Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 34 страниц)

Кикиморка сжалась, заерзала, замельтешила, засучила маленькими ручками, похожими на куриные высохшие лапки, потерла друг о друга ладошки, отвела взгляд, будто провинилась в чем.

– Отвечай! – приказала Кася.

Кикимора запричитала. Это не походило на человеческую речь, скорее уж на животный вой, злой, обиженный, на птичий рассерженный клекот. Кася едва различала редкие знакомые слова:

– Сор-рочьи повадки! Вор-ровские! Хитра другая, хочет хозяюшку загубить! Не пущу!

– Так черта же пустила! – резко ответила Кася.

– Свой, свой Демьянушка! – кикимора перестала верещать, на личике ее расплылась улыбка – ух и страшная она была!

Ах, свой! Кася выдохнула и коротко рассмеялась.

– Впусти Ждану, – велела она. – Но пригляди за ней. Вреда не делай, но ей самой вредничать не давай.

Кикимора захихикала и нырнула куда-то в угол, спряталась, исчезла.

Над головой ухнуло, заходило что-то там, над потолком, будто бегал кто-то юркий, громкий, топотливый. Кася вышла и прикрыла дверь бабушкиной спальни.

Она не стала прятаться от Жданы, все равно дел столько, что не до болтовни. Просто следила краем глаза, что ведьма-сваха делает, с кем говорит, не смеется ли, сверкая белыми зубами, не высматривает ли что-то, не пытается ли к рукам прибрать.

– Каська! – ворчливо позвала ее Ясна. – Ты куда пропала? Чего тут вертишься?

Кася бросила на служанку обиженный взгляд, и та смягчилась тут же.

– Ох, деточка, – Ясна потянулась обнять Касю. – Ну, поплачь, если надо, грех не плакать.

Когда гроб с телом Богуславы выносили из дома, старушки затянули печальную песню и с этой песней пошли за ним. Кася осталась на крыльце, задержалась зачем-то, то ли Желна окликнула ее, то ли помогала кому из гостей спуститься со скользких от выпавшего снега ступеней – его успели притоптать, но ни у кого не нашлось времени сбить снег с досок. Тут-то Ждана ее и поймала.

– Здравствуй, Катаржина, – сказала она, не улыбаясь.

Бус на ее шее было мало, меньше, чем обычно, и вместо красной рогатой кички на голову был наброшен скромный платок. Потому-то Кася ее и не сразу признала тогда, из окна.

– Здравствуй, тетка Ждана, – ответила Кася.

– Что же не приходишь ко мне? Я все жду-жду, а ты хоть бы весточку прислала!

Упрек звучал беззлобно, будто не ведьмовством заниматься Ждана звала, а обещала Касе лишнюю корзину яблок или молока кувшин, за которым Кася заходила каждую неделю.

– Не до того мне, Жданушка, – печально ответила Кася и подумала, что ложь ее легко отличить от правды, голос не так звучит, как должен.

– Ну, да, – губы Жданы растянулись в змеиной улыбке. – Не до того тебе, раз в семье такое горе. Как женишок твой? Не приходил?

Кася покачала головой:

– Н-нет…

Улыбка Жданы стала шире, зубы блеснули жемчугом.

– Так жди, придет скоро, или весточку с кем передаст. Хороший он парень, Кася, настойчивый. Такой от своего не отступится.

Кася не знала, что ответить, а Ждана наклонилась к ее уху и прошептала:

– А за то, что проклятье мое с Казимирушки сняла, я у тебя тоже кое-что заберу, Кася. Захочешь вернуть – кликни сорок и приходи в тот день к зимовищу на закате, договоримся!

У Каси сердце похолодело.

– Я не… – хотела она ответить, но ее окликнули из дома.

А когда она развернулась, Жданы рядом уже не было, только на воротах сидели две сороки и переругивались, покачивая хвостами.

* * *

Той ночью Кася не смогла заснуть, все лежала да ворочалась в темноте, о Богдане думала. Боялась, что закроет глаза, позволит сну под веки проникнуть, и тут же явится несостоявшийся жених, спросит:

– Пойдешь со мной, Катаржина, душа моя?

И улыбнется жемчужно, а потом сквозь лицо его проступит череп, слезет кожа, как воск стечет, и останется только белая голая кость, чернота глазниц и зубы, страшные зубы мертвеца. Они почему-то представлялись Касе целыми, прочными и белыми, как жемчуг.

