Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 34 страниц)

Или, может, ей чудится этот запах?

– А вот, значит, и мертвец, про которого твой черт говорил, – прошептал Тонда так тихо, чтобы слышала его только Кася.

А у Каси дыхание перехватило, сердце в груди забилось так, что в горле отдавалось, и губы обожгло ужасом. Она стояла и смотрела, глаза от холода слезились, вода по щекам текла, с подбородка капала, а Кася даже вытереть ее не могла.

– Что же… что же делать-то? Что делать? – шептала она.

Казалось ей, что сейчас отец Илья укажет на нее своим длинным пальцем, скажет, мол, вот она – не убивица, но та, из-за которой человек этот умер, хватайте ее, отведите в лес – пусть жених забирает невесту.

Вроде было такое когда-то, что деву выдавали за лесного хозяина, давно, до того, как господь бог на землю пришел. А есть ли места, где бога не знают? Есть, должны быть – солнце-то не во все уголки заглянуть может, не везде его лучи проникают, так и бог…

– Катаржина, – дернул ее за рукав Тонда. – Кася, ты чего?

А вокруг шептались, и никто на Касю не смотрел. Все говорили о мертвеце, о замерзшем пьянице, уснувшем в сугробе, звали его как-то – не то Увар, не то Усман, не то по-другому, сетовали судьбу, про жену его говорили – и вроде не жалели, а радовались за нее, что сбросила с шеи бремя порченого замужества. И никто не показывал на Касю, никто ее не обвинял.

– Это Богдан? – шепотом спросила она. – Это он сделал?

– Может, – не стал отрицать колдун. – А, может, и правда замерз по пьяному делу. Или…

– Или что?

– Или кому другому попался. Думаешь, только упырь твой до человечьего тепла охочий? Ох, Кутжа, – он назвал ее выдуманным именем – вдруг услышит кто? – и улыбнулся слабо. – Много в мире охотников таких есть…

Вейко оказался рядом, Кася не заметила даже, как он подошел.

– Вот совпадение, да? – спросил он. – Может, он Каську и напугал?

Вейко был по-нелепому весел, будто выдавливал из себя эту веселость, натужную, неуклюжую. Он улыбался, глаза его бегали по сторонам, и за этим всем прятался страх – у страха тоже был запах, Кася его почуяла и знала откуда-то, что это он и есть.

Она моргнула, тряхнула головой.

Солнце скатилось почти к самой кромке леса. Золотой предзакатный свет начал затухать, сменяться сумерками, сизыми, как перо горлицы.

– Вы у нас останетесь, а, знахарь? – спросил Вейко.

Касе показалось, что они еще о чем-то говорили, но она не слышала, пропустила, думая о своем.

– Надо бы к себе, – ответил Тонда.

Он хмурился.

– Эх, на меня не надейся, – вздохнул Вейко с честным, искренним сожалением. – По темноте через твой лес не поеду. Может, все же у нас?

Тонда покачал головой.

– Придумаем что-нибудь. И это, Вейко, – он наклонился к мужику. – Ночью своих не выпускай.

– А что, правду говорят, что нечисть… – удивился Вейко.

– Брешут, – отрезал Тонда. – Но время такое, сам знаешь. Лучше дома посидеть, чем тени своей испугаться – и умереть от страха. Пойдем, Кутжа.

Он потянул Касю за рукав в сторону, подальше от толпы. Их исчезновения никто не заметил, кроме Вейко, даже отец Илья и тот – не обернулся. И хорошо, подумала Кася. А то сказал бы еще раз про то, что надо ее Богдану отдать.

Вот же! А еще священник! Таким славным показался в начале, и вот на тебе!

Она злилась, конечно, но злость эта мешалась в Касином сердце с чувством вины – и за ту, другую Касю, и за погибшего в сугробе, и за ряженого, который тоже мертв, наверное, и за бабушкиного пса… И много еще за кого, потому что, думала она, не только же здесь Богдан побывал. Не только Касимиру нашел.

А вот если поставить ее, Касю, напротив мертвеца-Богдана и спросить: сама к нему пойдешь или за себя другую девку отдашь? А если сестру свою отдать надо?

Ох, даже думать страшно!

Кася вздрогнула и подумала о другом. О том, что Демьян говорил: что если закопать Богдана по правилам, если приковать к сырой земле колдовством ли, деревянным колом, он все равно не упокоится до поры. Будут тьма и голод его мучить. Будет Богдан он лежать и маяться, когтями землю скрести.

