Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 34 страниц)

– Это вы нас извините, панна… А что это у вас с лицом?

Панна пискнула что-то про то, что извиняет, а Кася уже тянула ее дальше, к избе, где их ждали. Не хватало еще, чтобы ее шутка раньше времени обнаружилась.

В избе давно уже все собрались, вкусно пахло и шли веселые разговоры. Пока были только девушки: расселись по лавкам, кто с прялками, кто с шитьем, кто просто так, смеялись, перешептывались. Хозяйка, вдова Мартинка, та самая, с вкусным хворостом, ходила довольная. Ей, небось, говорливое девичье общество, сплетни и песни, угощение и деньги, которые заплатят за этот вечер, душу грели.

Горели лампадки и лучины, от печи шло тепло, полумрак поедал краски, не разберешь черты лица, пока не окажешься рядом. Агнеши не было, но Василинка вскочила, стоило Касе с Аникой-Вельгеминой зайти.

– Шубу сюда вот кладите, панна Аника, – защебетала она, помогая той раздеться. – И платок снимайте, тут жарко, вспреете.

Кася раздевалась сама. И правда, жарко в избе. После мороза-то хорошо, быстрее согреются, но потом можно и вспотеть.

Василинке, видать, не до того было, чтобы лицо гостьи рассматривать. Она схватила Анику-Вельгельмину под руку, оттерла от нее Касю, и потащила туда, где девушки сидели у стола и что-то рассматривали. Нашла себе подружку, конечно! В этом вся Василинка – дружит с теми, с кем выгодно. Потому Кася ее и не любила, а Мила так вообще – глаза однажды чуть не выцарапала. Терпела, только потому что Агнеша Василинку жалела.

– Там Еленка книжицу принесла. С картинками. Смешная очень! – тараторила Василинка.

Кася поставила корзину на стол.

– Я еды принесла, – шепнула она хозяйке.

Та кивнула:

– Ставь сюда.

– Ох, панна Аника, а что у вас с бровями? – голос Василинки задрожал от удивления.

Аника-Вельгемина что-то ответила, Кася еле услышала. Сказала вроде, что так красивее.

– Ах, красивее? – спросила другая девушка с ехидством. – Это у вас так принято, панна Аника?

– Да хорошо ей, вы чего! – встряла третья – и тоже ехидно так, с подковыркой. – Сразу видно, что брови есть!

Кася скромно потупила взгляд и, когда пришла Агнеша, села к ней поближе.

Ждала ли она Богдана? Кася не знала. Наверное, хотелось, чтобы он пришел – и увидел Анику-Вельгемину с черными бровями, растерянную и от того опять высокомерную, а рядом – красивую веселую Касеньку. Но Богдан не пришел – и хорошо, потому что Аника-Вельгемина пела, а потом пела еще, на разных языках, и рассказывала девушкам, о чем эти песни, а девушки слушали – и забыли уже про дурацкие брови. Когда черная краска, размокнув от пота, потекла вниз по лицу благородной панны, уродуя его грязными разводами, одна из тех, кто ехидничал, протянула Анике-Вельгемине влажную тряпицу.

– Вот, Миночка, возьми, соловушка. Или, может, пойдем, помогу умыться?

И Кася, сама того не ожидая, расплакалась.

* * *

Веселая неделя Масленицы пролетела быстро, глазом не успели моргнуть. Спалили чучела Царя и Царицы, снежная крепость, битву за которую Кася так и не посмотрела, осталась стоять, полуразрушенная. Скоро начнет припекать солнышко – и растают башенки, заледенелые стены, стекут грязной водицей вниз с холма.

Начинался Великий пост, а с ним начиналась весна.

Это было строгое время, время созерцания и тишины. Кася по-своему любила его. Не так, конечно, как любила веселые морозные святки, или жаркие дни середины лета, или раннюю осень, когда еще тепло, но мир вокруг ярок и щедр. Великий пост начинался с последних морозов, с обманчиво-теплого солнца, с простора и пустоты.

Он начинался с ночной службы, на которую Кася пошла, кутаясь в алый платок, и в которую простояла в уголке, пытаясь найти в своем сердце покаяние.

