Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 34 страниц)

– Все, – сказал Тонда – и бросил волчка и прядь волос в огонь.

* * *

Утром, когда они вышли, затемно еще, валил снег. Густой-густой, как туман, он набивался в ноздри, за ворот, оседал на волосах.

– Волчок следы заметает, – сказала Найдена, и Кася не знала: шутит та или нет.

Скажи кто такое год назад – Кася бы не поверила, приняла бы за байку, сказочку, а сейчас подумала, что все может быть. Может, и правда Волчок метель наслал, чтобы они его не нашли, чтобы вязли ноги в снегу, чтобы троп не было видно, чтобы ледяной ветер с ног сбивал.

Зима давно перевалила за середину, светать начало раньше, темнеть – позднее. Но метель не пропускала свет, мир не торопился возвращаться из тьмы в седые сумерки, он все еще был черен и полон мельтещащих, обманчиво мягких снежинок.

Найдена стояла с факелом, Кася видела ее лицо – осунувшееся, с распухшим носом, с тенями под злыми глазами. Чугай не пустил племянницу на охоту за Волчком, велел дома сидеть – и Найдена проплакала всю ночь. Касе ее даже утешить было нечем: она-то сама идет, что ей сказать? Да и будь Найдена ей сестрой, пожалуй, Кася бы только радовалась, что та осталась в тепле и безопасности.

– Что, совестливая ведьма? – сказала Найдена, и в голосе ее, приглушенном снежной завесой, Кася слышала грусть. – Не подведи!

– Не подведу, разбойная царевна, – пообещала Кася и носом хлюпнула.

Хотелось думать, что от холода, от того, что снег в глаза летел и они слезились, но нет. Потому что грустно было.

Они обнялись, Найдена поправила на Касе платок, подвязанный под шапку, чтобы теплее было. Поцеловала в лоб:

– Я молиться буду. Святой Серафиме и Ольге Заступнице. Они, говорят, обе злые были, помогут там, где ярость нужна.

Кася такого отродясь про святых не слышала, но кивнула.

Вышло их пятеро, если не считать черта: они с Тондой, Лиса, Петер и Щука. Нужно было спуститься с горы, выйти из леса – к селам, там жили люди Чугая, у которых держали лошадей и через которых связывались с большим миром. Там – дождаться Демьяна, который выслеживал Волчка, и идти, куда он скажет.

Тяжело было идти сквозь снег! Того и гляди – потеряешься. Рядом с Касей шли четыре серые тени, под ногами хрустели ветки, над головой – шумели деревья.

Один раз Кася в сугроб провалилась – Петер помог выбраться. Снег набился в сапоги, новые, подарок Найдены, и пока Кася шла дальше – подтаял, стек вниз, намочил ноги. Пальцы леденели.

Мир вокруг медленно, неохотно светлел.

Когда вышли из леса – снег кончился. Впереди белели ровные, чистые поля, холмы, дома на этих холмах. Солнце едва взошло, смотрело сквозь рваные, тающие в небе тучки, золотисто-желтое, чуть румяное, ленивое, как разоспавшаяся девица. От простора сердце щемило и Касе стало неутно: она привыкла к лесу, который был вокруг или рядом, а тут вдруг оказалась в полях. Все открыто со всех сторон, все они – как на ладони, и путь их по снегу, в котором тонули, еле ползли, вытаскивая ноги, для каждой птицы, каждого зверя, каждого недоброго взгляда открыт.

– Нам туда, – махнул рукой Петер.

И они пошли дальше.

Вскоре запахло дымом: они вышли к деревне, к заснеженным черным домикам на вершине холма, к покосившимся заборам, к людям. Здесь была натоптанная дорога, но идти по ней все равно было тяжело. Навстречу попался старик с топором, ведром и короткой удочкой, кивнул им, ничего не сказал и даже не обернулся.

Кася едва не расплакалась: таким знакомым, родным, обычным был этот мир, состоящий из пяти домов, окруженных амбарами и сараюшками, и таким далеким от Каси. Вроде мало времени прошло – не год, не полгода, даже не месяц, меньше, а все вокруг стало совсем другим, и Кася тоже стала другой.

Петер подошел к самому большому двору, постучал в ворота.

– Пришли, – сказал он остальным и принюхался. – Едой пахнет, хорошо. Эй, хозяин, – он снова постучал. – Свои пожаловали! Открывай, сучий потрох, долго тебя ждать?

