний, ни ряжения, ни гаданий никаких. Не в эту зиму.

Ждана стояла и Касю будто не видела. Может, как улетела сорока – утратила Ждана соглядатая своего и жертву из виду потеряла. Кася осторожно сделала шажок в сторону, стараясь прижаться к заборчику – собака за ним затихла и уже не лаяла. Шаг, другой, третий – и бросилась Кася бегом вперед по улице, а потом нырнула в переулочек, выскочила на следующую и дальше побежала, вроде к дому, вроде правильно, но главное – подальше от Жданы.

Она не заблудилась, вылетела к отцовской лавке, закрытой, конечно, и только там, у знакомой двери, позволила себе отдышаться.

Здесь пахло дымом, лошадьми и дегтем, едой, которую готовили в корчме неподалеку, свежим хлебом. Сквозь это все проступал еле заметный нехороший душок, будто сдохла под крыльцом крыса и разлагалась теперь, несмотря на холод. Еще несло запахом немытого, больного человека, даже от нищих у церкви не так пахло. Кася подумала – почудилось ей, но запах стал сильнее, а потом кто-то цапнул ее за плечо, шепнул “Тихо!” и потянул в сторону, туда, где два забора жались друг ко другу и можно было спрятаться, забиться в эту щель, скрыться от чужих взглядов.

“Мертвец! Мертвец! Вон, как пахнет!”

– Тихо, тихо, госпожа Катаржина. Не кричите – не зовите сорок. Я с добром.

Голос показался знакомым, но что-то искажало его: будто у говорившего болело горло.

Кася, у которой ноги подкашивались от страха, посмотрела на того, кто утащил ее в этот простенок.

– Господин Казимир?! – охнула она.

Господин Казимир улыбнулся ей криво и поправил тряпицу, прикрывающую лицо. Кася увидела, что его половина была вся в темной ветоши, от которой пахло горькими, душными травами, болезнью и горелым. Очки он потерял. Один глаз подслеповато щурился, второй был спрятан под повязкой. Дышал странник хрипло и дыхание его пахло…

“Смертью! Смертью!”

Кислым и затхлым, болезненной горечью.

Тишеньки рядом с ним не было.

– Младенец в пожаре… – прошептала Кася и закрыла ладонью рот.

И четверо незнакомцев.

Тошнота снова подкатила.

Казимир издал странный звук – не то всхлип, не то рев, не то стон. От звука этого стало больно.

Касе хотелось обнять господина Казимира, утешить, но запах, этот странный запах, идущий от него, от тряпиц на лице, от одежды, забирался в ноздри и от него хотелось бежать прочь.

– Что, госпожа Катаржина? – усмехнулся господин Казимир. – Чуешь мою скорую смерть?

Кася помотала головой, закрылась руками, всхлипнула. Вспомнила Богдана-мертвеца и умирающую бабушку.

– Страшно, Кася?

– Страшно, очень!

Казимир держал ее за рукав, не пускал.

– Так прогони ее, смертушку мою. Прошу тебя, сними чужое проклятье! – взмолился он, на колени перед ней упал. – Госпожа Катаржина! Не к кому мне больше пойти!

Кася застыла, привалившись спиной к стене. Тени сгустились вокруг, стало вдруг темно, как в грозу. Глаза слезились от холода и страха, но сквозь тенистый сумрак, сквозь пелену слез Кася увидела, что тянется от Казимира куда-то черная нить.

– Видишь? Ви-и-идишь? – спросил Казимир.

Кася смотрела на него сверху вниз и странник-ученый казался ей большим филином, припавшим к земле. Испуганным, раненым – распушился весь, раскинул крылья, бьет ими по снегу, хочет казаться больше, страшнее, сильнее, чем есть.

А ниточка тянется, уходит куда-то во мрак, и кажется Касе, что утекает по этой ниточке из Казимира что-то важное, нужное, теплое. Не жизнь, нет, другое что-то, но с жизнью сплетенное так, что вытащи из человека это вот – и он иссохнет весь, загнется, сгниет.

Кася схватилась за эту нить – крепкая, не поддалась, только натянулась и зазвенела.

Где-то там, значит, куда конец нити уходил, ее перехватили покрепче, потянули сильнее. Казимир захрипел, вытянул шею, глаз его, единственный, стал круглым – и правда, филин.

– Кровь… – прохрипел он. – Горячей кровью…

И замолк, закатив глаз.

Кася сняла рукавицу и коснулась нити проклятия голыми пальцами. Ледяная, ух, кости ломит! И острая – только дотронулась, а на коже кровь выступила, впиталась в ледяную черноту.

И тогда Кася поняла, что делать.

– Истлей! – приказала она и провела пальцем вдоль нити. Так, чтобы кровушкой мазнуть, чтобы та проникла в плетение проклятия, разъела изнутри.