Она слушала пение хора, а думала только о том, как пела Аника-Вельгемина. Она стояла со свечой, а думала только о том, как Анике-Вельгемине помогли умыться и свели все в шутку. И Аника-Вельгемина не сказала ничего, не нажаловалась ни девушкам, ни нянькам своим, ни Касиной матушке.

Внутри Каси совестливость, подпитанная словами священника о прощении и покаянии, грызлась со злостью и обидой.

Вот она, битва тьмы и света за человеческую душу, подумала Кася, и когда отец Павел призвал покаяться тех, кто обманывал и лгал, кто желал зла ближнему своему, она осенила себя святым знамением, поклонилась и подхватила слова молитвы.

Легче не стало, Кася снова беспокойно спала, даже проснулась вся в слезах от видения, которое не помнила. Мила тормошила ее, обнимала, спрашивала:

– Касенька, ну ты чего? Ты чего плачешь, родная?

И Кася рассказала сестрам все.

От этого будто тяжелый камень с души слетел. Ни Мила, ни Маржана слова плохого ей не сказали, только посмеялись над неудавшейся шуткой.

Мила сказала, что тоже так сделала бы, если бы ей навязали вредную, высокомерную подругу.

Маржана покачала головой.

– Я бы отцу рассказала, Кася, – сказала она тихо. – Он сильно ругать не будет, но пусть лучше знает. И тебе легче станет. Раз плачешь в ночи, значит, совесть заела…

– Да я не потому плачу! – возмутилась Кася.

– А почему?

Кася открыла рот, чтобы сказать, почему, но слов не нашла. Со всех сторон получалось, что она Анике-Вельгемине позавидовала и от того решила выставить ее дурнушкой глупенькой. Не делала же гостья Касе ничего плохого? Ну, понукала немного, ну, как избалованный ребенок себя вела, это да, Богдану улыбалась – но Кася и сама бы парню улыбнулась, если бы тот по-доброму ей помог или сделал что-хорошее.

Утром она долго не решалась пойти к отцу, собиралась, платок трижды перевязывала. Ясна даже ворчать начала и встала, чтобы помочь хозяйской дочке одеться, раз у та вдруг впала в младенческую беспомощность.

– Панна твоя вчера уехали, – сказала она, отряхивая на Касе платье. – Даже попрощаться не зашли.

– Может, случилось что?

– Может, и случилось! Да разве то повод на гостеприимство грубостью отвечать? Ты всю неделю с ней за ручку ходила, как с малой деткой, а мы тут этих сторожевых сук старых привечали и чаем поили. Ох, да бог им судья, Касенька, иди, куда собиралась.

– Я к батюшке! – крикнула Кася уже от порога.

В лавку то есть.

Раньше Томаш над лавкой жил, до женитьбы еще, как прочие торговцы. В Торжке многие так живут: внизу лавка ли, мастерская, а наверху – квартера, жилое, то есть. Но в Старореченске тесноту не любят, теснота для бедноты, потому Томаш, прежде, чем жениться, построил себе большой деревянный терем-дом. Как положено: со двором, амбарами, загоном для скота, теплый, просторный, на большую семью. В это дом ходили гости, друзья Томаша заглядывали и товарищи его по делам, просители, городской голова – тоже. А над лавкой Томаш хранил товары и бумаги, там иногда принимал тех, кого в дом, к семье, вести не хотел. И там же встречал работников.

Когда ссорился с Софьей, а такое случалось, пусть и редко – туда уходил спать.

Кася знала, что отец может быть и не один, готовилась ждать – поднялась по лестнице и села на лавку перед дверью. За дверью переговаривались, слов не различишь, но отцовский голос Кася узнала.

Внизу, в лавке, смеялись, хлопала то и дело входная дверь, впуская с улицы прохладу и запахи погожего дня. Сегодня потеплело, Кася пока шла – под ногами хлюпало даже, с крыш капель звонкая полилась.

Кася поправила платок и ослабила ворот – жарко сидеть.

У отца за дверью завозились, послышались шаги, стук, смех, дверь отворилась – и Кася увидела Богдана, веселого очень, сияющего почти.

– Ох, панна Катаржина! – радостно, с лукавой улыбкой сказал он и поклонился. – К батюшке пришли?

– Да, – выдохнула Кася, чувствуя, как ноги слабеют. – К батюшке.