Касе было жарко, душно, тяжело. На правом боку лежит – и кажется ей, что из темноты комнаты кто-то на нее смотрит. На левый повернется – тут же сердце колотится бешено, на спину ляжет – и дышать тяжело, будто сел кто на грудь и давит, давит!

Что же Ждана забрала у нее? Чего лишила? Или не лишила, но лишит – завтра, через неделю? Отберет красоту и здоровье? Или кого из близких сгубит?

Кася перевернулась на левый бок, прислушалась к дыханию Милы: сестра спала глубоко и спокойно, свернувшись под одеялом, только макушка торчала.

В доме у Томаша домашней нечисти было меньше, чем у Богуславы, а сейчас и она затихла, то ли попряталась, то ли заснула. По чердаку никто не ходил, не ухал, не скреблась мелочь за стенами. Кася подумала о том, что теперь станет с бабушкиным домом, кто там будет жить – пока Желна присмотрит, а потом кто?

Ночь текла, вязкая, как деготь, черная, как деготь, тяжелая, как земля на груди того, кто спит в гробу. Кася слышала, как повернулась на бог, пробормотала что-то и снова затихла Мила, как залаяли на улице собаки, как выл ветер, ударял в стены и ставни. От ветра этого внутри поднималась дрожь, тревожное чувство неправильности.

Кася не выдержала. Она встала, оделась, спрятала волосы под теплым платком. Спустилась вниз и у сеней влезла в валенки – в те, которые надевала Ясна, когда торопилась выскочить во двор, набросила на плечи старый тулупчик из сеней и вышла в ночь.

Мело страшно, густо и была вокруг беспроглядная белесая темнота, как в тот вечер накануне пожара. Снег летел в лицо, забивался в ноздри, резал щеки острыми краями льдинок. Кася пошатнулась, такой ветер сильный был, вцепилась в дверную ручку, боясь отпустить ее – вдруг потеряется в снежной буре, отойдя на шаг от крыльца?

Отчего-то вспомнилась сказка о черте, укравшем с неба месяц, а за ней вспомнился Демьян. Не оттого ли, что он с друзьями в карты играть сел, метель началась? Может, проиграл им что и теперь злится, бесится, заставляет буйные ветра носиться по миру, заметать город колючим снегом?

Сквозь вой ветра, сквозь шепот и шелест снега доносился тоскливый собачий вой – и все. Кася вслушивалась в ночные звуки, всматривалась в мглу, пытаясь понять, не стоит ли там, за ней, за заборами и воротами, за снежной стеной мертвец, пришедший за ней, за Касей, за своей невестой. Но пусть перед глазами были только темнота и мельтешение снежинок, Кася чуяла новым для себя чувством, что нет здесь Богдана, не в нем дело.

Постояла она, пока не заледенела, а потом пошла в дом, оставляя в сенях и у порожка клочья снега, мутные пятна талой воды.

* * *

– Кася, ты не заболела?

Кася вздрогнула и подняла на матушку взгляд.

День после ночной бури был ясным, нежным, тихим, с прозрачными от мороза высокими небесами, голубыми, безоблачными. Солнце проникало в горницу сквозь слюдяные окошки, лежало пятнами на полу и стенах. Уже румянилось, предвещая скорый зимний закат, но было ярким, как новый, блестящий медный поднос или зеркало. Свет резал Касе глаза, после бессонной ночи казалось, что под веки насыпали песка.

Она так и не заснула – ни ночью, ни под утро. Когда дом заворочался, просыпаясь, когда с долгим зевком вылезла из-под одеяла Мила, Кася уже вплетала в косу алую ленточку. Голова была легкой-легкой, а тело – напротив, отяжелевшим, как после болезни. И все утро, пока готовили еду, пока помогала Ясне с домашними делами, пока шла на службу и стояла в тесном, чужом храме, пока здоровалась со знакомыми, пока то, и пока се – ох, ломало Касю. Казалось ей, что плывет она сквозь толщу воды, что воздух тяжел и вязок. То холодом колотить начинало, то становилось жарко, душно, на шее и загривке выступал пот, лицо казалось жирным, будто блином обтерлась.

И есть не хотелось. В обед что-то поклевала – аж тошно стало, тяжело в животе.