Нить начала рваться, как гнилая веревка, которую слишком сильно натянули: распалась на волокна, растрепалась вся, расползлась, дрогнула в последний раз, зазвенела дальним отголоском – и исчезла во тьме со свистом.

Кто-то охнул там, с другой стороны, и Кася охнула тоже, вытерла кровь с подбородка – ах, как закапало из носу, ужас! – и сползла на снег, тяжело дыша.

Казимир лежал рядом, тихий, но живой.

* * *

У Каси был ключ от черного хода отцовской лавки. Они прошмыгнули туда с Казимиром, спрятались в амбарчике, среди мешков и коробов. Кася нашла подсохший хлеб, оставшийся еще с допраздничных дней, солонину и бутыль кваса. Еда была полежалая, но Казимир накинулся на нее так, будто перед ним поставили угощение с княжеского стола. Жевал он, правда, медленно, болезненно морщился, виновато улыбался.

Гость сидел на плотно сбитом ящике, что там в ящике было – Кася не знала, Сама она опустилась на тюки с тканями, сжалась вся, ногу к ноге приставила и потирала колени ладонями. Вслушивалась в сумрачную тишину амбарчика: не зашелестит ли опять крыса-не крыса, большая такая, не высунется ли, вдруг, в этот раз Кася разглядит, кто это был?

За стенами изредка проходил кто-то – было слышно из-за ставень.

– Благодарю, хозяюшка, – сказал Казимир и отставил квас в сторону. – За милосердие и угощение. И за помощь, – многозначительно добавил он.

Кася неловко пожала плечами и отвела взгляд. Она все еще не понимала, что и как она сделала, почему это случилось. Но смертью от Казимира перестало тянуть.

– Чего ты к Жданке не пошла-то? – спросил вдруг Казимир. – Я ж знаю, что она звала.

Кася посмотрела на него, сощурилась:

– Горе у меня в семье, не до тетки Жданы сейчас.

Сказала – как отрезала.

– А она-то тебя ищет, – Казимир покачал головой. – Сороки по всему городу шмыгают, высматривают Катаржину-свет. Что, замечала, небось?

Кася поерзала, схватилась за полы своего тулупчика, вздохнула.

– Замечала, – нехотя призналась она.

– Ученица Жданке нужна, раз не досталась сама сила. Хочет молодую ведьму взять под крылышко и воспитать под себя, – он усмехнулся. – Чтобы была у нее в услужении, чтобы было с кем долю темную разделить. – Казимир сощурился, посмотрел на Касю выжидающе и понял, что она ничего не понимает. – Что, Кася, не знаешь, что ли, что как ведьмы учениц берут?

– Не знаю, – ответила Кася. – Я, господи Казимир, вообще в ведьм не верю… не верила. Сказочки все это были.

Побасенки бабушкины, чтобы боялось сладко, чтобы щекотно было душе: вот оно страшное, ведьмы, черти, мертвецы да русалки, а на деле нет их, оттого и страх такой – не настоящий, не как сейчас.

– Сказочки, – рассмеялся Казимир и тут же закашлялся, харкнул себе в рукав, перевел дух, потому что кашель отнял у него силы. – Ну, раз не знаешь, Кася, то расскажу тебе, – сказал он, наконец.

Казимир устроился поудобнее, осмотрелся, принюхался будто. Тоже крысу высматривал, что ли?

Кася знала, что дома ждут, что Софья, Ясна и батюшка волнуются, может быть, уже ищут ее. Понимала, что придется придумывать ложь – да что далеко ходить, скажет, что дернуло ее лавку проверить, показалось, что дверь открыта, мало ли, кто в суматохе после пожара решил замки посбивать с чужих складов.

Но еще Кася понимала, что опять не к кому ей пойти с новой своей бедой, а значит – стоит Казимира послушать. Вот как про сорок сказал он – так сразу и поняла, что будет слушать.

У Каси дрожали руки, подергивались колени, комок в горле стоял, но развернуться и уйти, прогнать Казимира, было страшнее. Кася понимала, что не стало пути назад, когда она черную нить увидела и оборвала ее ценой собственной крови. Кто бы ни сидел там, с другой стороны этой нити, он, должно быть, зол, и Касю найдет. Услужил дядька Казимир, конечно, но что сделано – то сделано.

Казимир тем временем сказал:

– Колдовская сила, госпожа Катаржина, не из пустоты берется. Не из воздуха. Ее человеку дают… кхм, дают, в общем. Как бы взаймы.

– Кто дает? – спросила Кася.

– Знамо кто, – ответил Казимир свистящим шепотом и снова прислушался. – Не одни же люди в мире обитают.

В углу зашелестело, заскреблось, захихикало – и смолкло, стоило Казимиру сказать что-то на незнакомом Касе языке.