– А я вот тоже к вашему батюшке, – Богдан рассмеялся. – Работничком устроился.

Они стояли, глядя друг на друга, пока Томаш сам не крикнул, мол, Кася, заходи. Стояли и молчали почему-то, и Касе казалось, что она сейчас снова расплачется от чего-то, что в груди вспыхнуло вдруг и разлилось по телу странной, тянущей тоской.

– Проходи, Кася, – Богдан подвинулся в сторону, пропуская ее.

Недостаточно далеко – Кася едва протиснулась, прошла близко-близко, плечом по его груди мазнула. А Богдан взял – и шепнул на ухо:

– Увидимся еще!

Глава четвертая: Русалка

Беру с берега песку, забываю всю тоску

I

Один парень на скрипке так хорошо играл, что повадилась ходить за ним русалка. Ходит и ходит, зла не делает, в ладоши хлопает, с другими девушками танцует. Сама – ну, девчонка как девчонка, только бледная очень и не смеется. А кто рядом с ней в хороводе стоял, те говорили, что руки у нее холодные, как у лягушки. Все лето ходила, а как листья попадали, пришла пора ей под воду. Тут и парень загрустил. Так загрустил, что скрипка расстроилась и жилы на ней разом все лопнули.

Прожил он осень в тоске, ходил к реке заполночь, на живых девиц даже не смотрел – говорил, смеются громко, невыносимо. А как пришла зима и река льдом покрылась, так он под лед и ушел, только шапка на берегу осталась лежать.

Отзвенела капель, отгремели поздние злые заморозки, исчез последний снег – долго он лежал по овражкам, ноздреватый, серый от грязи. С хрустом сошел лед, уплыл вниз по реке, а за ним прошел другой лед, ломаный, от которого вода казалась почти черной. Это растаяло море-озеро, лежащее к северо-западу от Старореченска. Прогрелась земля, напиталась весенними водами, зазеленели на ней стебли молодой травы. Потянулись из-под прелых листьев первоцветы, зашумели деревья, набухли на них почки, показались клейкие листики. Все, что было вот еще недавно таким пустым, таким прозрачным, хрупким, как ледок на лужах, как голый мокрый подлесок, все вдруг зацвело, запело, ожило, зашевелилось.

Маржана всю весну просидела за рукоделием, готовила себе приданое. Вышивала убор для иконки Святой Катерины, которую в руках понесет и увезет с собой в мужнин дом. Украшала платье, подбирала к нему ленты и бусины.

Василинка, узнав об этом, покривила губы и поудивлялась громко:

– Разве ж не может Томаш платье для старшей своей из Торжка привезти? Там мастерицы, говорят, хороши, волшебство творят!

Мила смерила ее недобрым взглядом, но промолчала от греха.

– Так Маржана сама хороша в рукоделии, – ответила Агнеша. – Иных мастериц перещеголяет. Что удивительного в том, что она сама хочет наряд себе справить?

Это было после Пасхи, мир тогда только-только начал робко зеленеть.

А сейчас, когда Кася с Агнешей шли к березовой роще, зелени было так много, что сердце сжималось. Трава рвалась ввысь, сочная, яркая, желтые звездочки цветов сияли в ней, шумела густая, недавно проклюнувшаяся листва. Деревья казались пушистыми, похожими на деток, которым по малолетству еще не стригли кудрей и не собирали их в косу или под платок.

Лениво текла здесь Лешачиха, кривая тихая река, высыхающая в жаркий год до ручья. Берега ее были высокими, заросли ольхой, осинками и шиповником, густым подлеском, пускающим в воду корни. Там, где Лешачиха выбиралась к пологим холмам и текла через поля, вдоль нее стояли стройные высокие березы.

Земля под ногами проседала, пахло влагой и зеленью. День клонился уже к вечеру, солнце золотило мир, безмятежно плыли по небу облачка. Было так тихо, что можно было услышать, как шелестят на ветру высокие травы, будто шепчутся между собой.

Кася шла за Агнешей и старалась не отставать.

Три дня назад они ходили сюда вчетвером, заплетали березовые веточки в косы и венки, Мила еще и ленту свою в них вплела, вон, синеет среди зеленых листьев и белых стволов. А потом что-то раскололось: Мила с Агнешей поспорили, вспылили по пустяку – и перестали разговаривать.