Когда Софья попросила помочь ей разобрать нити и бусины для рукоделия, посидеть рядом, поговорить, Кася не отказала. Но пальцы с трудом ее слушались, а перед глазами все плыло – и цвета, и предметы. Касе казалось, что сейчас она ляжет на стол, прямо на россыпь шелковых клубочков и мотков, и заснет.

– Ты не заболела? – повторила Софья с тревогой в голосе.

– Нет, матушка, – ответила Кася. – Просто спала плохо.

Вовсе не спала!

Софья покачала головой.

– Так иди, ложись! – сказала она ласково и подошла к дочери, наклонилась, поцеловала Касю в лоб. – Холодная такая…

– Но как же?.. – Кася хотела спросить, а как же ужин, как же ниточки, как же домашние дела, которых было немало, как же вечерняя служба? Нельзя ее пропустить – не сегодня, не когда бабушкина душа по миру бродит, прощается!

Но Софья строго посмотрела на Касю и покачала головой:

– Всем тяжело, Касенька, всем сейчас нелегко, – она обняла дочь, прижала ее голову к своему животу – Кася слышала, как под ухом бьется материнское сердце. – Бывает, что от горя не спится, лежишь и ворочаешься всю ночь, мысли темные думаешь. Иди, поспи немного. А к службе я тебя разбужу.

Касю отправили в спальню, Ясна принесла ей чашку горьковатого травяного отвара, но даже после него сон не пришел. Кася просто лежала, глядя, как ползет по половицам солнечный луч из-за ставен, как медленно наливается он кроваво-красным закатным огнем. Мысли в голове носились бешено, как галдящая стая птиц, как снежинки в ночной метели. Кася перескакивала с одной на другую, ворочалась – и не засыпала. Не могла. Тело – хотело, Кася – хотела, но даже закрыв глаза она не проваливалась в мягкую, уютную темноту, не начинала грезить, нет, просто лежала с закрытыми глазами и чувствовала тяжесть одеяла, запах дыма и пирогов, которые пекли Ясна с Милой сегодня, слышала голоса с улицы и шепотки домашних – и людей, и нечисти.

Вот шмыгнул сторожок вдоль стенки, вот выглянула из-за лоскутной занавеске кикиморка – тоже в рогатой кичке, как бабушкина, но поменьше. Посмотрела на Касю, потянулась к ней своим колдовским теплом, и бешеные мысли вдруг притихли. Стало в голове чисто-чисто, свежо-свежо.

Тогда-то она и поняла, что забрала у нее Ждана.

Сон.

Ждана забрала у Каси сон.

А если человек спать не будет – он умрет.

Кикиморка поймала Касин взгляд, по-кошачьи сощурилась и исчезла.

Кася подскочила с постели, оделась так быстро, как могла, вылетела из дома, на ходу засовывая руки в рукава и повязывая платочек – схватила тот самый, красный. Не потому что любимый и нарядный, а потому что под руку попался.

Вроде Мила заметила ее, вроде удивленно окликнула, но Кася только крикнула в ответ:

– Скоро приду! – и понеслась со двора по расчищенной от снега тропке.

Холод кусал за щеки.

Закат горел у самой кромки леса, над крышами едва-едва было видно алое и золотое, небо наливалось темнотой, зажигались звезды на востоке. Дым из труб шел строго вверх, морозный воздух остро пропах этим дымом, лошадьми и готовящейся в печах едой.

Кася задрала голову, осмотрелась, не сидит ли где на ветвях сорока? Не мелькнет ли черно-белое оперенье в сизых сумерках?

Мелькнуло – одно, другое. Две сороки сели на забор прямо над Касей, потом появилась третья, четвертая, пятая… Кася вздрогнула. Сороки смотрели на нее и молчали – ни стрекота, ни ругани, ничего, только острые клювы, только вытянутые, склоненные к Касе головы.

– Я… – сказала Кася, озираясь: не смотрит ли кто на нее. Но никого рядом не было, будто исчезли и люди, и собаки, и даже кошки. – Скажите Ждане, чтобы шла она…

И добавила пару словечек, которые услышала от злого Сенечки тогда, у храма, и от батюшки, когда тот уронил себе на ногу тяжелый сундучок.