– В бога-то веришь, госпожа Катаржина?

– Верю. А что?

– Ну, раз в бога веришь, значит, и в чертей верить должна. В домовых духов и в лесных, в русалок-утопленниц и в оборотней-волколаков. Или я не прав?

Кася, которая до недавнего ни во что из этого по-правде не верила, только хотела верить там, где захватывали ее бабушкины и Агнешкины россказни, горько усмехнулась. Казимир горечи не распознал.

– Что, и не гадала ни разу?

– Почему же, гадала, – ответила она. – В шутку гадала, любопытно было и весело. Только батюшка мой говорит, что в бога верить надо, а суеверничать не следует.

– Толковый у тебя батюшка, Кася, но не прав он. Хотя, может, и прав в чем-то… – Казимир задумчиво почесал под повязкой, болезненно сморщился и зашипел, ойкнул. – Против злого колдовства знаешь, что наипервейшее и наивернейшее средство?

– Что?

– Чистая совесть и ясный ум, – Казимир снова кашлянул. – Когда человек себе не врет и на авось не надеется, не дает себя напугать или спутать, тогда никакая волшба ему вреда не причинит. Но мы о другом.

Покашливая и время от времени замолкая, чтобы продышаться – а дыхание у Казимира было тяжелым и хриплым, почти как у Богуславы перед смертью, – он рассказал ей о том, что ведьмы и колдуны свои силы не от бога получают, не благо то – чаще проклятье. Некоторые умеют его на пользу оборачивать, некоторые просто живут, как могут – вон, Богуслава так жила, никто же не знал, что ведьма она, кроме Жданы и, может, отца Павла, потому что священники, особенно старые, в таких вещах сведущи и могут помочь, если человек за свою душу боится.

А колдовство человеческую душу трогает. Темная, злая волшба от души по кусочку откалывает, пока не остается от человека пустой сосуд: становится он безразличным ко всему, жестоким, холодным, ни радости в нем нет, ни горя, ни любви, только ненависть одна, зависть к живущим и страшный, страшный голод.

Умрет такой колдун – и станет еретником, будет ходить по миру, зло творить, пока не упокоит его кто молитвой или заклятием.

– А можно жить и колдовать взаймы, – сказал Казимир. – Вместо своей души чужими платить. Брать ученика раз в три года, раз в год, на время, в общем, и не свою, а его душу растрачивать. Если только ученик тебя сам не перехитрит. Но смертушка за каждым придет, а там, говорят, куда она уводит, нет колдунам-злыдням ни прощения, ни искупления.

– А ты, господин Казимир, добрый или злой колдун? – спросила Кася.

Помнила она, о чем он говорил с Жданой тогда вечером. Как она советовала ему ученика взять, ношу разделить. Откупиться, значит, чужой душой.

Уж не за тем ли Ждана саму Касю звала?

Казимир рассмеялся, запрокинув голову, и закашлялся от смеха. Когда прокашлялся – сказал:

– Я, Кася, колдун жалкий. Сначала не хватило духу зла не делать, на соблазны силы не вестись, а потом, когда понял, что меня ждет, не смог черту переступить, вот и хожу с половиной души, маюсь.

Касе эта маета не была знакома и потому слова Казимира ее не тронули. Вот то, как он по Тишеньке плакал – тронуло, а это – нет, никак не отозвалось.

– Нечисть тоже бывает разная, – продолжил Казимир. – Она не добрая и не злая, как будто бы… Одни с людьми в мире живут и благоволят, даже когда пакостничают, а другие – вредят, обманывают, губят. Вон в углу скребется, слышишь? Это сторожок амбарный, напугать может, если обидишь, мешки погрызть, но лихого человека отведет и пожар… – Казимир сглотнул и шумно выдохнул. – Но те, с кем колдуны сговариваются о могуществе, кого берут на услужение, хитры, изворотливы и злонравны. Одни мяском человечьим балуются, жертв требуют. Другие – охотники за душой, душегубители, черти, и вот эти, Кася, страшнее всего. Можно с ними сладить, можно обмануть и душу свою сберечь если не в целости, то хоть не с расколотой остаться, но природа людская… – он вздохнул и замолчал, потому что силы снова закончились.

Но природа людская, продолжила Кася мысленно, такова, что где власть и сила – там соблазн: захватить, присвоить, перешагнуть, обмануть и даже убить! Отец Павел про то говорил, когда о грехах рассказывал. Не черти соблазняют: где тонко, там и ломается, где прогнил человек – там и уступит он себе, а потом на чертей валить будет, что попутали его, сбили с пути.

Кася поежилась, но не от холода, а от страха, от неопределенности, от всего того, что с ней случилось. В углу снова зашуршало, пробежало вдоль стены: Кася теперь точно знала, что не крыса, что-то маленькое, юркое, с большой кудлатой башкой и на двух ножках.