Кася пыталась их примирить, уговаривала, но без толку, сама от сестры получила – злые слова, сказанные в сердцах, все еще ранили чуть ли не до слез.

– Оставь их, – сказала Маржана, а мать кивнула:

– Как поссорились – так и помирятся, в первый раз, что ли, молчат друг на друга?

Вот так, казалось Касе, в первый. Чтобы наутро не помирились – в первый. И чтобы Мила заплаканная ходила – тоже в первый.

Кася смотрела на березовый веночек, который сама заплетала, держала в руках упругие темные ветки, на которых распустились нежные листья – ни один не завял! – вдыхала свежий вечерний воздух и думала о том, что ждет ее впереди что-то доброе, а радости от того на сердце – нет.

Венок Милы тоже не завял, не расплелся, так и висел кругом из гибких ветвей. И лента, повязанная рядом, казалась новехонькой.

Небо зарумянилось закатом, над лесом поднялся месяц, тусклый еще, похожий на серую косточку. Сумерки сгустились, и идущая от реки прохлада пробралась под платье.

– Пойдем уже домой, – сказала Кася Агнеше.

Та не отозвалась.

В полумраке белые березовые стволы и Агнешина рубаха почти светились.

– Ну ты чего? – спросила Кася, подходя ближе. – Оглохла, что ли?

Агнеша обернулась и шикнула на нее.

– Тихо! Не слышишь разве?

Кася прислушалась.

Шумел ветер, мягко ворковала река, шелестели березы вокруг, в воде что-то плескалось – рыба, наверное, но ни пения лягушек, ни утиного кряканья, ни даже кукушки не было слышно. Тихое такое, нежное предвечерье. Кася вслушивалась в эту тишину, потому что Агнеша стояла рядом, напряженная, как оттянутая в сторону ветка.

– Поет…

И правда – где-то вдалеке послышалась будто бы песня, тихая, печальная такая. Слов было не разобрать, но девичий голос то приближался, то удалялся, как ветер его сносил в сторону.

Агнеша схватила Касю за руку, сжала запястье так крепко, что больно стало. Она смотрела вперед, закусывая губы, выискивая того, кто ходил за рекой в этот сумеречный час, и казалась то ли напуганной, то ли просто встревоженной.

– Агнеша, – сказала Кася ласково. – Пойдем.

Ей самой стало тревожно. И потому что сумерки все густели. И потому что голос этот за рекой так и манил за собой – прислушайся, подойди ближе, может, разберешь, о чем песня! И потому что поднимался над полями туман, полз вдоль берега, и месяц в небе стал ярче, блестел серебром.

И потому что Агнеша, бойкая Агнеша, которая была Касе как еще одна старшая сестра, стояла вот так, держалась за Касину руку, а рядом с ними свисала грустно березовая ветка с высохшими, пожухлыми, мертвыми листьями.

Иссохся Агнешин венок, расплелся и облетел. Плохая примета.

– Агнеша, – сказала Кася еще раз, и та, наконец, обернулась.

В сумерках не было видно ни покрасневшего носа, ни мокрых от слез щек, но Кася поняла, что подруга плачет.

– Ох…

Она обняла Агнешу, не зная, что сказать, и почувствовала, как сквозь ткань на плечо льются горячие слезы.

Вот Маржана бы нашла слова, может быть, злые и острые, такие, которые все по местам тут же ставят, возвращают тебя к самому себе. Спросила бы строго, мол, неужели веришь в эти глупости, взрослая девка? А Мила бы пошутила, осмеяла бы глупое гадание, от которого никакого толка, одно расстройство. Было бы от того легко на душе.

А Кася стояла, как язык проглотила, и только гладила Агнешу по голове. Поди скажи, что глупости это, когда сама зимой гадала – и выбила себе жениха, а жених тот привязался и ходит за ней, к Томашу вон устроился помощником, глаза мозолит, улыбается, и у самой Каси сердце замирает и хочется в ответ улыбнуться? Глупости – не глупости, а вон, считай, сбылось. И покривишь сердцем, если сейчас скажешь, что чепуха все это.

– Ничего, ничего, – сказала Агнеша таким голосом, будто пыталась слезы свои проглотить и больше никогда-никогда не плакать. И повторила то, о чем Кася думала, будто бы мысль услышала: – Глупости все это.