Сороки переглянулись и тут же одна из них застрекотала – как засмеялась злым, яростным смехом, мол, вот так осмелела девица-синица! Вот так набралась дерзости! Смотри у нас, придет хозяйка – поставит на место, превратит в пичугу – посадит в клетку, а то и хуже что сделает. Другие сороки подхватили этот смех-стрекот, запрыгали на тонких когтистых лапах, закачали хвостами – как девицы в хороводе затанцевали.

Кася подняла с земли льдинку – и бросила в них.

Противные! Поганые птицы! Воровки!

Сороки слетели с забора, исчезли в ночи, только доносился откуда-то издалека их хриплый стрекочущий смех.

Темнота стала гуще, тишина – прозрачней. Заскрипел снег под чьими-то шагами, засмеялись звезды, зазвенели в темном небе. Зимняя ночь стала похожа на один из тех снов, которые Кася видела, на бабушкину сказку о девушке, ведьме и черте.

Что-то ухнуло, над головой Каси мелькнула большая мягкая тень – и вместо сорок на забор сел филин. Большой такой, мягкий, как пушистый кот, с когтистыми лапами и с одним только круглым желтым глазом. Филин смотрел на Касю, а Кася на него, а потом он раскинул крылья – такие огромные, что обнять тебя могут! – замахал ими яростно. В воздух поднялась серебристая снежная крошка. Филин зашипел, Кася обернулась – и увидела Ждану.

Стояла она, вся в холодном сиянии, как тогда, у бабушки на крыльце, и улыбалась жемчужно. Блестели бусы на шее – множество нитей, и знала Кася, что за цветным стеклом и каменьями прячутся косточки, птичьи и дитячьи. Улыбалась Ждана, но смотрела не на Касю, а за спину ее, на филина.

Кася тоже посмотрела.

– Ой…

Вместо филина стоял на снегу у забора Казимир. Был он сгорблен, будто согнуло его болезнью, повязка все еще закрывала половину головы.

– Катаржина, – тихо сказал Казимир – что поземка прошуршала. – Беги!

И Кася побежала.

Побежала со всех ног по темным узким улицам, таким безлюдным, тихим, вымершим будто. Побежала по снегу, чувствуя, как забивается он в голенища валенок, падая на скользких ледяных пятнах, окунаясь в снег ладонями и лицом. Побежала в темноте, прореженной колдовским серебристым сиянием, под смеющимися, как в том сне, звездами. Побежала туда, где было было спасение – к божьему храму, маленькому, тесному, чужому. К отцу Федору под защиту.

За ее спиной ухал филин, стрекотали сороки, а потом все стихло – и в этой тишине вдруг ожил город. Из колдовского мира Кася вывалилась в мир людской, а тот не заметил ни исчезновения ее, ни возвращения.

Лошадиное ржание, скрип дверных петель, шепот разговоров и собачий лай, теплые желтые огни – Кася чуть не расплакалась, когда увидела и услышала привычный, живой город. Она прижалась к храмовым воротцам, невысоким, едва по грудь ей, выдохнула судорожно и толкнула их.

Храмовый дворик был тих и бел. Здесь расчистили дорожки, прибрали снег, притоптали его как следует. Ступеньки, невысокие, на три шага, очистили, вымели, посыпали опилками, бросили у самой двери половичок, поставили веник, чтобы снег с обуви стряхивать.

Кася вымела валеночки, поправила на голове платок. Подняла взгляд – Божья матушка смотрела на нее с иконки над дверью грустно и строго. Лампадка освещала ее лик, тянуло жженым маслом и ладаном.

– Помоги мне, – попросила Кася и подняла руку, чтобы осенить себя святым знаком, но в этот миг дверь храма открылась и вышла Санна.

Высокая, в черном одеянии, закрывающем лицо, она похожа была на монахиню – или на мертвеца, завернутого в саван.

Санна перегородила Касе дорогу, встала перед ней – Касе пришлось отступить вниз, встать перед крыльцом.

– Прочь пошла, – почти выплюнула Санна. – Прочь пошла, колдовка.

Она подняла руку, вывела в воздухе святой знак. Кася отпрянула – не от знака, от страха, что ее сейчас ударят, но Санна считала это по-своему.

– Что, испугалась?! – торжествующе выкрикнула она и сделала шаг вперед. – То-то же!

– Я не колдовка! – крикнула Кася хриплым голосом. – Я за помощью пришла!

