Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 34 страниц)

Теперь уже Кася удивилась.

– Это… – она задумалась, как объяснить. – Это чтобы на отражение свое смотреть. Будешь волосы гребнем чесать, в зеркало смотреть, знать, что ты красивая.

– А зачем мне зеркало? – усмехнулась Осока. – У меня целое озеро есть! Родники! Реки! Болота! Вся вода мира – моя!

– Вода рябью идет, – ответила Кася. – В ней водоросли гниют, песок поднимается. А зеркало всегда чистое. И красивое очень. Серебряное! Княжны достойно!

Она расхваливала Демьянов подарок, как торговка на рыночной площади.

Осока замолчала, задумалась. Кася дышать перестала, замерла в ожидании.

– Ладно, – сказала русалка. – Приноси свое зеркало, посмотрим. Сторгуемся. А я нож поищу. На закате тебя ждать буду, живая ведьма. Только, – она подалась вперед и прошептала. – Одна приходи. Без этого, черного, страшного.

* * *

Пока обратно шли – Демьян молчал, насупившись.

Мир медленно светлел, таяла тьма, тускнели звезды. Черное небо на востоке уже выцветало в темную лазурь. Солнце не спешило показываться, но день обещал быть ясным, холодным, и от этого почему-то было на душе хорошо.

У избы колдуна черт обернулся псом, заскулил, поджав хвост, и спрятался под крыльцом. Кася удивленно на него посмотрела, спросила:

– Чего это ты?

– У колдуна своего спроси, – отозвался Демьян-пес и в этом слышалось недовольное рычание.

Кася пожала плечами и поднялась по ступеням, зашла в дом. Замерла в сенях: Тонда уже встал, было слышно, как он ходит, делает что-то, напевает. Касино сердце в груди забилось гулко, во рту пересохло.

Вот зайдет она – а он спросит, а она…

Кася тряхнула головой – и открыла дверь из сеней в избу. Постучала ногами о порожек, обивая налипший снег, сняла тулуп, повесила на место.

– Здравствуй, Тонда, – сказала она.

Колдун, достававший ухватом из печи горшок, поднял голову. Волосы лезли ему в глаза, Тонда подул на них – не помогло, и он усмехнулся.

– Утро доброе, Катаржина! – бодрым голосом сказал он. – Как спалось? Как здоровье?

– Хорошо, – ответила Кася и прошла к лавке. – Давай, помогу?

– Поможешь мне тем, что мешать не будешь, – сказал Тонда. – Где была?

– К реке ходила, – Кася не стала врать.

– Воздухом подышать? Это правильно. Для здоровья полезно, я тебе как знахарь говорю. Кашля нет? В груди не тянет?

– Нет, Тонда, – ответила Кася. – И не болит ничего.

Только ноет душа тоской неизбывной, да сердцу холодно от того, что одна Кася среди чужих людей. И нелюдей.

– Добро, – тряхнул головой колдун. – Сейчас есть будем.

– А Демьян? – спросила Кася.

– До рассвета я запретил ему в дом заходить, – ответил Тонда. – Ты прости меня, Катаржина, что я с твоим слугой так, но пусть в бане спит, если хочет. Мне убеждения не позволяют чертей привечать, и так для тебя на уступку пошел.

Сказал он это беззлобно, но у Каси щеки загорелись от стыда и смущения.

– Ладно, – прошептала она и вся сжалась.

– Давай завтракать, – Тонда поставил на стол горшок с кашей. – Потом черта своего позовешь. Ему оставим, если захочет. Не разбаловывай его, Катаржина, сама потом пожалеешь.

О Смерти и о том, что у нее Кася делала, он не спрашивал, а Кася не решалась заговорить сама.

Она о другом спросила.

– Тонда, скажи, а как ты колдуном стал?

Он удивился, но ответил, отложив ложку в сторону. От горшка с кашей поднимался пар, есть было горячо и Кася на свою ложку дула.

– Учился долго, – сказал колдун. – С другими мальчишками в колдунской школе.

– Это как? – спросила Кася.

– Школа? А это когда ты долго-долго всяким премудростям учишься, а учитель твой потом решает: готов ты или нет. Вот ты читать-писать умеешь же?

– Умею! Нас отец Павел с сестрами учил, мама просила!