Кася согласилась. Ворот рубахи, намокший от слез, холодил кожу.

– Давай посидим тут, – сказала она. – Послушаем, кто там поет.

– Так то русалка, – сказала Агнеша и вытерла ладонью слезы со щек. – Им сейчас самое время гулять.

– Русалка? – переспросила Кася.

Она удивилась, правда, не самой русалке, а тому, как легко Агнеша это сказала: смотри, мол, за рекой ходит нечисть, поет грустно, на глаза не показывается.

– Ты что же, не знаешь? – Агнеша оживилась, и теперь в ее голосе звучала хитринка. Та, с которой она подбивала подруг на шалости. – Лет семь уже тут бродит.

Семь лет назад Кася была маленькой девочкой, а бабушка Богуслава – уже старухой, но крепкой и еще не слепой. Кася любила сидеть рядом с ней на лавке и про русалок тоже слышала. Про девушек, утопившихся от несчастной любви или от большого горя, от страха, что остались они одни на целом свете, от беды, которую сердце не смогло вынести. И о тех, которых мать прокляла – выставила за дверь, сказала: “чтоб черти тебя забрали!” – и черти забрали. О детоубийцах еще и о прочих грешницах. Что просыпаются они все в начале лета и ходят между людьми, сами людьми прикидываются, а как посмотришь на них искоса – так волосы все в тине и у некоторых спины нет.

Но лучше не смотреть, чтобы они не поняли и не обозлились. Нежить, говорила бабушка Богуслава, бывает, к людям тянется не со зла, а потому что холодно им там, одиноко. Вот и выходят русалки с живыми девушками танцевать, рядом с ними сами живыми себя чувствуют.

И от того, что одиноко им в этом посмертии, от того, что не отжили они свое, не нагулялись, не наплясались, любили русалки и музыку, и наряды иногда воровали. Могли еще выпросить бусы или ленту – попробуй не подари! Тогда, пугала бабушка, злопамятная нежить заведет тебя в темноте в топкое болото или утянет на дно, когда будешь купаться.

Рассказы бабушки были страшными, рассказ Агнеши – грустным каким-то: не про русалку, а про несчастную любовь она рассказывала.

Трава уже вымокла вечерней росой и темно стало – а Агнеша все болтала, и болтала, и держала Касю за руку, и пальцы у нее были холоднючие, будто бы сама Агнеша стала русалкой. Мертвечихой то есть, утопленницей. Как та, которая за рекой пела.

– И вот она поехала в Торжок, а там ее любимый, вернулся из похода и женился на богатой купчихе. И стало ей так горько от того, что она ему отдала и сердце свое, и душу, и невинность, что прыгнула она в воду там, где они встречались тайно, и утонула. Матушка ее вернуть пыталась, но не удержала – и сама умерла. Ты знала, наверное. Тетушка Верна была такая. Добрая очень.

Кася кивнула, хотя в темноте не видно было кивка, а она сама такую тетушку не помнила. Горюющую старую вдову, у которой одна дочь осталась – и та утонула однажды летом, не потому что хотела – а потому что неосторожно решила ночью в омут полезть, – вот ее помнила, но кое-как. Вроде как вдова та и правда умерла, тихо, как жила, и в ее домик въехала новая семья. Чужаки, как Петра или Оксана с Яном.

– Если бы меня любимый так предал, я бы не стала топиться, – вздохнула Агнеша. – Но плакала бы очень.

– А я бы стала нечистью и ходила бы к нему по ночам.

– Кася!

– Что? – Кася фыркнула. – Нет, я бы никого так не полюбила, чтобы из-за него так убиваться.

Агнеша снова вздохнула, тяжело. Плакать, что ли, опять надумала?

– Вот полюбишь, Кася, тогда и поймешь, – сказала она срывающимся голосом.

– Ты на любимого загадала, что ли? – поняла вдруг Кася. – Ох, Агнеша…

Про любовь свою Агнеша ничего не говорила, но, может, не говорила Касе, а Мила знала все? Потому и поссорились, что парня не поделили? Или Агнеша Миле доверилась, а та, по привычке своей, растрепала кому не следует?