Тошно, противно стало Касе. Касимиру-то они вылечили, расколдовали, а Богдана никто спасать не придет.

“Холодно в чужой земле лежать, Касенька”.

Кася тряхнула головой.

– Мы домой? – спросила она, поглядев на Тонду снизу вверх.

Тот устало вздохнул и посмотрел вперед – туда, где зимняя дорога убегала в почерневший лес.

– Надо бы. Один бы я легко пошел, Катаржина, но вдруг и вправду твой жених за нами увяжется? Да и тебя на руках нести, если умаешься, я не смогу.

– Ну так я понесу, – раздался рядом голос – знакомый и незнакомый.

Крепкий невысокий мужичок возник из ниоткуда и встал перед ними. Был он широк в плечах, будто прятал что-то в рукавах тулупа, распахнутого на груди. Густые брови нависали над глубоко запавшими глазами, темными, и не поймешь – есть ли там глаза вообще или темнота одна. Шея была голой, голова – непокрытой, из рукавов торчали большие, сильные ладони.

– А лучше поедем с ветерком на моих санях. Что, не узнали? – черт расхохотался и стал обычным собой – хмурым чернявым мальчишкой.

– Демьян! – вырвалось у Каси как-то слишком радостно.

– Я это, я, – черт вернул себе облик широкоплечего мужика. – Понял, что долго вас нет, и решил проверить, все ли хорошо, а оно не хорошо. Ну что, колдун, не побрезгуешь на моих санях прокатиться?

Он заломил темную бровь, усмехнулся – проступило сквозь человеческий облик черное, страшное.

– А чего ты за это хочешь? – спросил Тонда спокойно. – Не серебром же тебе платить за извоз.

– С Катаржиной-свет мы сами сочтемся, – Демьян подмигнул ей. – Она мою цену знает. А от тебя я попрошу малости: позволь в избе сегодня ночевать, а не в бане мыкаться. Лавка там узкая, а у меня кости старые, ты не смотри, что я мальцом хожу – годиков мне мно-о-ого.

Кася вспомнила, как больно было, когда черт сожрал кусок ее души, поежилась, но кивнула.

Лучше так, чем… чем стать куском ледяной плоти.

Тонда думал чуть дольше, качал головой, будто норовил рассмотреть Демьяна со всех сторон. Черт терпеливо ждал, скрестив на груди сильные руки.

– Ладно, черт, по рукам, – согласился, наконец, Тонда. – Но с условием, что в доме моем вреда не причинишь ни мне, ни тем, кто мне служит и помогает.

– С-с-соглас-с-сен, – прошипел Демьян в ответ – и они ударили рукой об руку.

Кася подумала, что он подхватит их обоих и понесет по небу, как тогда ее, но Демьян рассмеялся на это:

– Это тебя одну я так унести могу, а вас двоих – не сдюжу. Нет, Кася, все проще, мы на санях поедем.

– А где ты их возьмешь?

Солнце уже задело боком острые еловые верхушки. Туча на востоке закрыла часть неба, запад же алел и золотился. Ни звезд, ни луны видно не было.

– А вот сейчас увидишь!

Демьян свистнул – громко, сильно, и будто порыв ветра налетел. Зашелестели елки, зашумели, посыпались с деревьев мелкие веточки, пригнуло дым почти к самым крышам. Поднялся снеговой вихрь – Кася закрыла лицо от острых снежинок, а когда открыла – стояли перед ней сани такие красивые, какие она представить себе не могла! Блестели серебром, искрились снегом, были тонки – куда там каретке Аники-Вельгемины! В санях была пара коней – тонконогих, белогривых. Кони прядали ушами, били копытами, будто ждали, когда же, когда они тронутся в путь!

Один обернулся – и Кася поняла, что не знает: красиво ей или страшно.

Зубы у коня были острые, глаза горели красным, ноздри раздувались зло.

– Ну что, Кася, с тебя плату сейчас возьму. Садись!

Дзынь – и дернуло ледяным холодом сердце, и стало больно и горько, а потом они с Тондой сели в сани, ледяным ветром по лице хлестнуло – и Кася забыла про боль и горечь, потому что было ей и страшно, и красиво, и хорошо.