– А вот представь, что тебя с сестрами отправили к кому… И вы там живете и каждый день чему-то учитесь. Не только грамоте, другим вещам тоже. Рукоделию, например, песни петь, хозяйство вести, – Тонда рассказывал и улыбался себе в усы, и Кася тоже улыбалась, представив это. – А раз в год ваши умения оценивают и говорят: вот, Катаржина-свет первая вышивальщица, знатная певунья и пироги у нее вкуснющие. Только растрепа и пишет, как курица лапой, рано ей замуж, надо еще поучиться!

Кася хмыкнула, обидевшись:

– Зачем же нужна школа, раз все равно оно так устроено, что мы дома всему учимся, а как замуж идти – свое мастерство показываем?

Тонда тихо, беззлобно рассмеялся:

– Так я ж так, для примера. Вот школа для колдунов так и устроена. Семь лет там всякому учишься, не только волшбе. И медицине учились, и арифметике, и языкам. Я, думаешь, почему так говорю чисто, хотя родился не здесь? То в меня в колдунской школе вбили. И про то, как мир устроен, рассказывали, и как в нем жить. Семь лет я там учеником провел, на восьмой перевел меня учитель в подмастерья.

Он улыбнулся грустно, вздохнул, будто вспомнил ту науку недобрым словом, и продолжил:

– Учитель был богатый, умный человек, книги разные собирал, знал тайные науки. Вот и решил сделать школу для тех, кто колдовству хотел выучиться. Одних за деньги немаленькие брал, других, как меня, сам искал и звал. Я ж седьмой сын седьмого сына, Катаржина, у нас считается, что такие – они сразу колдунами рождаются, другой судьбы у них нет.

– А ты колдуном родился?

Тонда пожал плечами.

– Не знаю. Никогда за собой такого не замечал, пока пан Иаков к отцу не пришел и меня не забрал, – он снова взялся за ложку. – Сказал: одаренный я и к его искусству годен. А там уж всякие чудеса начались, числа им нет. Может, и правда я годен для учебы был. И лекарство мне легко далось, и языки, и вот колдовство тоже.

Тонда замолчал, посмотрел куда-то в сторону, хотя казалось – в себя самого смотрит, в прошлое свое.

– А что же, – спросила Кася. – Так легко тебя отец в учение отдал? Неужели работник не нужен был?

Тонда снова рассмеялся, но теперь – как-то грустно.

– Седьмому сыну крохи отцовского наследства достаются, Катаржина. Если достаются вообще. Отец мой знатного рода, но на хлеб себе сам зарабатывал, для того выучился и в лекари пошел. Он только рад был, что меня пан Иаков забрал, лишний рот, считай, пристроил. Я его не виню…

– А что? – спросила Кася. – Было за что винить?

Тонда не ответил, помолчал, отвел взгляд, будто приметил что-то, что мешало, царапало. Вздохнул:

– А у вас как ведьм учат, а, Катаржина?

Кася поняла, что спросила лишнее, и покраснела.

– Не знаю, – честно сказала она. – Меня Ждана звала в ученицы, но господин Казимир сказал, что она мою душу чертям скормить хочет…

– Потому ты сама свою душу черту скармливаешь? – спросил Тонда и сощурился. – Без ее посредничества?

Кася покраснела еще больше, грохнула ложкой об стол и обиженно вышла из-за стола.

– Кася! – донеслось ей вслед. – Ну, прости, сказал, не подумав!

Дверь скрипнула. Кася выскочила в холодные, пахнущие пылью, травами и улицей темные сени, и там расплакалась от обиды. Тонда за ней не пошел – и хорошо, а то она бы еще чего наговорила поверх того, что он сказал, и тогда все, поссорились бы вдрызг.

Упреки Тонды злили, но сердце не так кололи, как то, что Касе наговорил Сенечка. Может, потому, что прав был колдун: Кася сама черту душу скармливает по кусочку, нельзя так делать, плохо это, опасно.

Только у Каси выбора не было, у кого помощи просить и чью помощь – принять. Не будь черта, где бы она была? Жива бы она была вообще – или погибла бы в сорочьих когтях или в объятиях мертвеца?

Кася вышла на улицу, подышала воздухом, успокоилась. Обтерла заплаканное лицо горстью снега. Ясный погожий денек наливался солнцем, с крыши не капало, но и мороз не кусался. В ясном небе плыли редкие облачка.

– Демьян! – позвала она. – Пойдем кашу есть!