Санна плюнула ей под ноги.

– Ври больше! – прошипела она. – Я твою породу издалека чую! Не место ведьме в божьей обители! – в голосе ее, звучащем тихо, клокотала ярость.

– Так что ж ты раньше-то меня пускала тогда? – спросила Кася отчаянно. – Не разглядела сразу?

– Присматривалась, – ответила Санна и Касе показалось, что глаза ее сощурились до узких злых щелочек. – Вас же не сразу разглядишь, поганок. Поди отсюда! На службу прийти можешь со всеми, а одну – не пущу. Не дам зло в храме творить!

– Послушай, госпожа Санна! – Кася собралась и попыталась говорить спокойно. – Я не ведьма! – ох, как же она сама хотела, чтобы это было не так. – Не хочу быть ведьмой! – Санна хмыкнула на это, но с места не двинулась, слушала. – Но за мной самой ведьма гонится, хочет сгубить! Дай спрятаться в святом месте, богом молю! – и Кася сама осенила себя святым знаком.

Но Санна была непреклонна:

– Не пущу, – тихо сказала она. – Ведьмовские дела между собой решайте, бога не надо к ним приплетать.

В руках у нее откуда-то взялась вдруг палка с торчащим с одного конца гвоздем. Санна перехватила ее поудобнее и двинулась на Касю.

– Я отцу скажу, – пообещала Кася.

– Скажи, – усмехнулась Санна.

– Он в ведьм не верит. Дурой тебя назовет.

– Он не верит – другие верят, а не в ведьм – так в порченых девок, в родительский позор, – Санна сделала еще шаг вперед – она теперь стояла на нижней ступеньке, а Кася – на тропке, в нескольких шагах. Где-то рядом кто-то запел дурную, похабную песню. – Поди прочь, ведьма. А то пса спущу.

Кася поверила – спустит.

И ушла за ворота, чувствуя, как вскипают в глазах горячие слезы – и застывают тут же на холоде.

Закат почти дотлел, малиновые всполохи сияли на западе, на востоке всходила тонкая, еще не набравшая вес молодая луна. Кася выдохнула пар, поежилась, осмотрелась, нет ли рядом сорок. Не было. Мир вокруг был привычный: с запахами, звуками, с живым теплым светом, с дымом из труб и простыми, пусть и яркими звездами в небе. Но в этом мире Кася совершенно не понимала, что ей делать и куда идти.

Похабная песенка стала ближе. Ее вел молодой мужской голос, ему в нужных местах вторила гуделка, припев подхватывали другие, разные голоса. Из-за угла, из темного переулочка вынырнула толпа нечисти… Нет, не нечисти – ряженых! Касино сердце ухнуло вниз, не сразу она поняла, что страшные морды, рога и голые черепа – это личины, что клыки из репы, что шубы и тулупы вывернуты наизнанку и от того кажется, что встретил ты не людей, а тех, кто лишь хочет на людей походить.

Ряженые несли звезду о восемь лучей, выкрашенную тусклой золотистой краской. На концах лучей трепыхались кисточки, звенели бубенцы, и отзывались им бубенцы на поясах, на козьих рожках, в гриве конька, которым шли двое парней – Кася знала, они так же хотели сделать, но не смогли, не стали в печальный год разводить веселье.

А эти, дерзкие, были чужие ребята, полузнакомые, беднота с окраины. Но у этой бедноты нашлись и гусельки, и трещетки, и дудочка и даже волчья шкура, под которой прятался крупный, широкоплечий парень – только улыбку-оскал и показывал.

Девица, растрепанная, с выкрашеными свеклой круглыми щечками, с торчащими изо рта белыми клыками из репы, подхватила Касю и потянула за ними. Кася думала было воспротивиться, но ей подмигнули из-под платка:

– Пойдем с нами, красавица. Пойдем, – девица шепелявила слегка, шамкала, как старуха. – Сорочий глаз от тебя отведу, слово даю!

И Кася взяла протянутую личину, вывернула наизнанку тулупчик, пока ряженые тянули у чьего-то двора песню, славящую новорожденного бога.

Сорока, севшая на колодезную крышу, качала хвостом и оглядывалась. Вторая пронеслась над головой – и исчезла, будто не заметила Жданкину жертву под личиной, среди других личин и звериных шкур.

– А откуда… – потянулась Кася спросить.