Глава третья: Смерть

I

Быстрее ветра летели Демьяновы сани, легче снега неслись вперед, беззвучно – только в ушах свистело от лихого бега, да шелестело рядом крошево льда. Белые кони не касались земли копытами, не звенели на их сбруе бубенцы, не вскрикивал злой хлыст. Молчал возница, молчала Кася, крепко держась за поручень одной рукой, а другой – за Тонду. Даже сквозь рукавицы проникал холод, впивался в кожу острыми своими зубами.

Колдун тоже тихо сидел, низко, почти на дно саней сполз и затаился. В темноте, разбавленной призрачным светом, Кася видела его хмурое лицо.

Сама она не знала, бояться ли ей. Да, страшно было на чертовых конях ехать – и быстро так, голова кружится. Мимо леса, вдоль реки, застывшей подо льдом, по холмам и полям – прочь от темной снежной тучи, идущей следом, дальше и дальше мчались колдовские сани, белые сами, с возницей черным, страшным.

Звезды на небе мигали, алело у кромки небес – там закат догорел и остался последний отблеск, тонкий, как порез.

Непогода все же нагнала их совсем близко к мельнице и дому. Туча закрыла небо, звезды исчезли совсем, стало темно-темно и пошел снег. Его хлопья, мягкие, крупные, падали густо, как будто бы на черном небе кто-то перины взбивал. Снег облепил лицо, набивался в ноздри, Кася глотала его ртом, смаргивала с ресниц. Ей казалось, что она тонет в снегу, захлебывается им, и весь мир стал – снегопад, и сани замедлились, а потом и вовсе остановились.

– Приехали! – сказал Демьян и спрыгнул с козел.

Черно-белая тьма вокруг была непроглядной. Кася вывалилась из саней в сугроб, закашляла, замотала головой. Рядом точно так же вывалился Тонда.

– В самую гущу попали! – сказал Демьян весело.

– Спасибо, черт, – сказал Тонда.

Он развернул Касю туда, где сквозь снегопад проступала черная тень избушки, и подтолкнул вперед.

Черт поклонился.

– Коней сейчас отпущу, – сказал он. – Вы идите, идите. Нет рядом вашего мертвеца, он наелся – и спит сейчас в своем лежбище.

Тонда держал Касю за рукав, а она едва ноги переставляла. Дыхание сбилось – и от быстрой езды, и от этого снега, лезущего в рот, и от того, как тяжело было идти сквозь него. В темных сенях Кася привалилась к стене, тяжело дыша. Она отряхнулась – и все равно потом, когда уже растопили печь, когда поползло по избе тепло, с тулупа и портов натекли лужи.

И коса промокла, и ворот рубахи, и рукава.

– Колдовская, что ли, буря? – спросила Кася у Тонды.

Тот недоуменно на нее посмотрел.

– Нет, с чего вдруг? – и поставил греться воду.

Домовой ходил вокруг них, принюхивался, фыркал, ворчал. Был он то котом, то старичком, то и вовсе казался ожившей грудой тряпья.

– Лезь на печь, переоденься в сухое, – велел Тонда, и Кася послушно сделала, о чем просят.

Надела она свою одежду – ту, в которой сюда пришла, расплела косу, чтобы просохла быстрее, и забилась на полати. Из носа текло, сердце стучало в груди, билось быстро-быстро, и колотила Касю мелкая дрожь – и от страха, и от холода, и от усталости. В теплом углу, среди сухих трав, Кася пригрелась, успокоилась, задремала.

Она слышала, как стукнула дверь, как заходили внизу, засуетились, заговорили, как шипел домовой – все слышала, но не могла глаз открыть. Неглубокая дрема превратилась в крепкий сон, утянула Касю в себя. Вроде звал ее Тонда, спрашивал о чем-то, но Кася и глаз не могла открыть, не то, чтобы ответить. Она свернулась клубочком, натянула покрывало до носа – и уснула, как в черноту провалилась.

А потом открыла глаза – и поняла, что изба стоит тихая-тихая, темная-темная, глубокая ночь уже, все спят. Тонда дышал мерно и глубоко, потрескивало в печи, шуршало по углам – мыши ли, нечисть домашняя. Домовой помалкивал, то ли уснул, то ли прятался ото всех.

И в голове так же тихо было. Кася сама удивилась тому, как стало ей спокойно после сна, будто и не случилось ничего – ни гонки сквозь снежную пелену, ни мертвеца в деревне, ни черноты, жрущей Касимиру, ни отца Ильи, ни злых его шуток… Шуток ли? И вина, которую Кася чуяла за собой, не царапалась, просто была – и все, и рядом с той виной, рядом с тоской и жалостью зрело решение.