Черный кудлатый пес поднял одно ухо и сделал вид, что спит. Кася вздохнула и вернулась в дом.

– В баню хочу вечером, – сказала она Тонде. – Можно?

Он посмотрел на нее обеспокоенно, понял, что Кася не злится, и выдохнул.

– Конечно, Катаржина, – сказал он. – Конечно, можно. Помочь надо будет или сама справишься?

– Справлюсь, – сказала она. – Спасибо.

* * *

Весь день прошел в тихой домашней суете. Кася думала замесить ленивое тесто, но забегалась и стала. Пироги – это ж целое дело! А еды в доме и так достаточно, Тонда кашеварил, пока Кася спала, и из деревни принес разное.

Кася стащила с полатей свою постель, разложила на снегу – освежить, дух болезни выгнать.

Демьян все же оттаял, зашел в избу поесть, но сидел за столом молча, хмурился, глазами темными зыркал из-под низко надвинутой шапки.

Тонда опять зверюшек из дерева вырезал. Пахло стружкой и можжевеловым маслом, которое он достал из сундучка с лекарскими склянками и зачем-то поставил рядом.

– Так что госпожа сказала-то? – спросил вдруг Демьян. – Поможет Богдана упокоить?

Кася чуть горшочек с маслом из рук не уронила. Вздрогнула.

– Д-да, – ответила она запинаясь. – П-поможет.

Тонда хмыкнул.

Кася посмотрела на черта – а тот смотрел на нее, одну бровь заламывал, глаза хитрющие. Он-то знает, что она к воде ходила с русалкой договариваться, слышал, что она просила. О чем-то, наверное, догадывался.

Смерть сказала: третьего дня Волчка приведет. С какого считать? Второй день сегодня – или все же первый?

Кася подошла к столу, поставила на него горшочек, неловко помялась с ноги на ногу.

– Тонда, – позвала она.

Колдун, который вырезал перья на птичьих крыльях, поднял голову.

– Тонда, мне Смерть сказала…

– Что сказала – то твое, – пожал плечами колдун. – Мне о том знать, может, и не следует, так что молчи. Между вами это было.

– Нет, – твердо сказала Кася и вперед подалась. – Нет, ты послушай! Она…

И поняла, что ничего сказать не может. Вроде и пытается губами шевелить, а язык еле ворочается, и ни звука изо рта не вылетает.

Кася схватилась рукой за горло, выдохнула, как если бы поперхнулась чем, закашлялась. Тонда смотрел на нее сочувственно и насмешливо, мол, ну я же говорил, что молчать о таком надо.

– Держи, Касенька, – Демьян протянул ей черпак с водой. – Водички попей. И делами займись.

– Что это было? – спросила Кася.

– Это договор ваш действует, – отозвался Тонда.

Он на них не смотрел, все птичке перья вырезал и клюв.

Кася вспомнила, что слышала на границе между сном и явью. То есть, про ножик рассказать она может, а про то, зачем он, про Волчка, с которым встретятся скора, о том – уже нет. Слова заперты у Каси во рту, и воля, что заперла их, сильнее человеческой.

– Пойду баню топить, – пробормотала Кася смущенно и выскочила за дверь.

Мысли разбегались во все стороны, одна другую за хвост тянула. До заката времени было еще много, Кася заполняла его, как могла. Вот перестелила свою постель – и солнце начало вбок клониться. Вот нашла зеркальце, собрала узелок – для бани – зеркало в него спрятала, пока возилась – и солнце еще ближе к лесу. Пока мыла посуду, пока мела, чистила углы, пока пила чай, отдыхая от суеты, пока проверяла баню – время шло, тянулось медленно, но сумерки все же сгустились и солнце коснулось земли.

Тонда, который давно закончил с деревянными зверушками и птичками, успел куда-то сходить и вернуться. Ходил недалеко, мешок свой и шкуры оставил, вернулся веселее, чем был, уже почти в темноте. Перехватил Касю, которая шла с ведром в руке и с зеркалом за пазухой:

– Пойдем, – сказал. – Вместе.

И они пошли вместе. Кася удивилась, испугалась, но виду не подала.

Демьян остался баню сторожить, чтобы не сгорела и не вымерзла.

Тонда забрал у Каси ведро, хмыкнул. Спросил:

– Ты как с Осокой нашлась?

– Я гребень выбросила, – не стала юлить Кася. – А она его забрала. Вот, теперь зеркало несу в подарок.