Ворота открыла баба – высокая, широкая в плечах, такую со спины за мужика принять можно, если бы не платье и не две косы, светлые, с Касино запястье толщиной, которые баба не успела убрать и они, полузаплетеные, свисали по плечам.

– Петенька! – улыбнулась она широко и по-доброму. – Поганец, причесаться не дал! Проходите, проходите, – она отошла в сторону, пропуская гостей, и пристально, щурясь, посмотрела на Касю. – Это что с вами, отрок? Или девица?

– Ведьма, душа моя Серафима, ведьма с нами, – сказал Петер.

Кася впервые увидела, как его сухое, узкое, вечно злое лицо расплылось в улыбке и подобрело.

Серафима рассмеялась:

– Тощая больно для ведьмы! – сказала она и ласково обхватила Касю за плечи. – Пойдем, лапушка, пойдем. Бледная такая! Замерзла? Голодна? Сейчас я тебя накормлю!

Она ворковала над Касей, как над маленькой, и от того сердце в груди заныло, глазам жарко стало, а губам – солоно.

Кася вошла в дом, теплый, пропахший стряпней, печным теплом и чем-то кислым, будто молоко пролили. За ней вошли остальные, принесли с собой запах снега и холодный пар, громкие голоса и грубые шутки. На деревянном полу и лавках лежали тканые половички, все было прибрано, иконки висели в венках из колосьев и сухоцветов. Кася присмотрелась, прислушалась: не покажется ли домашняя нечисть? И правда – из-за печи, из бабьего угла выглядывала сухонькая, маленькая кикиморка, меньше, чем бабушкина. Она заметила Касю – и спряталась. Ничего, еще подружатся. Может, через нее Кася своим привет передаст.

Кася сняла сапоги, отставила в угол, к печи – подсохнуть. Промокшие ноги были холодными, но ничего, сейчас посидит, отогреется, кровь быстрее по жилам побежит.

– Ты не рассиживайся, дева, – сказал Щука. – Хозяйке помоги!

Серафима стояла перед начищенным медным тазом, который заменял ей зеркало, и запрявляла концом веретена прядки под убор, чтобы не торчали. Она повернула голову к Касе и улыбнулась. Зубы у Серафимы были обыкновенные, целые – но желтоватые. Человеческие зубы.

– Сейчас, – выдохнула Кася. – Сейчас помогу!

Глава седьмая: Злая девица

Месяц, месяц, золотые рожки! расплавь пули, притупи ножи, измочаль дубины, напусти страх на зверя и на человека, чтоб они серого волка не брали.

Орест Сомов “Оборотень”

I

Вроде прояснилось – а спустя время снова повалил снег. Солнце проглядывало сквозь облака, по-зимнему тусклое, смешивались золото и серая мгла, мир весь был плывущий, текучий, зыбкий. У Каси голова отяжелела, в сон клонило – страшно. Если бы не работа, которую нашла для нее Серафима, Кася бы и заснула.

Тонда сидел в углу и был бледен, как полотно, только губы краснели и глаза были – что у кролика. Воспаленные, больные глаза. Колдун то проваливался в дрему, то сидел, уставившись на мир невидящим, сонным взглядом.

Серафима посмотрела на него, сочувственно поохала:

– Шел бы ты, родной, на печь, отсыпаться. Давай-давай, – подгоняла она. – Завернешься в покрывало, пригреешься. Может, оклемаешься к утру-то.

– Нельзя, – запротестовал колдун. – Дела надо...

И его скрутил злой, болезненный кашель.

Кася поймала взгляд Серафимы – та была встревожена, как будто бы болезнь гостя показалась ей нешуточной.

– Что это, с колдуном-то? – спросил Петер.

Они со Щукой стояли уже собранные, за лошадьми хотели идти.

Тонда потер лицо ладонями, посмотрел на них, будто ожидал, что те грязными будут. Поднял взгляд.

– Это, Петер, колдунство плату взяло, – сказал он. – Не глаз, конечно.

– Но тоже хорошего ничего, – кивнул Петер. – Может, тебе принести чего? Козьей крови там, птичьего молока?

Он шутил, но Кася чувствовала за шуткой – искреннее, заботливое беспокойство. Хоть и желчный Петер с виду, а вон – умеет сочувствовать и жалеть.

– Ничего не надо, – отмахнулся Тонда. – Само к утру пройдет.

– Лучше бы не к утру, – сказал Лиса из своего угла. – Ползи спать, колдун. Ты нам нужен.