– Агнеша… Агнешенька! – Кася обняла подругу за плечи. – Слушай. Может, можно как-то откупиться от этого гадания? Ну, ленточку там повязать, попросить, чтобы плохого не случилось?

– Что ты такое говоришь! – Агнеша почти зашипела на нее. – Так нельзя делать! Только хуже будет! – А потом смягчилась: – А вдруг правда? Оставлю бусы, все равно старые, пусть русалка играет, а мне удача будет!

Агнеша пошарила руками по шее и ойкнула:

– Вот я растяпа… – пробормотала она. – Торопилась с тобой сегодня и бусики забыла.

– Не беда! – Кася потянулась к своему вороту. – Оставим мои. Русалке, наверное, разницы никакой? Я как бы за тебя отдам.

Не то чтобы она в русалку поверила, нет. А вот чтобы Агнеша больше не плакала —

этого хотелось. Может, думала Кася, смягчится она и на обратном пути все расскажет, и про любовь, и про ссору с Милой.

Бусы были дешевые, но любимые, Томаш привез их Касе, когда той исполнилось двенадцать – едва ли не первое ее взрослое украшение, от того дорогое сердцу. Красные камешки, маленькие, не бусины – а крошка, оставшаяся, пока делали что-то большое, были нанизаны на прочную нитку. Раньше Кася могла обернуть их вокруг шеи трижды, сейчас – только два раза.

– Вот, держи, – она сложила прохладные бусы в ладонь Агнеши. Острые краешки покалывали кожу. – Оставь своей русалке – и пойдем!

* * *

Летние дни становились длиннее и жарче. Пошли грозы, что ни день – то грохотало вдалеке, на краю неба собирались темные тучи, доходили до Старореченска – и становилось посреди дня темно, как в сумерках. Ясна во время грозы сидела на лавке, испуганная, как дитя, и молилась, осеняя себя святым знамением.

Кася гроз не боялась, хотя знала, что молния может попасть в человека и убить его сразу. Отец рассказывал о таком: он видел мужика, который после молнии выжил, но небесный огонь оставил на его теле странный, жуткий даже след, переплетение красноватых линий, похожих на корни, проросшие под кожей.

Было дело – загулялась Кася, заговорилась с Богданом у реки. Богдан вызвался провожать ее до дома, а провожания такие – разговоришься и не заметишь, как свернешь не на ту улицу, а потом еще не на ту улицу, а потом вообще выйдешь куда-нибудь не туда, просто посмотреть, как течет красавица-река. На кувшинки полюбуешься, свежестью надышишься, не наговоришься – и вот вы уже бежите под дождем до дома. А капли падают – крупные, лупят по плечам, по макушке больно попадают, кажется даже, что не дождь это, а градины.

Софья посмотрела на Касю, веселую, вымокшую до нитки. Посмотрела на Богдана, такого же мокрого, тоже веселого, покачала головой и отправила дочь переодеваться, а Богдану велела у печи посидеть, просохнуть, как следует, и только потом домой идти.

* * *

Вечером Софья позвала Касю к себе. Ставни были открыты, кружевная занавесь покачивалась на ветру. С улицы тянуло свежестью после грозы, летними запахами и слышно было, как в садике у дома заливаются соловьи. Вечерняя заря растеклась на половину неба алыми отсветами, огнем горели облака – середина лета.

Матушка сидела у зеркала, расчесывала волосы. В горнице пахло маслом, которым она брызнула на щетку – травяной, горьковатый запах. От него волосы гуще росли, были крепкими, но пользовалась им Софья только летом, чтобы по холоду не мыть голову слишком часто. Среди темных прядей поблескивали тонкие-тонкие нити седины. В полумраке их было бы не разглядеть, если бы не серебристый отблеск.

Кася поставила свечу на стол.

– Матушка?

– Садись, Катаржина, – велела Софья.

Она отложила щетку в сторону и стала заплетать косы, обернула их вокруг головы, заткнула концы друг за друга и повязала сверху платок. И только потом обернулась к дочери.

На плечах Софьи была легкая накидка.

– Катаржина, – сказала матушка. – Давно ли вы с Богданом вот так гуляете?

– Мы не гуляем! – Кася почувствовала, как краснеет, и замотала головой. – Мы случайно встретились.