– В подарок? – переспросил колдун, будто бы знал, а не догадывался, о Касином с русалкой договоре.

– В обмен, – призналась Кася. – Я у нее кое-что попросила.

Тонда покачал головой, цокнул языком. В сумерках белел его воротник и серебрились волосы.

– Отчаянная ты девка, Катаржина, – сказал он. – Но за смелость хвалю. Так что попросила-то?

Кася запнулась на миг. Повертела языком во рту, коснулась неба, зубов – испугалась, что снова слова застрянут и все онемеет.

– Нож волшебный, – сказала она. – А зачем – того сказать не могу, уж прости.

Тонда понимающе хмыкнул.

– Ну, смотри, – сказал он.

Кася не видела, улыбался он, хмурился ли – она под ноги себе смотрела, боялась поскользнуться. Да и сумерки уже загустели, в них улыбку от оскала не отличишь.

Мостки поскрипывали под ногами. Льда на них набралось много, Тонда проворчал, что надо бы отбить, да некогда – завтра опять на весь день уедет вместе с Вейко, дела в деревнях есть.

Полынья клубилась туманом, не таким, как когда Кася впервые с Осокой встретилась, пожиже. Он стелился у самой поверхности воды. Тонда поставил ведро, кивнул Касе и та позвала:

– Осока! Я пришла!

И прислушалась.

Вода плескалась, ветер шумел, мельница поскрипывала рядом – и все, только Тонда рядом пыхтит. Может, Осока его увидела – и передумала являться?

Кася приложила руки к губам, хотела еще разок крикнуть, погромче, но из белесой пелены высунулась рука, зацепилась за доски – и Осока вытащила себя из воды. Кася впервые видела ее целиком – худую, голую девку, всю костлявую, аж ребра торчат и острые колени. В затухающем свете кожа рускалки была почти как снег, мертвенно-белой.

Осока заметила Тонду, расправила плечи, откинула длинные волосы на спину. Касе показалось – выросла чуть-чуть, нависла над ними.

– Я же сказала: одна приходи, живая ведьма, – прошипела Осока.

– Ты сказала – без черта. А это колдун – он сам увязался, я его не звала, – ответила спокойно Кася и достала из-за пазухи зеркало, развернула его к русалке. – Смотри! Нравится?

Осока посмотрелась. Кася не знала, что она видит – и видит ли, но русалка растянула рот в улыбке, захлопала в ладоши.

– Дай! – сказала она. – Красивое!

– Э, подожди! – Кася отступила на шаг. Ох, скользко же было! Как бы не упасть! – У нас уговор, помнишь? Обмен!

Русалка замерла, тряхнула головой – кивнула.

– Помню! – сказала она. – Сейчас!

И, опустившись на колени, наклонилась к воде, замерла, только глазами вращала – те чуть сверкали зеленью.

Кася, которая не смущалась женской наготы, все же с сестрами росла, почувствовала себя неловко. Осока двигалась, как животное, не как человек: там, где обычная девка застеснялась бы, прикрылась волосами, эта будто и не думала о том, что чего-то можно стыдиться. Кася вспомнила Тришу, а потом – ту девушку, которую встретила на летних гуляниях, с бусами.

Была ли она и правда русалкой или Кася это придумала? Если была, то насколько они с Осокой разные!

Раздался громкий плеск. Осока подалась вперед, сунула руки в воду, схватила что-то – и вытащила из полыньи щуку, большую, живую, страшную! Щука била хвостом, открывала хищный рот, но русалка держала ее крепко.

– Вот! – сказала она довольно и положила щуку перед собой.

Кася слышала, что Тонда подошел ближе, подвинул ведро, но смотрела она не на него – а на то, как Осока острым ногтем, нет – когтем! – пропорола щучий живот, запустила пальцы в рыбье нутро. Щука еще шевелилась, раздувались жабры, трепыхался хвост.

– Вот! – повторила Осока и протянула Касе маленький, похожий на серебристую рыбку нож. – Он!

– Точно он? – спросил Тонда.

Русалка на него зашипела, засмеялась, рот ее растянулся широко-широко, заблестели мелкие зубки-иглы:

– Тош-ш-шно он! – передразнила она. – Хочешь проверить, мертвый колдун?

– Нет! – крикнула Кася прежде, чем Тонда что-то ответил. – Держи, как договаривались, – она протянула Осоке зеркало.