А еще очень хотелось пить, поэтому Кася слезла с полатей, неуклюже, потому что сонное тело было тяжелым и будто чужим. Она наощупь подошла к бадье с ковшиком, стоящей у печи, зачерпнула, напилась жадно – стук дерева о дерево, плеск и собственные глотки казались ей слишком громкими среди благостной, спокойной домашней тишины.

За печной заслонкой щелкнуло и треснуло, Кася вздрогнула, обернулась. Темнота не была непроницаемой, глаза привыкли – и Кася увидела, что за столом сидит кто-то, черный, высокий, тонкий не по-человечески. Рога его в потолок уперлись, руки длинные вытянул по столу, сцепил пальцы в замок – и сидел, будто ждал чего.

Кася моргнула, думала – как почудилось, так и исчезнет, но черный, страшный, рогатый не делся никуда, так и сидел. Только еще больше будто бы стал: уже не рога, уже плечи в потолок уперлись, ноги из-под стола вытянулись, когти по полу заскребли.

– Демьян? – позвала Кася.

Черный, страшный, рогатый не ответил, только вздохнул – горько так, почти по-человечески, и начал уменьшаться, втягиваться, пока не стал тем Демьяном, к которому Кася привыкла, хмурым мальчишкой.

– Не спится, госпожа Катаржина? – спросил он.

– Не спится, Демьян, – ответила Кася и подошла ближе.

Даже не споткнулась ни обо что, только коленом о лавку задела и зашипела от боли.

– Тихо, а то колдуна разбудишь, – сказал Демьян. – Ну, чего подскочила? Решилась на что?

Да, могла бы сказать Кася, решилась, но сказала другое:

– А ты с чего взял, что решилась?

– Не ехидничай мне тут, дева, – усмехнулся черт. – Что я, дурак? Я лицо твое видел, душу твою ел, а душа твоя смердит, как прогорклое масло, тьфу, жрать противно! – он сделал вид, что сплюнул. – Все вина да жалость! Что, поверила попу? Дурака этого послушала? Решила, что лучше помереть от упыря самой?

– Нет, – ответила Кася сквозь зубы.

И подумала: а он-то откуда знает? Разговоры в поповской избе подслушивал?

– Вот так да-а, – протянул Демьян. – Правильно сделала, что не поверила.

Они помолчали. Тонда на своей постели перевернулся, пробормотал что-то во сне.

– Но все равно решилась, – сказала Кася.

– Я весь внимание, – ответил Демьян и подался ближе. Локти на стол поставил, кулаками щеки подпер.

Замерцал весь, проступило сквозь личину хмурого мальчишки другое чертово лицо: красивого парня, чернявого, темноглазого, с лихим изгибом бровей и серьгой блестящей в ухе.

Кася моргнула – нет, померещилось будто.

– Помнишь, что ты про Смерть говорил? – сказала она.

– Помню, – ответил черт. – Что, встретиться хочешь и за женишка своего спросить у нее?

– Хочу, – ответила Кася. – Хочу, чтобы он совсем умер. Упокоился, а не маялся. Поможешь?

Демьян ответил не сразу – рассмеялся тихо, очень довольно.

– А чего бы не помочь-то? Я же черт, Кася. Мы, конечно, в грехах и паскудствах первые помощнички, но ради тебя я и на доброе дело пойду. Только сама-то ты готова?

Касе снова показалось: он поменялся, уже не мальчишка перед ней сидит, а парень тот чернявый, что он ловкий, юркий, как ласка, хитрый и недобрый. От такого подальше держишься, пока гуляете или пляшете, и не потому что матушка не велит – потому что сама боишься. Вот улыбнется – и ноги подкосятся, колени задрожат.

– К чему готова? – спросила она.

– К смерти, Кася. Помнишь, что я говорил?

– Что умереть надо. Немного.

– А это грех, Кася, когда прежде смерти, по судьбе написанной, умирают, да еще и сами себе в том помогают. И желай я тебе зла, я б тебя к тому толкал, но я тебе зла не желаю.

Кася задумалась, но ненадолго.

– А есть ли кто, кроме Смерти, кто помочь бы мог? – спросила она.

Злые мальчишеские глаза блеснули будто бы довольно, гордостью за нее, за Касю, загорелись.