Когда Тонда устроился на печи, а все остальные вышли, Кася подошла к нему, приподнялась, позвала. Спросила:

– Точно не нужно ничего? Может, я помочь могу?

Ответом ей был приступ кашля, а потом Тонда сипло сказал:

– Про травы у Серафимы спроси, – он перечислил нужное. – Если есть, сделай взвар. Если нет... – Он снова закашлялся.

Из-за печи высунула острую мордочку кикиморка, поймала Касин взгляд, закивала – есть, мол, найдется, и снова юркнула куда-то.

– Так что с тобой? – спросила Кася Тонду.

– Я ж сказал, – ответил тот. – Колдовство плату свою взяло. Так бывает, Катаржина, особенно, если за собой не следить и не спать толком. Ничего, не в первый раз.

Тяжело было на сердце, но Кася заставила себя отвлечься, сделать то, что Тонда велел. Серафима помогла: она не была ведьмой, но колдовское дело знала. А еще, как поняла Кася, очень любила и жалела людей.

– Что же вы мне Найденушку мою не привезли? – спросила она у Лисы.

Тот дрова рубил и вернулся только что, взмыленный, с осевшей на плечах и вороте снежной крупой. Дрова он таскал в сени, чтобы не бегать далеко.

Серафима жила не одна, со своим "стариком". Кем он ей приходился – мужем ли, братом ли, полюбовником или дядькой – Кася так и не узнала, да и сам "старик" делся куда-то. По делам ушел, сказала хозяйка, и стало ясно, что дела те из тех, о которых не распространяются при чужих ушах.

– Так Хорь глаза лишился, – сказал Лиса, отряхиваясь и снимая верхний, более теплый кафтан. – Вот Найдена с ним и осталась возиться.

Серафима покачала неодобрительно головой, шикнула на Касю – та под рукой вертелась, снова не зная, чем себя занять. Травы для Тонды кипели в котелке, стоящем в печуре, на толстой каменной плите, от которой так и тянуло жаром.

– Ничего, спустится к тебе Найдена, – пообещал Лиса. – Будет Хорю получше – тут же прискочет, как коза. Небось, и вымыться давно хочет, и среди людей побыть. И по тебе скучает, – добавил он и расплылся в улыбке, по-степняцки хитрой, но доброй.

Снег валил все гуще и гуще. Кася вышла, чтобы Серафиминым козам еды отнести – перед ней была сплошная снежная мгла, бледно-серая, поглотившая мир. И не поймешь, день еще – или уже сгущаются сумерки, есть ли мир там, за этим молочно-серым туманом, или исчез. Смутные тени построек виднелись вокруг, но ехать сейчас, в такой снегопад, не то что за Волчком – в дом родной не стоило.

Глазом моргнуть не успеешь – потеряешься, заметет тебя, в сугробе как во гробе упокоешься.

Кася посидела с козами, посмотрела на них. У двух из трех бока были раздуты, значит, без молока живет Серафима. Третья козочка, совсем еще маленькая, жевала, глядя на Касю желтыми глазами с перевернутым зрачком. Стоило Касе встать, как козочка подпрыгнула, боднула перекладину – и унеслась в угол, будто звала Касю играть.

Кася вышла прочь, захватив пустое ведро. Стоило спросить Серафиму, где она берет молоко: у соседей же должно быть! Кася бы заплатила, для Тонды. Ей было страшно от того, что колдун заболел, страшно его потерять, страшно остаться один на один с этим миром. Отчего-то подумалось, что вот то, чего больше всего боишься, оно непременно произойдет.

– Эй! – окликнули ее.

Кася вскинулась, отбросила грустные мысли, огляделась. В первый миг страшно стало: а ну нечисть какая из снежного марева зовет? Но нет, это был Петер.

– Ведьма, ты? – повторил он. – Ворота открой нам!

Кася открыла, не без труда: снег мешал, едва на локоть сдвинула. Но того хватило: Петер протиснулся, помог. Кася отошла в сторону, а потом чуть не вскрикнула, когда из белесой мглы высунулась лошадиная голова, жарко выдохнула, потянулась бархатным носом к руке – в ведро. Почуяла вкусное.

– Хорошая, – пробормотала Кася и погладила морду. – Красивая.

– Красивая! – согласился Щука и потрепал лошадиный бок. – Это моя. Вон та, тонконогая, это лисья Карлыгачим. Для тебя, ведьма, тоже нашли. Ты верхом-то умеешь?