А Казимир снова говорить начал, Кася прослушала, пока за амбарным сторожком следила.

– …нового чуют, как собаки дичь. Рождается колдун или ведьма, получает силу в наследство – так те к нему являются сами, предлагают помощь, служить обещают. Им от того своя выгода, душенька человеческая, будут они делать, что колдун велит, а сами потихоньку душу его есть, по кусочку откусывать, пока всего не сожрут или пока тот от них не откупится кем-то другим. Могут и добро творить, и помогать, и защищать даже, но за то плату все равно потребуют.

Был он похож не на колдуна – на несчастного старика, сходящего с ума, и потому болтающего себе под нос всякую чушь. Кася уже не прислушивалась – не могла вынести этого потока чужих слов, безумия мира, повернувшегося к ней этой своей стороной, колдовской и темной, зыбкой, как болотная тропка. Что-то коснулось Касиной ноги под юбками, прижалось, как щенок, дрожа, обхватило ногу.

И от того стало почему-то тепло. Тепло – и свободно.

– Господин Казимир… – Кася подняла взгляд и потерла друг о друга ладони.

Тот замолчал и тоже на нее посмотрел.

– Ты же в пожаре том был, правильно?

Казимир кивнул.

– Вы же в метель ушли, в храме решили переночевать, – продолжи ла Кася. – А тот загорелся. Но ты выбраться смог, значит, значит… – она смотрела на него, а он засмущался, спрятал взгляд, поник будто бы. Кася сощурилась: – Пожертвовал кем-то, чтобы спастись? Всеми, что ли, пожертвовал?

Казимир забормотал что-то, развел руками, зашмыгал носом. Было не разглядеть, но Кася поняла, что он плачет. Ей и самой горько стало и грустно.

Его друзья-странники погибли, Тиша погибла, а он живой вон. Их ли жизнями он свою выкупил, сложилось ли так само, а все равно Казимиру от того больно и тяжело.

– А откуда ты узнал? Ну, про меня и про тетку Ждану…

– Так Жданка меня приютила, – ответил он гнусаво. – Спасла, значит. И хвасталась потом, мол, нашла себе преемницу. Все мне рассказала! Я и решил…

– Решил в благодарность ей меня отвадить? Или умаслить, чтобы сама к ней прибежала в учение проситься?

Кася сама удивилась тому, как остро и зло прозвучал ее голос. Будто хлестнула, ударила прутом наотмашь.

У нее самой выступили слезы, злые, горячие. Кася горделиво выпрямилась и задрала нос.

– Так скажи ей, что не пойду я к ней в ученицы! Поеду в монастырь, покаюсь в том, что у нечисти помощи просила, если надо – буду отмаливать…

– А жених твой мертвый за тобой пойдет и заберет тебя прежде, чем ты в монастырь доедешь! – ответил Казимир и вмиг из безумного старика стал тем собой, который Касе нравился. – Нет, Катаржина, я Жданку хорошо знаю, она меня-то не просто так спасла, да и пожар, боюсь, как бы не ее сорочьих лап дело, как и черная та ниточка, что силу и жизнь из меня тянула. Такая, как Ждана, рядом с другой ведьмой не уживется: будет за тобой ходить, пока не сгубит или на свою сторону не сманит, чтобы самой питаться и прислужника своего кормить. Игнат-то ее давно в земле, это черт-слуга на месте мужа сидит.

Кася поморщилась и сказала:

– Но ведь с бабушкой-то как-то жила…

– И явилась к ней, будто знала, когда та умрет! – выкрикнул Казимир и закашлялся.

Кася вспомнила, как Ждана носила Богуславе травки от болезни, как недоверчиво смотрела не нее Желна, забирая горшочек с лекарством. Как стало бабушке сначала лучше – а потом она умерла, выгнав из дома верную служанку.

Пообещала Ждане свою силу отдать? А та подсуетилась и сделала так, чтобы забрать эту силу поскорее – у мертвой.

– Было у Богуславы, чем со Жданой сладить, – вздохнул Казимир. – Спросить бы у нее…

Кася хотела сказать, что не у кого теперь спросить, но у ноги запищало, а Казимир посчитал что-то на пальцах и вдруг охнул.

– А ведь можно спросить-то! – воскликнул он радостно. – Можно попросить о помощи! Кася, Кася! Слушай сюда и запоминай, что делать! Спасем мы тебя и от Жданы, а, может, и от мертвого жениха!

Кася отстранилась, вскочила на ноги, но ее держали за юбку и не пускали, не Казимир – а то маленькое, невидимое, что к ноге жалось.

– С чего это помогать мне рвешься? – резко спросила она, смахивая слезы. – Может, выгоду с того имеешь тоже?