Та схватила его за ручку, а сама отдала Касе нож. Он оказался скользким от рыбьей крови и легким, будто не из железа вовсе.

Кася спрятала его, боясь порезаться.

– Если обманула, – сказала она. – Спрошу с тебя потом.

Русалка рассмеялась. Она села, свесив ноги в воду, и туман наполз к ней на колени, как будто бы ластился.

– Если не то, живая ведьма, я тебе зеркало верну и сверху добавлю, чего захочешь. Бусы красные, золото, жемчуг. Но я не обманула, – она покачала головой. – Сестра сестру обманывать не будет.

– Она не обманет, – сказал вдруг Тонда.

– Вот! – хихикнула Осока. – Мертвый колдун дело говорит!

Она смотрелась в зеркало и было в этом столько детской радости, что у Каси сердце защемило: и нежностью его захлестнуло, и жутью. Кася моргнула, взяла ведро, зачерпнула воды, снова чуть не поскользнулась. Пообещала себе завтра почистить мостки ото льда.

– И рыбу возьмите! – сказала Осока прежде, чем нырнуть в полынью. – Съедите.

Тонда как-то грустно вздохнул и поднял мертвую щуку со льда.

II

Ночью, когда Кася вышла из бани, был ясный, колкий мороз, звезды светили ярко, облака серебряные в небе висели. А с утра небо нахмурилось, посерело, заволоклось седыми облаками, просыпалось колючей снежной крупкой. Солнце выглядывало сквозь прорехи в тучах и снова пряталось, будто не желало смотреть на мир. Тревожно было, неприятно, будто бы что-то нехорошее должно случиться вот-вот. И ветер поднялся порывистый, ярый, бросал снежную крупу в лицо, с крыши снег сбрасывал, кусты и деревья трепал безжалостно, забирался под одежду и жалил холодом.

Тонды не было – он ушел затемно, оставил на печи горшок с разваристой, очень сладкой кашей, вкусной настолько, что Кася даже позавидовала – у нее так не получалось. Еще он, уходя, сунул Касе подарок, завернутый в полотенце: там был деревянный гребешок, пропитанный можжевеловым маслом, гладкий весь, удобный. Пусть косы больше нет, все равно надо волосы чесать, и Кася обрадовалась, на душе теплее стало.

Она позавтракала, взяла в сенях багор и пошла оббивать мостки от льда. Может, и бестолковая работа, а все работа: руки делом займешь – дурные мысли думать будет некогда. Багор был тяжелым, руки устали, замерзли, обкусанные со злости губы покрылись неприятной, болезненной корочкой.

Кася думала об остатках каши, которые доест, когда вернется, о том, как легка голова без косы, о ножичке, спрятанном под лежанкой на полатях, об ухе, которую сварит на обед из вчерашней щуки, и злобно била лед. Тот крошился под ударами железа, отлетал от мостков, шелестел. От этого было почему-то хорошо, как будто бы Касина грусть и жалость в себе превращались в ярость с каждым ударом железа об лед.

Ветер выл в остове мельницы, будто поселился там злой, голодный дух. Темная, отливающая сталью вода беспокоилась у ног, переплескивалась, говорила о чем-то. Осоки не было – спала, наверное, и правильно.

Спать бы и спать в такой день, но Касе некогда было. Вернется колдун – а у нее уха готова и дом прибран. На ночь еще тесто поставит, чтобы завтра устроить пироговый день, как обещала. И все хорошо будет. Вообще все. Главное – лед разбить и по ноге себе не ударить.

Касе казалось, что день тянется медленно, да и не день это – серые сумерки, снежные, туманные, блеклые, седые.

– Что же ты, Касенька, меня не попросила помочь? – деловито спросил Демьян, когда она вернулась в дом, красная от холода, со сбитыми от работы руками, волоча багор за собой, как санки.

– Чтобы ты опять у меня душу откусил? – огрызнулась Кася. – Нетушки!

– Обижаешь! – возмутился черт. – Душеньку твою сладкую я ем, когда поручения сложные, а тут, ну, лед отбить… Ладно, – понял он, что сейчас сам багром по заду получит. – Воды принесу, а ты отдыхай.

Кася зашла в дом, отряхнувшись от снега, и чуть не ахнула: изба была вымыта, натоплена, пахло готовой ухой, травяным взваром и медом. В углу поднималось прикрытое полотном тесто. Кася покачала головой: в том, как быстро тесто дозрело, точно колдовство было замешано. Можно ли так.