Кася не умела, но не призналась, пробормотала:

– Ну, умею.

– Значит, хорошо, что смирную взяли, – рассмеялся Щука. – Иди в дом, Катаржина, мы сейчас будем. И Лисе скажи, чтобы шел сюда.

Лисе ничего говорить не пришлось – он вынырнул из снежной завесы, не успела Кася до крыльца дойти. Улыбнулся, подмигнул – и исчез, а Кася в дом вошла, долго отряхивалась в сенях, фыркала, как собака.

Серафима сделала ей знак вести себя потише, указала взглядом на печь: Тонда уснул. Кася кивнула, тихонько разделась.

– Лошадей привели, – сказала она. – Давайте я блинов сделаю, что ли? Все равно руки нечем занять.

– Метет?

– Не то слово! На два шага вперед ничего не разглядеть! Валит, будто гуся кто ошипывал там, наверху.

Серафима вздохнула.

– Может, к ночи распогодится, – сказала она и достала Касе легкую, тонкую сковороду. – Ты правда, что ли, Мстишку извести решила? Мне Петруша сказал – я не поверила.

– Правда, – ответила Кася, хотя сама уже не знала, что она решила.

Руки помнили, как блинное тесто мешать, сколько всего добавить, чтобы блины получались тонкие, ноздреватые, похожие на кружево, и сладкие – ух! За делом Кася успела разболтать Серафиме все, что не было тайной: о том, что ведьмой недавно стала, что в наследство от бабушки достались ей дар и черт, и что про Мстишу она не знала ничего, пока из дома не сбежала, спасаясь от второй, недоброй ведьмы и от мертвеца, который ее милым был.

Было в Серафиме что-то, от чего хотелось с ней говорить, хотелось ей исповедаться, поплакаться, как матушке или доброй тетушке. Она и слушала так, с сочувствием, вздыхала, охала, смотрела ласково. Добрые глаза блестели от слез. Когда речь зашла о Богдане, хозяйка дома покачала головой.

– Знавала я о таком, – сказала она. – Деверь мой рассказывал, что была у них девица в деревне, у которой жених на заработки ушел – и запропал. Всю осень его не было, а на Святки вернулся, ночью пришел за ней в избу, где молодежь гуляла. Она обрадовалась сначала, обнималась с ним, а потом как домой пошли, так заметила, что от всех по снегу тени бегут, а от него нет, – Серафима выдохнула. – Ты, говорит, умер что ли, Мартишек? А он и ответил...

– Ага, – сказала Кася. – Ага, говорит, догадалась!

И сделала страшные глаза.

Серафима недовольно покачала головой.

– Ну да, – сказала она потускневшим голосом, и Кася почувствовала себя неловко за то, что перебила добрую женщину. – Ну Мартишек взял ее за косу-то и оттаскал по снегу, по всей деревне возил, пока попа не позвали и тот его не прогнал. А девица с той поры заикалась и белыми пятнами вся пошла.

– Испугалась, – сказала Кася. – Любой испугается. Меня Богдан с собой звал, говорил, дом у него деревянный, – она горько засмеялась. – Только нет у него дома, даже деревянного, о шесть досок. Я-то знаю: он на Мстишиной земле лежит, снегом занесенный, некому его похоронить. Потому и стал ходить ко мне.

– Мстишина усадьба деревянная, – сказала Серафима. – Резная вся, хорошая. Богатая очень была, пока не... Может, потому и говорил про дом, что о ней думал?

– Может, – ответила Кася.

Кикиморка тоже из своего запечья выглядывала, совсем Касю не боялась. Серафима не видела ее, а, может, видела – но как горшок или веник. Только когда из сеней послышались шаги, голоса – вернулись мужчины – тогда кикиморка снова спряталась.

Они ввалились в тепло избы вчетвером, вместе с Демьяном-возницей, и сразу тесно стало. Серафима подскочила, шикнула на них.

– Что? – спросил Щука. – Колдун спит, что ли?

– Заснул, заснул, – ответила Серафима. – Пускай спит, быстрее поправится.

Демьян посмотрел на Касю, мол, что такое? Волноваться ли? Кася покачала головой: пусть Тонда и сказал, что нет в том большой беды, у нее сердце все не на месте было.

– Волшба его потрепала, – сказала Кася, когда Демьян ближе подошел.