Софья отстранилась. Казалось, она смотрит на Касю чуточку сверху, как бы с прищуром, будто изучает ее, проверяет своим острым мудрым взором, не врет ли младшая дочь.

Кася не врала. Вот совсем не врала, только чуточку душою кривила.

Они и правда не гуляли с Богданом – в том смысле, в котором обычно девицы с парнями начинают гулять. Не договаривались о встречах, не обещали друг другу ничего, и тем более не обнимались за амбарами и под мостом.

Только вот Кася не раз думала, что Богдан как-то удачно оказывался рядом с ней, когда она шла от подруг, или от отцовских работников, или из храма, от бабушки или откуда-то еще. Кого-то другого это напугало бы, да и будь на месте Богдана кто-то другой, Кася бы разозлилась, засомневалась, забеспокоилась и рассказала бы все отцу или Агнешиному братцу. Но с Богданом было иначе. Кася ждала этих встреч, грустила, когда их не случалось или когда они длились меньше, чем обычно.

Не влюбилась ли она?

Нет, глупости! Если любовь – это топиться из-за кого-то, то это Касе не нужно!

– Случайно? – переспросила Софья. – И часто ли вы вот так случайно встречаетесь?

Кася отвела взгляд, выхватила алую полосу за окном.

– Часто, – призналась она и тут же спохватилась: – Но ведь Богдан работает на батюшку! Это же просто так получается, что нам где-то по пути или мы тут в саду встречаемся, когда он отдыхает…

Софья молча ее выслушала и покачала головой.

– Куда ты сегодня ходила?

– К Агнеше, – ответила Кася – это и правда было так. – Мы с Милой вместе ходили.

– Ходили с Милой, а вернулась ты с Богданом?

– Мила осталась.

Сестра и правда осталась в гостях у подруги до самого вечера. Как только они помирились, Милу от Агнеши было не выманить ничем.

– А Богдана по дороге встретила?

– У самых Агнешиных ворот.

Там, где он сапогом по лбу получил.

Врать матушке было совершенно невозможно: если слышалась ей ложь, то Софья смотрела так, что Кася краснела, бледнела, чувствовала, как сохнет во рту, и сама себя выдавала.

– И он, конечно, предложил проводить. А когда?

– Так после обеда!

Софья тяжело вздохнула.

– От Агнеши до нас, Кася, идти быстрее, чем вы шли. И грозу было видно.

– Мы на реку смотрели!

– И что, красивая река перед грозой? – Софья усмехнулась.

– Очень!

– Но Богдан краше?

Кася почувствовала, как губы сами собой растягиваются в улыбке, а на глазах отчего-то выступают слезы.

Матушка села рядом и обняла ее.

– Ох, Касенька, что с тобой делать?

Кася промолчала, глядя на свечу. В низеньком латунном подсвечнике уже скопилось восковое озерцо.

– Я знаю, что он мне не пара, – она повернула голову и посмотрела матушке в лицо. – И не позволяю ничего такого, и ничего не обещаю. Он сам за мной ходит, а я…

– А ты разрешаешь за собой ходить, – Софья сощурилась. – Приятно, когда тобой увлечены, Кася, а когда ухаживают красиво – еще приятнее.

– Мне Богдан ничего не дарил, – выпалила Кася, испугавшись, что матушка еще и в этом ее подозревает. – Так, один раз цветочков набрал, но я и сама их набрать могу на лугу. И угощал сладостями разок, но это же не считается?

Агнешин старший брат, Глебушка, на пасху им всем троим подарил серебряные подвески, маленькие, но красивые, настоящие крошечные иконки. Вот если бы Богдан что-то такое подарил, Кася бы не приняла. Такое от жениха принимают или от того, кто сам тебе – как брат, как часть семьи.

Софья снова вздохнула.

– Нет, Кася, не считается. Богдан… – она помолчала немного. Кася видела, как матушкины губы шевелятся, будто бы она что-то говорит сама для себя. – Богдан толковый парень. Работящий и с головой на плечах. Томаш им доволен, но… – она снова замолчала. Думала о чем-то, что не хотела говорить. – Ты бы за него замуж пошла, если бы позвал?

Кася оторопела.