А, ладно!

Кот-домовой сидел на лавке, выкусывал что-то в растопыренной лапе, зыркал на Касю подозрительно, но когда она подошла ближе – замурчал и потянулся к ласке.

– Хор-р-р-роший чер-ртушко, – послышалось в мурлыканье. – Добр-р-рый.

Кася хмыкнула.

– Ты бы руки маслом смазала, чтоб шелухой от холода не пошли, – сказал Демьян, вернувшись с ведрами, полными воды.

Совет был дельным, но Кася не спешила ни благодарить, ни следовать ему.

Вместе с Демьяном они покрошили на начинку подмороженные, скукожившиеся уже яблоки, смешали их с медом, поставили пироги доходить. Кася вымыла руки и взялась за штопку. Все она делала молча: боялась, что если откроет рот, то выпустит ярость – и та превратится в слезы.

А Демьян знать себе болтал, не затыкался, будто пытался заполнить эту неловкую, неприятную тишину. Уха, которую он приготовил, была хороша, Кася поблагодарила черта, а тот расплылся от похвалы.

Сумерки опустились ранние, густые, быстро перешли в непроглядную тьму. Было слышно, как воет ветер за стенами дома, тоскливо, грустно. Как бьется он в ставни, как стучит чем-то, шелестит, будто ходит вокруг недобрый кто, неприкаянный.

Кася поежилась.

– Не боись, малая, – бодро сказал Демьян.

Он сидел на полу, гладил кота, который уже не шипел на него – наоборот, принимал, как родного. Рядом стояла мисочка сливок – для домового, но и у Демьяна над верхней губой виднелись белые усы.

– Нету там твоего Богданушки. Это ветер.

Кася бросила на него тяжелый взгляд, но промолчала.

Игла слушалась ее даже хуже, чем обычно. Усталые, замерзшие, натруженные за день пальцы утратили ловкость, швы ложились криво и косо, хуже, чем обычно у Каси было! Стыдно девице должно быть за такие швы! Еще и недавняя лихорадка вернуться решила: Касю познабливало, голова становилась тяжелой, а под веки будто песок попал.

Вот Кася и работала медленно, пытаясь время скоротать, а болтовня Демьяна хоть как-то заполняла тишину. Пусть болтает.

– Буря идет – страшна-а-ая, ух! – улыбнулся Демьян с предвкушением, будто сам эту бурю ждал, жаждал, звал, чтобы свалилась она на мир – а он в ней повеселился. – По крышу заметет! Ну, где там твой колдун? Может, сходить за ним? Приглядеть?

Кася пожала плечами. Она волновалась за Тонду – мало ли что могло случиться с человеком в зимнем лесу, да еще и в такую ветреную, снежную ночь? Да еще и когда ходят рядом неупокоенные мертвецы, а то и кто похуже! Но и оставаться в избе одной, с домовым только, было страшно.

Кася отложила штопку – все сделала, до чего дотянулась, и теперь не знала, чем руки занять. Даже косу не переплетешь – нет косы больше.

А Демьянка не унимался. Вытащила Кася из печи хлебную доску – а черт тут как тут, украл с него два пирожка, горяченных, ух! Человеческую руку обожгло бы, а это уплетает, будто и не горячие они вовсе, набил щеки, улыбается довольно, только глаза все те же – злые, колючие, недетские.

– Что, Каська, делать думаешь, как с Богданом разберешься? – спросил черт, усевшись верхом на лавку и мотая ногами из стороны в сторону. – К своим вернешься? Замуж выйдешь за хорошего парня? Ты смотри, я, если что, помогу в сватовстве! Я получше вашей Жданки буду – опыта больше, хочешь – князя найдем тебе, хочешь – лыцаря. Воеводу-боярина, вот! Или тебе, может, кузнецы по душе? – он сощурился, перестал ногами болтать, а потом закинул голову, упер руки в бока – и захохотал.

– Или, может, в ученицы к какой доброй женщине пойдешь? – сказал он. – Ты не бойся, со мной не пропадешь, станешь ведьмой сильной, никто обидеть не посмеет.

Теперь он не смеялся, наоборот – смотрел на Касю с какой-то надеждой, будто бы и вправду ждал, что же она ответит, а не ради баловства спрашивал.