Демьян положил руку ей на плечо, приобнял, шепнул:

– Бывает такое. Ты только все равно ухо востро держи, – он огляделся, сощурился. – Не нравится мне что-то, а что – я все не пойму.

Щука упал на лавку, сел вразвалочку, вздохнул глубоко и громко выдохнул:

– Что там, черт? Рассказывай! – приказал он и указал Демьяну на место напротив себя.

Серафима снова удивленно покачала головой, но, видимо, против гостя-черта она не возражала. Только велела Касе на стол блины подать, мед и варенье.

– Да что рассказывать? – ответил Демьян. – Не сдох ваш Мстиша. Вернулся в отчий дом, там засел. Хороший дом был, ничего не скажу, богато жили, а сейчас – что погорело, что сгнило.

Щука крякнул: видимо, к тому, чтобы что-то сгорело, он руку непосредственно приложил.

– Больно Мстише, но не то, чтобы помирать собирается, – продолжил Демьян рассказывать, что велели. – Метель видели? Он наслал! Еще тучу черную наколдовал, будет страшный буран, только к ночи успокоится.

– Так что ж ты, паскудник, не остановил, когда он колдовать вздумал? – спросил Петер зло.

– А мне ж разве то приказали? Мне сказали – следить, – он посмотрел сначала на Касю, потом – снова на Петера. – Вмешиваться приказа не было.

Петер сплюнул бы, но Серафима прошла рядом, огладила его плечо – и все, поплыл мужик, забыл про злость.

Щука сидел и чуть зубами скрипел от досады.

– Время теряем, – сказал он. – Я думал быстрее управиться.

– Недалеко здесь, – сказал Демьян. – Если по светлой тихой ночи – раньше рассвета успеете, а если дорожку колдовством проложить – еще быстрее. Тучи, так и быть, я разгоню.

Он посмотрел на Касю и та кивнула. Согласна, мол, делай.

– Значит, ночью и пойдем! – сказал Петер и посмотрел в сторону печи. – Без колдуна, правда. – он хохотнул, провел пальцами по усам. – Толку, правда, от колдуна этого – как от ленивой псины. Мослы грызет, а лаять не лает.

Щука нахмурился:

– Толку, говоришь, нет? А советом помочь? А коням копыта заговорить, чтобы быстрее бежали? Нет, без колдуна тяжко будет.

– Каська, слушай! – выкрикнул вдруг Петер. – Может, мы на твоем черте до Мстиши и доберемся? Ты говорила, вроде, что у него сани есть!

– Так мне за Волчком следить или вас возить? – огрызнулся Демьян прежде, чем Кася нашлась, что ответить. – Или на двух чертей разорваться, только бы Петеру зад седлом не натерло? Нет уж!

– Ну так ты последишь, а ночью, как стихнет буря, вернешься за нами! – вскинулся Петер весело.

– А за извоз кто платить будет? – усмехнулся Демьян. – Катаржина Томашевна? Я с нее за разгон туч возьму, не много ли ей одной?

Петер открыл рот и хотел сказать что-то, наверняка – про то, насколько Кася бесполезная, ничего сама не может, только башню шатать и чертями командовать. Но Кася его опередила. Злость и ожидание боли, той, которая будет, когда Демьян от ее души осколочек отломит, подстегнули язык.

– А вот пусть Петер и заплатит! – сказала она, сама удивляясь своей смелости. – Хорошо придумал, светлая у него голова! Только ты, Демьянушка, ему прежде покажи, как чертям платят. Чтобы знал, на что соглашается.

Они посмотрели на нее: Щука хмурился, Лиса ждал чего-то с обычной своей хитростью, Серафима казалась напуганной, а Петер – ехидным.

– И как же платят чертям?

– Душой, – ответила Кася. – Демьян, укуси его. Понарошку, но чтобы почувствовал!

– С удовольствием, госпожа моя! – Демьян улыбнулся, показав зубы в пасти, острые все, как клыки, загнутые. Страшные.

Петеру лицо исказило. Кривая усмешка слетела с него, глаза широко распахнулись, стали круглые, отразился в них страх, боль отразилась, тоска лютая. Он вздохнул, почти всхлипнул, схватился за сердце, и закрыл лицо ладонью, задрожал, будто в ознобе. Остальные заозирались, то на него смотрели, то на Касю.

– Ты что творишь?! – воскликнула Серафима. – Девка злая! Петенька, живой? – кинулась она к Петеру, запричитала.