Нет, она знала, что рано или поздно отец сговорится о ее замужестве. И знала, что сговор этот он сделает, слушая саму Касю – за неприятного не отдаст, позволит, как Маржанке, к жениху присмотреться. Но у Каси даже на примете никого не было, не думала она о том никогда. Вот только Богдан появился – и глаза его зеленущие. Но замуж за него?

– Не знаю, – честно сказала она. – А вы бы отдали?

– Нет, – коротко ответила Софья. – Ты не пара ему, Катаржина, и сама это отлично знаешь.

– Значит, не пошла бы, – Кася пожала плечами, хотя казалось ей, что в животе что-то холодное зашевелилось.

И руки дрожали.

– Что, совсем-совсем не пошла бы? – хитро переспросила матушка. – А если бы колечко красивое подарил? И смотрел бы ласково?

– А толку в тех колечках и в глазах зеленых? Ходит за мной – пусть ходит, подойдет ближе – так я знаю, как и чем огреть, чтобы ходилку отбило, – Кася сама удивилась, как это вырвалось.

Может, хотелось ей, чтобы матушка услышала это? Чтобы поняла, что Кася – не из тех девиц, которые трепет душевный ставят выше голоса разума и родительской мудрости? И русалка вспомнилась, дурная утопленница.

– Мне нравится Богдан, – сказала Кася тихо. – Но, матушка, не ты ли нас так воспитала, чтобы мы почитали бога, родителей и о себе не забывали, а остальным не позволяли впереди прочего становиться? Вот я и помню. И не дам глупому сердцу забыться.

– Вот думала я, что у меня Маржанка такая одна, – прошептала Софья, обнимая дочь. – А ты туда же, Катаржина. Выросла на чью-то погибель умной слишком. Бедный, бедный Богдан!

– Чего это он бедный? – спросила Кася, вдыхая горьковатый запах трав от матушкиных волос.

Свеча почти догорела, выплеснулась, растеклась восковая лужица на деревянном столе. И за окном заря стала тонкой-тонкой полоской.

– А вдруг сам влюбился? Прикипел к тебе сердцем, а ты вот такая вот. Не девка, а камень, ни разбить, ни сдвинуть. Пнешь – только ногу сломаешь. Намучается он с тобой, помяни мое слово.

– И пусть, – прошептала Кася в ответ. – Сам виноват.

И улыбнулась, вспомнив, как Богдан на нее смотрел сегодня.

II

Священник в храме, куда ходила Касина семья, был старым, ехидным и многое прихожанам прощал. На те же девичьи гадания он смотрел, как на игру. Только, говорил отец Павел, играя – думать надо, как бы не заиграться и не оказаться посмешищем.

– Что крестьянкам впрок, девицам вроде вас поперек горла встанет, – ворчал он и щурился хитро. – Но раз душа просит, а дурного в том, чего она просит, нет, не нужно душе отказывать. Бог нас для радости создал.

Отец Павел яро не выносил пьянства, лжи и картежничества. Доставалось от него и мужьям, решившим поколачивать домашних, и зарвавшимся сплетницам, и драчунам, и неразумным девкам.

Свой приход отец Павел знал хорошо, и правда – как любящий, пусть и строгий отец. Он смягчал нрав Богуславы, который с возрастом портился даже быстрее, чем зрение, он же крестил всех трех дочерей Томаша. Софья порой пила с отцом Павлом чай. Вера ее бабушки, матери ее матери, знатной южанки, приехавшей за мужем глубоко на север, требовала личной исповеди, и пусть Софья принадлежала другой вере, поговорить со священником по душам помогало ей.

В Старореченске было несколько церквей, а в Торжке и того больше. Когда умер старый Василий, бедняцкий поп, как говорила про него Богуслава, вместо него приехал отец Федор. Вот они с отцом Павлом не сошлись никак.

Отец Федор был молод, худ, как жердь, с жидкой темной бороденкой. Жена его, Санна, похожила на святую с иконы, такая же строгая, бледная, с постным лицом великомученицы. Ходила она в строгом платье, с покрытой темным платком головой, молчала и не улыбалась. Но те, кто ходил в храм у окраины, поговаривали, что во время служения Санна на всех смотрит из угла так, что глаза едва не светятся, как у духа нечистого. Грехи ищет, наверное, высматривает, кто неправильно молится, неправильно себя святым знамением осеняет.