– А я такая же, как ты, – засмеялась девица и на время клыки изо рта вынула, сплюнула в ладонь. – Знаю кое-что. Только тихо, не проболтайся. Не бойся, – упредила она Касин вопрос и схватила ее за руку. – Остальные здесь просто люди. Весе-е-елые! Не пожалеешь, что пошла!

У одного из ряженых на голове был настоящий коровий череп.

В этой пестрой, шумной толпе спряталась Кася от взора ведьмы и шла с ними от двора ко двору, пока не вышли к самой-самой окраине, к любимому Касиному полю, по которому бежала вдаль дорожка. Из-под снега торчал сухостой, полынь и камыши, бросали на снег острые лунные тени.

Тихо тут было и одиноко сейчас, будто лежала за оградой чужая, не принадлежащая живым земля.

Ряженые свалили в груду заготовленные загодя сухие ветки, старые доски, обломки и тряпье, подожгли все – вспыхнуло не сразу, но потихоньку занялось, повалил дым, запахло жжеными волосами. Шест со звездой воткнули в снег. Ряженые устроились вокруг, кто сел на поваленное полено, кто на заборчик, кто прямо на снег упал.

– А теперь – пляшем! – сказал парень-волк и задрал шкуру на голове – глаза у него были обведены черным и от того казались безумными.

Запели гусельки и дудочка, трещетки выстукивали задорный бой, ряженые встали хороводом вокруг костра, в котором пылало старое. Кася осталась в стороне, затаилась, но девица, та же, что утащила ее за ними, вынырнула из пляски.

– Чего не йдешь? – спросила она, улыбаясь.

Один клык выпал изо рта и девица подняла его со снега и вернула его на место.

– Н-не хочу, – ответила Кася робко.

– А надо! – девица подбоченилась. – Пойдем, надо плясать, а то тебя черти украдут.

Кася хотела сказать, что в чертей не верит, но так смешной ей от этого стало, что она не удержалась – и захохотала, бросилась в хоровод, закружилась со всеми. Неудобная личина слетела с нее, платок растрепался. От дыма и от мороза слезились глаза. Кто-то притащил бражку в глиняной бутыли, Кася глотнула – горло обожгло и стало теплее.

Она покружилась с румяной девицей-ведьмой, потом – с парнем, у которого был череп, потом – еще с одним, даже с волком успела рукой об руку ударить, прошлась в ручейке под задранными руками, даже через костер прыгнула. Выдохлась. Села поближе к музыкантам, сжалась вся и замерла. Усталость, отступившая перед холодом и страхами, навалилась вновь. Голова стала тяжелая, мысли – медленными, как ленивые, полудохлые рыбы в садке.

А потом музыка как-то внезапно закончилась и кто-то из девушек сказал:

– А давайте в мертвеца играть?

У Каси сердце екнуло, а вокруг раздался девичий смех и ворчание парней.

– Как же ты надоела с этой игрой, Руська! – сказал Череп.

– А кто за мертвяка будет? Опять Леший?

– Ну тогда я не согласная!

– А я согласная!

– Пускай Старко будет! – крикнула та девица, которая Касю с собой утащила. – Клыки дам, а морду углем вымазать – много сил не надо!

– Да ну вас, девки! – сплюнул Старко, парень-волк. – Не хочу я зад в снегу морозить!

– А кто хочет?

– Зато девиц честных за всякое хватать так ты первый!

– Так кто хочет-то играть?! – деловито вытянулась девушка-коза.

Все загалдели, не то ругаясь, не то решая между собой, хотя играть или нет, а Кася думала, как бы ей улизнуть: и от ряженых, и от Жданы с ее сороками. Игру в мертвеца она знала, пусть сама и не играла: ложится парень в избе на лавку, а девушки вокруг него ходят, пока тот не вскочет и не бросится ловить. Которую поймает – целует. Такая игра, шумная и неприятная, Кася в нее играть так и так не хотела бы, тем более – теперь, когда за ней настоящий мертвец приходил. И колокола вон бьют – мать искать будет, а нет нигде Каси, не вернулась, хоть обещала.

Ох, что же она наделала! Что ей вообще делать теперь?!