– Живой, живой, – ответил Демьян. – Что ему сделается?

– Прочь пошел из моего дома! – велела Серафима. – А ты... – Она посмотрела на Касю и лицо ее, такое доброе, ласковое, было искажено гневом и горем. – Ах!

Серафима махнула рукой, отвернулась, вытерла слезы рукавом. Плечи ее мелко затряслись. Кикиморка, показавшая рыльце из-за печи, сверкнула на Касю глазами и оскалила зубки: не подходи, мол, ко мне теперь, ведьма!

Щука казался разочарованным, зато Лиса, перехватив Касин взгляд, улыбнулся и подмигнул.

Кася вылетела прочь, вслед за Демьяном, понимая, что сама вот-вот расплачется.

Снежная мгла сделалась будто бы гуще – это начались сумерки. Даже в них было видно, как почернела половина неба: вот-вот столкнутся тучи с землей, все в мире перемешается. Снег уже не казался мягким, он бил в лицо, больно кололся. Ветер выл.

Демьян утащил Касю в щель между избой и сарайчиком, встряхнул.

– А ну не реви! – велел он.

– Я и не реву! – буркнула Кася, хотя носом шмыгать очень хотелось.

Петера жалко было, а перед Серафимой – стыдно. Она к Касе по-доброму, с лаской, от которой сердце согрелось, а Кася взяла – и обидела.

– Вот и не надо. Не жалей о сделанном.

Большая ладонь – не лапа ли? – легла ей на затылок, погладила осторожно.

– Вот что, Кася, – сказал Демьян. – Слушай меня. Тучи я разгоню – делов там немного, хотя быстро и не обещаю, силен Волчок, пусть и потрепало его. Коня тебе оставил – с другими стоит, белый, не ошибешься. Как стихнет буря – знак подам, тогда выезжайте.

– Хорошо, – сказала Кася.

– Конь твой знает, куда надо ехать, пусти его – сам домчит, а остальные за ним пойдут.

– Хорошо, – сказала Кася, и добавила: – Только удержусь ли я? Я ж в седле раза три сидела, мало!

– На этом – удержишься! – заверил ее Демьян. – И вот еще что. Если случится что...

– А что случится?

– Не знаю! Щуке под хвост вожжа прилетит – решит, что проще заставить тебя сделать то, чего ты не хочешь. Серафима прогонит. Тонде хуже станет...

Кася вздрогнула.

– Бери коня сама – и скажи ему, чтобы ко мне летел. Себя спасай прежде, потом о других думай. Поняла?

– Поняла, – ответила Кася.

Демьян положил руки-лапы ей на плечи, встряхнул ласково:

– И хорошо. Пойду я. Тучи разгоню, а потом Мстишу трепать буду, чтоб ослаб совсем. Не жалко его, Кася?

– Жалко.

– Не жалей, – сказал Демьян строго. – Из жалости хорошей ведьмы не вырастет, размазня получится, а не ведьма. А сейчас, Кася, позволь взять с тебя плату. Потом не до того будет.

Кася кивнула – и стало ей больно, и вокруг стало – черным-черно. Мелькали в черноте белые пятна снежинок, слышались голоса, ветра вой и конское ржание. Небо все же рухнуло на землю, тяжело стало дышать внутри черной тучи, грудь сдавило, в нос забился снег.

Очнулась Кася в сугробе у самого крыльца. Над ней причитала Серафима, рядом стоял фонарь с толстой, оплывшей свечой. Слюда не давала ветру погасить огонь.

– Дурная девка! – ворчала Серафима, тормоша Касю, чтобы та поднялась. – Что же ты... Как же ты...

Кася слабо улыбнулась:

– Это ничего, – сказала она. – Сейчас встану.

– А если б я не выскочила?! Замерзла бы вся! Свяжутся с чертями, а потом...

Кася села, отряхнулась. Снег будто бы реже стал падать, и тучи – не такими низкими.

Кася прислушалась к самой себе: тоска сидела в ней, остро болела душа, хотелось плакать, а еще больше – хотелось жить. Чтобы черт не сожрал ее целиком, чтобы осталась в Касе это вот настоящее, незлое, то, с чем можно вернуться к сестрам, к матушке с батюшкой, домой, в обычный мир.

– Ты чего? – спросила Серафима испуганно. – Плохо, да?

– Нет, – ответила Кася и взялась за протянутую руку. – Нет, Серафима, сейчас мне хорошо.