– Не знаю пока, – ответила Кася севшим голосом. – Не спрашивай, Демьян, про будущее, мне бы с настоящим как-то разобраться.

– Вот ты важная стала! – протянул Демьян разочарованно, а Кася подумала, что не важная, нет – грустная! – Ладно, бес с тобой, хозяйка, пойду поищу нашего колдуна. А то… – он задумался на миг. – Был бы человеком, сказал бы, что душа не на месте. Но нет у меня души, а не по себе как-то.

И он ушел, ускользнул через сени, оставив Касю одну с пирогами, домовым и ломотой в костях: то ли злой и глупый порыв мостки очистить ото льда сказался и Касю снова охватил болезненный жар, то ли болезнь никуда и не уходила, спряталась только и вылезла снова, стоило колдовским снадобьям ослабнуть. В горле першило, голова стала совсем тяжелая и очень хотелось спать.

Кася забралась на полати, легла, сунув руку под постель – там она спрятала нож. Тот лежал, острый, тонкий, прохладный, как речная глубина. Она вчера оттерла его от щучьей крови, залюбовалась: лезвие было что зеркало, каждый лучик света ловило, все отражения. Костяная рукоятка была обвита проволокой, чтобы крепче держалась. Простой с виду нож, а кажется красивым таким.

Мысли в голове плыли медленно, едва трепыхались, как засыпающие рыбины в садке.

Домовой мягко прыгнул откуда-то сверху, с потолочных перекладин, и приземлился у Каси в ногах. Прошел вперед, ткнулся носом под руку: дай, мол, девица, тоже на твою тайну гляну.

Но Кася ножик спрятала.

– Хитра девка, – проворчал домовой, становясь из кота старичком и прячась в темном углу. – Но и похитрее тебя есть. Ты смотри, навредишь хозяину – я тебя так прокляну, что и черт твой не поможет!

– Не наврежу! – ответила Кася, вздрогнув от несправедливой обиды.

– Вредить по-всякому можно, – сказал домовой из тени. – Можно ножом пырнуть, а можно… А можно под руку злое сказать, толкнуть случайно – и пропал человек. Можно подлость сделать, того не желая, да так, что обернется она…

– Бедой, – сказала Кася. – Знаю, соседушка, знаю…

Домовой осекся, завозился обиженно, не понравилось, видать, что девка-гостья его перебила, и исчез куда-то. Пусто стало в избе, тихо очень, не по-хорошему тихо, даже ветер не выл как будто бы. Словно замерло вокруг все и ждало. И лучина на светце погасла, сумрачно стало – только масляная лампадка горела в уголке и из печи прорывался мягкий огненный свет.

Кася села, обхватив колени руками. Сухие травы мазнули ее по голове, запахло чабрецом и полынью, ромашкой и липой. Кася протянула руку, схватила листик, растерла между пальцами – полынь.

Ветер снова завыл, прорвавшись сквозь завесу тишины, ударил в стены. Что-то будто скатилось по крыше, упало в снег с мягким шелестом. Кася вздрогнула и прислушалась. Может, мерещилось ей, может – и правда кто-то был там, снаружи. Ходил вокруг избы, бился, шелестел снежной крошкой, прыгал по крыше.

Кася сорвала еще одну полынную веточку и приладила булавкой к вороту своей безрукавки. Стоило бы проверить дверь, подпереть чем, но не хотелось спускаться, сил не было. Кася пригрелась, свернулась уютно, тяжелая голова вся туманом заволоклась, тело теплом наполнилось, разум в сон укутался. Кася задремала.

Снаружи хлопнуло, стукнуло, завыло. Кася вжалась в свою лежанку, зажмурилась, одеяло на голову натянула. Подумала сквозь дрему: просто ветер гуляет, в ставни бьет.

– Кася… – позвали ее. – Кася, гость пришел! Встречай!

Кася подскочила, сон как рукой сняло.

Ей показалось, что сквозь привычные запахи избы пробились ладан и воск.

В доме погасли все огни, кроме печного, но и тот будто притих, спрятался, уполз куда-то в угли. На стенах узоры расцвели, засияли серебром, заискрились, как снег под луною. Избу потряхивало, и Касю потряхивало, и домовой из угла шипел громко.

Дверь распахнулась, ударилась о стену, снесла что-то на пути.

Из тьмы, дышащей морозом, из снежных вихрей, залетевших в дом, из холодного пара, похожего на дыхание зимы, выползла черная, страшная тень. Она стелилась по полу, ломанно ползла, скулила, стонала, рычала и хрустела чем-то. Она дергалась, ворчала, переворачивалась, то поднималась – то падала, будто шатало ее, будто не знала эта тень, как ей ходить: на двух ли ногах, на четырех ли лапах, или вообще ползком тащиться по земле?

Кася сжалась еще сильнее, нащупала ножик, но от страха рука стала холодной и скользкой, непослушной, слабой.

Кася зажмурилась, прошептала:

– Сон, это сон!

Но не проснулась, потому что сном это не было.

Тень заползла вся, свернулась на половичке, тихо завыла – у-у-у-у, у-у-у-у! – как ребенок, оставленный в темноте. Кася боялась пошевелиться, сидела ни жива, ни мертва от страха, отвращения и жалости. Она была одна с этим поломанным, страшным, больным созданием. Домовой прятался, Демьян Тонду искал.

Кася спустилась на дрожащих ногах, подошла ближе, доронулась.

Она поняла, кто перед ней.

Под рукой было теплое, живое, гладкое – как человек, только горячее – что печная заслонка. Оно пылало этим жаром, страшным жаром, оно было влажным от пота, оно пахло грязной мокрой шерстью, кислой гнилостной болезнью и свежей кровью, и могилой, и раскопанной землей, в которой тлели чьи-то останки.

Оно тыкалось в Касину ладонь то человеческим лбом, то звериным носом, то щекой к ней льнуло – то клыками царапало. Оно забралось на колени к Касе, положило тяжелую голову – и зарыдало горько-горько, сжалось все, съежилось, свернулось клубком: длинные ноги, руки, лапы, шея тонкая, позвонки ломкие, шерсть густая, кожа горячая.

– Ольга-Заступница, – прошептала Кася. – Спаси меня и сохрани!

Волчок поднял голову, привстал на руках – на лапах! – положил тяжелую башку Касе на плечо, жарко дыханием опалил.

– По… По… По… мо…

Слова его не слушались – то ли рык раздавался, то ли человечья речь, сдавленная болью.

Но Кася поняла – он о помощи просил. За помощью пришел.

– Помоги мне, колдун, – сказал тот, кто был не человеком и не зверем. – Прошу, помоги мне! А то сожру!

Выдохнул слова и будто все силы на то ушли – от того и упал, уронив Касю, а потом в избу вихрем влетел Тонда, весь в снегу, холодный, страшный и живой.

* * *

Он велел ей согреть воды и зажечь огонь – больше огня, вытащить из ларца восковые свечи. Кася послушно бросилась исполнять, а Тонда лавку выдвинул, перетащил на нее темную, страшную тушу – живого ли? – Волчка.

Вот если смотреть на него краем глаза, пока хлопочешь, то видишь вытянутые лапы, покрытые человеческой кожей, и страшную пасть на красивом мужском лице, и выгнутые какие-то коленки, и звериный хребет. А как отвлечешься от дела, как свечой себе подсветишь, чтобы получше – и прямо! – рассмотреть, что там лежит на широкой лавке, вокруг чего Тонда крутится, как курица вокруг цыплят, так сразу расплывается все, идет изменчивым маревом, глаза застилает мороком.

Кася вздохнула.

– Катаржина! – Тонда впервые за все время на нее рявкнул. – О чем думаешь, девица?!

– Ни о чем! – отмахнулась Кася.

– Тогда тащи сюда мой мешок из сеней! Быстрее! – добавил он.

Одежда, заметенная снегом, валялась у входа. Колдун сбросил ее, торопливо, даже не подумал повесить на крючки, вбитые в стену, а Кася вот походя повесила. Она нырнула в сени со свечой, нашла мешок, схватила.

– А где Демьян? – спросила она.

– Снаружи, – ответил Тонда, копаясь в своем мешке. – Не пускай его. Так… Посвети мне!

Он достал из мешка ларчик, деревянный, резной, с серебряными накладками. Открыл – и Кася чуть не ахнула, такие там были сокровища! Иглы! Разные! Тонкие, длинные – и покороче, и гнутые, и толстые, как портновское шило! Ножнички швейные! Катушки шелковых нитей! Матушка Касина такому подарку была бы рада, как драгоценному ожерелью!