– А есть, конечно, – сказал он. – Много в мире сил есть, чтобы помощи просить. У чертей, например. Есть у меня могучие братья, только ты им, Кася, на один зубок. Вовек не расплатишься за то, что попросишь.

Кася промолчала, а Демьян продолжил:

– У колдунов великих, которые посильнее будут что Тонды, что Жданы, что Мстиши Волчка... У предков своих еще можно…

– У святых, – продолжила Кася. – И у Бога.

Демьян усмехнулся:

– Ну, иди, попроси, – сказал он ехидно. – Отца Илью попроси помочь, с упырем разобраться в Мстишиных землях. По дорогам походи, старушек-монахинь поищи, поспрашивай, как отмолить заложного покойника, чтобы навеки уснул. Может, успеешь найти кого, пока Богдан тебя не догонит.

Кася смотрела на него волком, хмурилась, губы сжимала. Мало она понимала в колдовском деле, хотела бы вообще не понимать, да ничего не поделаешь, приходится разбираться. А Демьян вздохнул печально, посмотрел на Касю, ласково щурясь:

– Жалостливая ты больно, Касенька. Не выйдет из тебя ведьмы. Ведьме нужно без сердца быть или забывать иногда, что есть у нее сердце, а ты свое запереть не можешь. Большое оно у тебя, горячее.

То самое сердце забилось быстрее от этих слов.

– А к смерти надо – это потому что Богдан мертв? – спросила Кася дрогнувшим голосом.

Глупый вопрос, конечно, и ответ Кася знала, но смутилась очень и надо было хоть что-то спросить.

Демьян не сразу ответил.

– Потому что она ближе прочих будет, – сказал он сухо. – И в руках у нее – все жизни, а с ними – судьбы людские. Если кто и может долю Богданову переписать, чтобы наверняка, то она да Бог. А до Бога…

– А до Бога далеко, – сказала Кася.

– Верно. Буди своего колдуна.

– Зачем? – не поняла Кася.

– А затем, что он со смертью договариваться умеет. Из него помощник лучше, чем из меня в этом деле, и опыта побольше. Что? Шрам-то разглядела на шее у него? Откуда такое берется, знаешь?

Кася шмыгнула носом.

– Не знаю, – огрызнулась она, хотя уже поняла.

– Висельник он, Кася, – сказал Демьян. – Почти мертвец. Давай, буди его – и пойдем. Водичка сейчас – блеск, ледяная, темная, самое то, чтобы топиться.

* * *

Тонда был против, но Кася его убедила. Прямо сказала, что если он не поможет – они с чертом все сами сделают, и колдун, вздохнув, согласился.

– А если умрешь? – только и спросил он.

Голос звучал обреченно.

– Значит – умру, – твердо сказала Кася. – И Богдан тогда отстанет. И от меня, и от других.

Тонда покачал головой, мол, не знает он, отстанет или нет.

– Тогда, Кася, запоминай, – сказал он, пока они одевались. – Меня слушаешься – строже матушки, что сказал – то делаешь. Если скажу, что хватит – значит, хватит. Будешь трусить – помогать не стану, Смерть-госпожа трусливых не любит.

Кася вздернула подбородок, мол, не струсит.

– А я ее правда увижу?

– Правда, – сказал Тонда, влезая в валенки. – Как меня сейчас.

– А какая она, Смерть-госпожа?

Колдун помолчал, открыл дверь в сени – потянуло свежим зимним холодом.

– Красивая, – сказал он тихо. – Нет никого ее краше.

И Касе стало боязно еще спрашивать.

Колдун ушел, велев ждать его. Кася на лавке просидела, уже одетая. И жарко должно быть, в тулупчике-то, а нет – колотило, как от холода, и руки дрожали, колени дергались, зубы стучали друг о друга. Тонда когда вернулся – все понял, вздохнул тяжело. Он взял Касю за руку и повел за собой.

Демьян ждал их снаружи, хмурый, маленький и юркий. Буря закончилась. Ночь посветлела, тени были резкими, снег серебрился вокруг и звезды мерцали в небе. Месяц перестал быть месяцем, стал выгнутой половинкой луны – как стертая тонкая монетка-грошик, только не темная, медная, а изжелта-белая, такая светлая, и вокруг нее по черноте небесной лучи расходятся, круги почти радужные.

Мороз кусал Касю за щеки, ласково, игриво, как щенок. Изо рта пар вылетал, снег скрипел под тремя парами ног: скрип-скрип, хрусь-хрусь, свирь-свирь. И в голове от этого порядок был, все по местам встало: и вина, и страх, и решимость.

– Глянь на нее, – сказал Демьян – как будто бы с гордостью. – Ишь, не боится будто бы!

У Каси в груди страх сидел, холодный, как осколок льда. И зубы стучали, и губы дергались.

Тонда промолчал.

У реки, где полынья, воздух был другим, промозглым, влажным. Укусы мороза стали злее. Кася замерла, не зная, что делать дальше: пришла вот, и что теперь? Она оглянулась на черную громаду мельницы, мертвой и пустой, посмотрела на лес, вздрогнула.

– Не бойся, – сказал черт. – Нет тут твоего жениха. Далеко он. Я как его куснул – хорошо теперь чую.

Но Кася о Богдане и не думала, думала о другом. О черной воде, о холоде, о мостках над полыньей. Каково это – нырнуть в прорубь? Бабушка рассказывала, что были такие обряды, далеко-далеко, у полубезбожников: мол, в конце Святок течет отовсюду вода святая, можно хоть из лужи пить – все впрок. И рубят они проруби большие, и ныряют в ледяную воду, думая, что обретут так святость.

А еще бабушка говорила, что правда вода зимой другая течет, что становится она вратами для нечисти – выходят водные духи на лед, танцуют, разбегаются по миру, завлекают путников в темную глубину, реки ли, озера, леса ли – все одно, смерть человека там ждет.

Смерть.

Не потому ли к воде ее Тонда привел, что там, с другой стороны воды Смерть и обитает?

Кася вздрогнула.

– Где окажешься – иди, куда ведут, – сказал Тонда. – Ход я открыл, ждут тебя там.

– А где окажусь? – спросила Кася. Губы едва шевелились и от страха, и от холода.

– В другом месте. Оно не такое, как наш мир, и законы там другие. Ничего не ешь там, ничего не пей. Ничего с собой не бери, даже если давать будут. Повезет – сразу к госпоже попадешь, если не повезет – может, кого встретишь. Вежлива будь, но спуску не давай. Если спросят – говори правду, но схитрить, утаить что – можно. И не бойся никого. Ты в гости к моей госпоже идешь, если сама не сглупишь, не подставишься – никто тебе вреда не причинит.

– Х-х-хор-р-рошо, – выдавила из себя Кася.

А сама думала: а что там, кто там? Кого встретить можно? Русалок? Чертей? Мертвецов? Рыб говорящих? Водяного хозяина?

– Раздевайся, Катаржина, – сухо сказал колдун.

Лицо его было белым, глаза – черными провалами.

– Что? – не поняла Кася.

– Говорю: раздевайся. Одежда воду впитает, на дно утянет. Тогда точно умрешь раньше времени.

Кася судорожно вздохнула и дрожащими руками, заледеневшими пальцами начала стягивать с себя тулупчик, безрукавочку, шапку – коса тут же упала тяжело на спину.

– И косу вот так закрепим, – сказал Колдун и как-то так перехватил шнурочком косу, что та узлом за шеей легла и не мешалась.

Кася сняла обувку, встала на снег – стопы холодом прожгло – и замерла.

Демьян переминался с ноги на ногу, будто смущался. Колдун же повторил:

– Раздевайся. Совсем.

Кася оглянулась на реку и голова закружилась от страха. То, что она задумала, издалека казалось простым, а вблизи совсем другим оказалось. Колючим. Болючим. Темным.

Она осталась в одной рубахе, босые ноги уже немели, ныли от холода. Кася обхватила себя руками, пытаясь спрятаться от мороза и тьмы.

– Совсем, Катаржина, – повторил Тонда.

Как под дых ударил. Кася съежилась, сгорбилась, попятилась к мосткам – и на миг теплее вдруг стало.

То Демьян встал рядом, дохнул на нее сквозь сложенные воронкой руки, и Касю тут же обдало теплом.

Колдун усмехнулся.

– Вот так черт! – сказал он. – За это тоже плату возьмешь?

– Нет, – ответил Демьян. – То я по доброте своей… чертовской. Давай, Касенька, быстрее нырнешь – быстрее всплывешь. И меньше замерзнешь. Реку я так согреть не могу, да и не надо – смерти навстречу надо смело шагать. Осознанно.

На мостках была наледь, она царапала стопы, как острые камешки. Кася подошла к самой воде, все еще в рубахе, себя руками обхватывая. Посмотрела на отражение, бледное, страшное, и решительно рубаху стянула.

О стыде она не думала совсем, только о холоде, жгучем и страшном, который обнял ее со всех сторон. Тело все гусиной кожей покрылось, голова заныла, дыхание в груди застыло будто бы.

– Давай, Катаржина, – донеслось издалека – но Тонда был рядом, прямо за спиной. Он тоже скинул тулуп, стоял в одной рубахе, с голой шеей.

Ох, холодно!

– Я подержу за руку, – пообещал колдун.

Он правда взял ее за руку, крепко и тепло, но Кася его оттолкнула – и с визгом нырнула в черную, искрящуюся серебром воду.

Это было больно, очень. Почти как смерть.

II

Касе казалось: ей снится сон. Лежит она на речном дне, вокруг нее рыбы спят, русалки-мертвячки, кости чьи-то валяются, а наверху – звездное небо и луна, белая, как череп. Мягко лежать, тепло почти, и дышать не надо, и шевелиться не надо – ничего не надо. Спокойно и хорошо в темной воде, стать бы русалкой – забыть земную долю, спать до весны, а по весне с такими же мертвыми сестрами плясать, петь и людей жрать.

Нет! Нет! Не за тем Кася здесь!

Она мотает головой – бьется о затылок тяжелая коса, шнурком подвязанная, чтобы не мешалась. Не обвилась вокруг шеи, не зацепилась за корягу, не погубила Касю.

Кася кричит – и крик выходит изо рта пузырями воздуха.

Тащит Касю течение, будто руки чьи-то – сильные, холодные, десятки этих странных рук трогают Касю, шумит в ушах – как песня слышится, и понимает Кася – то духи водные за ней пришли, подхватили, понесли куда-то, куда людям живым хода нет.

“Не дыши”, – шепчут ей, и Кася не дышит.

“Не бойся”, – говорят, и Кася не боится.

“Не бейся”, – приказывают, и Кася отдается чужой воле, не злой, не доброй, и воля эта – руки, руки, плавники, перепончатые лапы, серые крылья – несет ее под водой, дальше и дальше, пока вода не заканчивается и не встает Кася на сушу перед высокими воротами.

Одета Кася в сеть рыбацкую, с колокольчиками, как в платье, на плечах – плащ из перьев гусиных накинут, вокруг шеи бусы обвились, все из косточек мелких, из ракушек и блестящих камушков. Вода – руки? пальцы? когти? – расплела ей косу, от того и волосы распущенные лежат, а в них водоросли запутались.

Заходит Кася за ворота, со столбов на нее черепа щерятся – и человеческие там, и звериные, и еще чьи-то, будто слишком маленькие для человека, или слишком большие, или рогатые, или с зубами страшными. Темно кругом, как в зимних сумерках, под ногами – серая трава, мягкая, как шелк, в небе – тучи клубятся, а впереди – высокий терем, и Касе туда надо, внутрь.

К хозяйке ей надо, к той, что в тереме сидит.

Вот Кася и идет, куда велено идти, и нет в ней ни страха, ни сожаления, ничего – только колокольчики звенят, да рыбья косточка на бусах колется, чешется от укола шея. И в мыслях так же: знает Кася, что забыла что-то, силится вспомнить, а все никак, вот оно, забытое, и колет ее. Вспомни меня да вспомни, а что вспомни?

Имя свое – помнит, а что за тем именем?

Пустота одна.

Поднимается Кася по ступеням, заходит в терем. Тьма вокруг стоит – хоть глаз выколи. Ставни все закрыты, ни огонька не горит, ни лучинки. И будто нет никого, пусто. Колокольчики на Касе звенят – вот и все звуки. Может, и нет никакой хозяйки тут?

Стоит о том подумать – и раздается смех, рассыпается вокруг серебром, нежный, звонкий.

– Ты смотри! Гостья! Нечасто у меня гости бывают – да еще и живые, вот так да! – проскрипел чей-то голос. – Ты не бойся, иди, Катаржина. Я тебя жду. Прямо да прямо, – подсказали Касе. – И по лесенке выше, вот так.

И Кася идет, поднимается: скрипят ступени, звенят колокольчики, шелестят перья, колется косточка. Наверху отворяется дверь – Кася заходит внутрь – и вспоминает все, что было, и саму себя.