* * *

Не успела Кася отогреться толком, не успела Щуке сказать, что Демьян прогонит бурю, – и путь будет чист, как снова раздался стук в дверь, а за ним, почти сразу, шаги и возня в сенях.

Серафима нахмуренно обернулась:

– Кого там принесло, а?! – крикнула она.

Кася видела, как подобрался Петер, как Щука на всякий случай руку на нож положил. Только Лиса сидел беспечно, ногу себе на колено закинув, сапог натирал жиром, чтобы блестели лучше.

Тонда все еще спал. Кася проверила его: колдун поднял лохматую голову, посмотрел на нее сонным взглядом, пробормотал что-то и дальше спать свалился.

Дверь открылась, впустив запах холода, и вошла Найдена, стягивая на ходу серую заячью шубку и ставя в угол у входа мешок. Она переоделась в мужской кафтан и порты, опоясалась широким кушаком, за который были заткнуты ножны – и правда разбойничья царевна. Косы светлые по плечам вились из-под шапки. Найдена улыбалась во всю ширь, глаза горели восторгом.

Щука замер. Петер вскинулся:

– Как ты...

– Сбежала, – ответила Найдена и кинулась к Серафиме обниматься, поцеловала хозяйку в щеку, заворковала.

От Найдены веяло морозом, концы кос были влажные от раставшего снега.

– Выпороть бы тебя, Найденка, – сказал Петер, как сплюнул, и сощурился зло. – О дядьке подумала о своем?

– Подумала, – ответила Найдена и села на лавку рядом с Лисой, прильнула к его плечу. Звякнули бубенцы в косах. – Поздно меня пороть, Петер, выросла уже. Тошно было одной сидеть на сундуках, вот я и сбежала. Спасибо Демьянушке, – она хитро посмотрела на Касю. – За коня волшебного. Хороший конь, что метель летит! Корни, бурелом, овраги – все ему что дорожка ровная. А я гостинец привезла! – спохватилась она и метнулась к мешку. – Ты не бойся, дядька Щука, я Хорю сказалась.

– И что Хорь? – спросил Щука. – Что ж он тебя не остановил, дурная голова? Что я брату скажу, если что случится?

– А колдун где? – спросила Найдена, будто Щуку не услышала вовсе. – Куда Тогду дели?

– На печи он спит, – ответил Петер. – Плохо ему от колдунства стало, слег.

Найдена улыбнулась еще шире, блеснули зубы.

– Значит, прав был дедушка, – она выложила на стол сверток. – Вот. Снадобье, чтобы силы восстановить. Кася, водой надо горячей разбавить и колдуну дать. Дед сказал, быстро его на ноги поставит! А это, – она достала запечатанную корчажку. – Это уже нам. И хозяюшке, – Найдена коснулась Серафиминой руки, ласково погладила.

Щука неодобрительно покачал головой:

– Перед важным делом вино...

– Так мы немного! – махнула рукой Найдена. – Там на каждого по чарочке выйдет. Ты как, Кася? Будешь?

– Нет, – ответила Кася.

Она осоловело моргнула, сбросила с себя оцепенение. Взяла сверток, понюхала: пахло травами, медом, полынной горечью отдавало сильно, смолистым чем-то. Подумала: что же это Хорь вчера Тонде не дал ничего? Никаких снадобей, отваров, мазей. Может, предлагал, но Тонда сам отказался, понадеялся, что обойдется?

Она попросила у Серафимы горшок, налила воды и поставила греться.

– Метель там не успокоилась? – спросил Щука.

Найдена оторвалась от блинов, на которые набросилась, будто три дня не ела, помотала головой:

– Как видишь – нет, мело страшно. Если б не коник чудесный, я бы заплутала одна. Ну, дядь Щука, чего ты бледнеешь? – она рассмеялась. – Шучу я. Но правда метет.

Вода грелась медленно. Кася сторожила ее, будто вода могла куда-то сбежать. От того, что появилась Найдена, веселее не стало: как будто бы уже решили все, все продумали, а тут эта – с улыбкой своей широкой, ясной. Того и гляди: махнет косами, звякнут бубенцы, все разрушится.

– Где у тебя чарочки, Серафимушка? – спросила Найдена. – Ах, вот же! Сейчас сделаю все! Ты сиди, родная!

Она стояла рядом, за спиной. Кася чувствовала ее, и тепло, и запах, и движение. Она слышала, как Найдена поставила чарки на печной выступ, заметила краем глаза, как протерла их рукавом, подхватила, унесла.