Мертвеца нашли, положили на снег, клыки из репы торчали у него во рту, а коровий череп лежал на груди. Дудочка снова запела, вплетаясь в девичью песню о милом друге, променявшем любимую на смерть, и когда мнимый мертвец вскочил, скорчил страшную рожу и бросился на девиц, а те врассыпную, Кася оказалась прямо у него на пути.

Крепкие руки обхватили ее плечи, приподняли чуток. Чужие губы оказались близко-близко, от дыхания было тепло, оно пахло бражкой и луком, оно было живым, обычным дыханием живого парня. Он поцеловал Касю – коротко и крепко, мазнул холодными от мороза губами по ее губам, сплюнул клыки – и поцеловал уже иначе, как будто бы Кася была его подругой.

Кася уперлась ему в грудь руками, вывернулась под хохот остальных.

– Ну куда же ты, красавица! – крикнул обиженно мнимый мертвец. – Или не мил совсем?

“Не мил!” – хотела ответить Кася, но не успела, не смогла.

В один миг стало холодно вокруг и огонь погас, зачах в этом лютом, неживом холоде. Потянуло могильной гнилью, вымерзшей черной землей. И звуки исчезли, и снег засеребрился мертвенно, и звезды зазвенели в вышине. По снегу расползлись черные резкие тени: от ограды, от шеста со звездой, от каждого, кто был здесь и теперь замер, не в силах пошевелиться. Мнимый мертвец с клыками из репы вдруг дернулся, схватился за грудь, посмотрел на Касю в ужасе и страшно захрипел. Рот его открывался и закрывался, как будто бы силился он что-то сказать, но уже не мог.

Богдан был здесь, его длинная черная тень лежала на белом снегу, и выл ветер в вышине, и шелестела поземка:

– Не уйдеш-ш-шь… Не уйдеш-ш-шь…

Молодой месяц смеялся на черном небе, потешался над мнимым мертвецом, который стал просто мертвецом и упал на снег безвольным комом неживой, но еще теплой плоти:

– Был-был – а нету больше!

– Что же ты, невестушка, с другим милуешься? – спросил Богдан тихо, как ветер прошуршал в сухой полыни.

Кася застыла столбом, задрожала, как та полынь под ветром.

– Беги! – крикнула девица-ведьма и тут же закашлялась, запнулась на полшаге, упала на землю и схватилась за горло. – Беги от него, милая!

И во второй раз сегодня Кася послушалась – и побежала.

Она не помнила, как перепрыгнула через забор, как скатилась вниз по насыпи, как увязла в глубоком, рыхлом снегу, покрывающем поле. Кася думала только о том, что ей нужно – куда?! – к черту, в заброшенный овин на той стороне поля, и бежала туда, задыхаясь от холода и от бега.

Над ее головой смеялись, звенели звезды, ухмылялся месяц. Поземка бросалась под ноги, ледяной порывистый ветер ударял по лицу, мешал идти вперед. Весь этот зимний мир, искаженный колдовством, противился Касиной воле – но помогал мертвецу, который гнался за ней.

Кася остановилась на тропе, рассекающей поле, оглянулась. Богдан стоял в трех шагах от нее, не двигался, только смотрел.

– Чего тебе надо?! – зло выкрикнула Кася.

Она боялась, но злость была сильнее страха во много-много раз.

Рассыпались звездные искры вокруг, замерцал снег.

– Ты мне нужна, Касенька…

Завыл одиноко ветер над полем.

– Холодно мне, Касенька, горько одному в чужой земле…

Взвилась поземка, до колен Касе достала.

– Пойдем со мной, родная моя… Пойдем…

– Да я лучше к черту пойду, чем с тобой! – вырвалось у Каси – и все вдруг изменилось.

Стало тихо, серебристый звон и шелест исчезли, звезды на небе затаились и месяц стал будто бы просто месяцем, перестал смеяться над Касей. И ветер стих, и поземка улеглась, но темнота над головой и тени под ногами будто бы гуще стали. Не исчез колдовской мир вокруг Каси, но изменился, пострашнел.

В спину Касе уперся чей-то колючий взгляд, голова закружилась и через миг стоял рядом перед ней Демьянка, ухмылялся, подбородок задирал, сам маленький – а страшный такой, что Кася пожалела о своих словах.

Неслышная тень пронеслась над головой, махнули мягкие крылья. Филин упал на Богдана сверху, вцепился когтями в плечо, заколотил крыльями. Они оба повалились в снег, Богдан исчез, будто под землю ушел или поземкой рассыпался, а Казимир заворочался. Было ему хуже после стычки с Жданой, повязка слетела, обнажив пустую черную глазницу и страшный ожог на половину лица.

– К Тонде, к Тонде ее отнеси! За Полесские земли! – хрипло крикнул Казимир, пытаясь подняться. – К мельнице на берегу Варты!

Был он сейчас, как большой неуклюжий жук, упавший в миску с медом и увязший в нем лапами.

– Скажи, что Казимир Кирьяновский просит его оплатить долг помощью госпоже Катаржине! Кася, запомнила? Я прошу его рассчитаться помощью тебе!

Демьян подошел к ней, встал рядышком, дернул за руку – рукавица давно слетела и прикосновение к ладони чертовых горяченных пальцев обожгло. Кася поняла, что замерзла страшно, что колени у нее дрожат, что пальцев на ногах она не чувствует совсем, а на руках – еле шевелятся. Что губы потрескались, что глаза слезятся, что в голове будто кузнечный молот ухает, а платок спозл и в уши мороз дышит страшным холодом.

– Ну, госпожа Катаржина, – маленький Демьян поднял на нее колючий взгляд – в темноте сверкнули будто алые огоньки. – Куда тебя отнести? Выбирай! Могу к батюшке доставить. Могу – к стенам монастыря святой Серафимы, грехи замаливать. Могу попробовать жениха твоего найти, посмотришь, как он без тебя поживает, – черт коротко рассмеялся. – Но это если мы его найдем. А могу, как господин Кирьяновский просит, к одному колдуну. У него управа на твою напасть найдется, не бойся.

– Откуда знаешь? – просипела Кася.

– А я все знаю, – усмехнулся Демьян. – И про тебя, и про Богдана теперь знаю. И про Ждану. И про господина Кирьяновского, – он перевел взгляд на Казимира, который корчился от кашля на снегу. – И про колдуна Тонду, что на мельнице живет, тоже слышал.

Белый снег, черные тени. Алый отблеск в глазах черта. Касин платок в ночи – тоже алый, что кровь, на снег пролитая.

– А что ты возьмешь за помощь? – спросила Кася.

– Душу твою. Кусочек ма-а-аленький, – черт показал щепотку мальчишескими пальцами. – Не бойся, еще останется.

На снег села сорока, потом другая.

– Думай, Кася, решай, – прошелестел голос Демьяна, не мальчишеский, а тот, другой.

Жаркий, страшный, от которого в груди сердце екает и язык во рту немеет.

Она увидела Ждану в рогатой кичке, в бусах и платках, раскинувшую руки, как сорочьи крылья. Блестели глаза ведьмы, зубы-жемчуга белели в широкой улыбке, и было в ней человеческого сейчас меньше, чем в Богдане-мертвеце.

– Помоги мне, Демьян! – выдохнула Кася. – Наилучшим способом помоги!

– Будет сделано, госпожа Катаржина, – с мальчишеским весельем ответил черт и мир вокруг закружился.

II

Мир перевернулся с ног на голову, закружились звезды, засвистел в ушах ветер. Стало холодно, звонко и ярко. Под ногами распростерлась бездонная темнота, а над головою – о, над головою танцевали созвездия и месяц молодой, двурогий, подмигивали Касе из-за кружевных облаков.

– Как красиво… – выдохнула она, и тот, кто нес ее по этому пути, большой, черный и страшный, усмехнулся.

Проносились мимо леса, заснеженные поля и болота, блеснуло зеркалом полузамерзшее озеро, белокаменный город на его берегу стоял, мигал огнями на стенах. Спали деревни под снегом, чернели в реках полыньи. Бежали волки по белому полю, крошечные точки на серебряном снегу. Сияли далеко на севере зеленые всполохи: красивые, неведомые, страшные, переливались огнями, как драгоценные камни.

– Что это? – не спросила – подумала Кася.

– Северная корона, – ответил большой, черный и страшный глухо. – Небеса сияют.

– А почему?

– А потому что чудо божье!

Они поднялись высоко-высоко, так высоко, что Касе показалось – видит она весь мир, и чернеющую громаду моря на западе, и высокие скалы на востоке. Выше она оказалась, чем птицы летают, выше, чем облака ходят, и месяц стал близок – руку протяни и коснешься его.