* * *

Скрипула дверца, приоткрылась, запахло жженой землей и воском. Кася в дверь вошла и ахнула – оказалась она в пещере, а вокруг – свечи, и свечи, и числа тем свечам нет. И в храме Кася столько свечей не видала!

– Здравствуй, Катаржина, – сказал голос рядом.

Тот самый – скрипучий, страшный. Было в нем карканье ворона, и скрип ржавых петель в брошенном доме, и тот звук, с которым лопата в мерзлую землю вгрызается.

Кася вздрогнула, обернулась к тому, кто говорил.

Стояла перед ней сгорбленная старуха, высокая, даже сгорбившись с саму Касю ростом была. Темнота что лохмотья старуху укутывала, костлявая рука держала навершие сучковатой палки. Лица не разглядеть, спрятано лицо, и хорошо, что спрятано, подумала Кася.

Обманул Тонда – не красивой госпожа Смерть была, страшной.

– И тебе не хворать, госпожа моя, – ответила Кася, как полагалось.

Смерть рассмеялась.

Смех этот был глухим, сиплым, похожим на кашель.

– Мне-то хворь не грозит, – сказала Смерть и наклонила голову набок. Темнота зашевелилась. – Пойдем, Катаржина. Осторожнее только, не обожгись!

Смерть поманила Касю за собой, по узкой тропке между огней. Под ногами был не то гладкий камень, не то притоптанная земля. Сколько ни вглядывалась Кася в темноту, не видела ни стен, ни потолка. Свечи стояли везде – на камнях, на уступах, на ступенях, ведущих наверх. Как цветов на лугу летом – столько здесь свечей. Одни ярко горят, другие – мерцают, третьи расплылись, истаяли до основания, едва держится огонек на фитиле.

– Это жизни людские, – сказала Смерть, хотя Кася только подумала, но не спросила.

– И моя тут есть?

– И твоя есть, – ответила Смерть. – Хочешь посмотреть?

– Нет, – сказала Кася, – не хочу.

– Правильно, – сказала Смерть. – Нечего такое знать. Если много тебе осталось – истратишь жизнь попусту, если мало – бояться будешь, а не жить. А жизнь проживать надо, не то будешь хуже, чем ходячий мертвец.

Кася вздрогнула.

Смерть обернулась, взяла ее за руку – запястье холодом пронзило – и повторила:

– Пойдем, Катарижина, – и добавила еще: – Нельзя тебе здесь долго стоять, беда будет.

Они прошли сквозь ворота – и оказались в богатой горнице.

Было бы тут хорошо, уютно, тепло, если бы не чувство, что что-то не так. Стены деревянные росписью украшены, вроде птицы-звери сказочные и цветы, а как всмотришься – оскаленные рожи на тебя глядят. Вроде просторно: большая горница, стоит в ней только ткацкий станок, стол с лавками да пара сундуков, а кажется, что стены на тебя давят. Вроде и светло – и лампадки горят, и светец, а все равно кажется, что все расплывается, все тенями окутано.

На столе лежала скатерка серая.

– Садись, Катаржина, – велела Смерть и указала на лавку у стола.

Кася села осторожно, замерла, дышать боялась.

Смерть стукнула клюкой об пол, метнулась тень, появился на столе поднос, а на подносе – кровавый кусок мяса.

– Угощайся, Катаржина, – прохрипела Смерть и села напротив.

Кася посмотрела на это мясо, свежее, будто только забили корову, покачала головой:

– Благодарю, госпожа моя, но не хочу.

Она боялась, что сейчас ей скажут: как ты смеешь от угощения отказываться, Катаржина?

Но Смерть того не сказала. Она снова клюкой об пол ударила – и перед Касей появилось другое блюдо, поменьше, салфеткой накрытое.

– А так, Катаржина? Угостишься?

Кася сняла салфетку и медленно выдохнула. Рот слюной наполнился от того, что под салфеткой лежало: и перепел жареный, и грибы печеные в сливках, и хлеб свежий, ноздреватый, с ароматной хрустящей корочкой, и моченая клюква, и пирог рыбный… Кася вздохнула, сглотнула слюну.

– Нет, госпожа моя. Спасибо, но не голодна я.

Смерть откинула темные лохмотья с лица, посмотрела на Касю. Глаза у нее были белыми, как у Богуславы. Губы, изъеденные старческими морщинами, но все еще яркие, багровые почти, растянулись в улыбке, показались зубы.