Вода начала закипать. Кася вытряхнула из обертки снадобье, похожее на брусок смолы, кинула его в горшок, взяла ложку, перемешала. Еще раз принюхалась: полынь, чабрец, мед. Остальное, что там было, ее нюх различить не мог. Зато ведьмовское чутье отзывалось.

Кася не хотела давать Тонде то, что было в горшке.

У стола послышался смех Найдены, голос Лисы, мягкое ворчание Щуки. Кася вздрогнула, когда кто-то встал рядом с ней, чуть не подпрыгнула.

– Помочь? – спросил Петер и подал ей большую глиняную кружку. – Так легче будет.

– С-с-пасибо! – выпалила Кася.

– Ты это, ведьма, – тихо сказал Петер, пока она переливала отвар из горшка в кружку. – Я не прав был. Шутку злую ты со мной сыграла, но я заслужил. Простишь?

– Понял теперь, что я тоже дорого плачу? – Кася повернула к нему лицо.

Петер выглядел смущенно.

– Понял, – он протянул руку, и Кася ее пожала.

– И ты меня прости, – сказала она. – Не надо было... вот так.

Петер криво усмехнулся:

– Может, и не надо было. А, может, я бы по другому и не понял.

Он похлопал ее по плечу.

– Как там колдун-то? Жить будет?

Кася посмотрела на чашку в своих руках, на свое отражение в темном, с маслянистой пленочкой на поверхности взваре. Разогретый, перемешанный, он пах гаже прежнего, уже не травяной горечью, а чем-то совсем другим. От этого другого у Каси ломило виски и к горлу подкатывал ком.

– Будет, – сказала Кася Петеру. – Хорошо с ним все будет!

Из-за печного угла ей под ноги метнулась большая бурая крыса. Кася оступилась, ойкнула, опрокинула горячий взвар, залила себе подол кафтана, колено, сапожок. Сквозь ткань кипятком прожгло, больно! Аж красная пелена перед глазами мелькнула.

За столом затихли. Найдена посмотрела на Касю, презрительно скривилась:

– Что ж ты неуклюжая-то такая, Катаржина? – медовым голосом, не предвещавшим ничего хорошего, спросила она.

Серафима смотрела на Касю испуганно, с жалостью. Взгляд ее метнулся на пол, на котором растеклось темное маслянистое пятно, и Серафима поджала губы: отмывать теперь пол придется.

Петер подхватил Касю под локоть, забрал кружку:

– Сильно обожглась?

– Ничего, – сказала Кася и попыталась шагнуть, пошевелить коленом. Кожу все еще жгло. – Сейчас высохнет, пройдет. Дай тряпку, – сказала она Серафиме. – Я уберу все.

– Жаль только, колдун без лекарства остался, – сказал Лиса со своего места. – А то глядишь – и к ночи бы уже оклемался от своей колдовской хвори.

Взгляд темных степнячьих глаз впился в Касю, как когти хищной птицы в маленькую пичужку.

– Крыса, – прошипела Кася. – Под ноги бросилась! Большая такая!

– Что ж ты брешешь, девка! – возмутилась Серафима. – Нет у меня крыс, всех повывела! На вот! – она бросила Касе серую ветошь. – Вытри, пока не засохло!

Из-под печи на Касю смотрели блестящие маленькие глазки – кикиморка пряталась, зубы скалила, та самая, которая кинулась под ноги. То ли досадить хотела вредной чужачке, то ли напротив – колдуна спасти. Кася не стала судить, прошептала:

– Спасибо!

И молча вытерла расплескавшееся питье.

А потом залезла на печь, к Тонде, села рядом, вроде как спряталась. Колено все еще саднило, как будто бы Касю крапивой отхлестали. Влажная ткань неприятно липла к коже, а у самого края пятна образовалась темная плотная корочка. Кася поскребла ее: под ногтем осталось что-то, то ли воск, то ли краска какая.

Тонда зашевелился, посмотрел на Касю, приподняв голову.

– Ты чего? – спросил он хрипло.

– Тебя проведать пришла, – ответила Кася.

– А пахнет чем? – он наморщил нос, скривился весь. – Гадостью несет.

– А это Найдена принесла, – сказала Кася. – От Хоря тебе лекарство. Только я его пролила.

Тонда снова поводил носом, нахмурился еще больше, а потом сделал Касе знак поближе придвинуться: