Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 34 страниц)

Мария Покусаева
Месяц светит, мёртвый едет

Часть первая: Кася. Глава первая: Гадание

I

Было это давно.

Стоял город на реке, богатый город, торговый, люди в нем жили хорошие, веселые, не склонные ни к злословию, ни к зависти, ни к темному колдовству. Женились по согласию, детей растили в любви, ни перед земным князем, ни перед небесным не имели вины.

И жил в том городе купец. Богатство свое добыл он умом и трудом, а не как иные купцы, злой хитростью. Лишнего не брал, легких денег не искал, в казну платил исправно и храму подношения делал щедрые. Но не чтобы люди смотрели на это и думали “вот так Томаш, как же он богат!”, а потому что знал, что такое голод и холод. Потому, наверное, и везло ему: и в делах везло, и в любви повезло, и дом был его крепок, и семья – любящей.

Было у купца три дочери: старшая – Маржанка-умница, средняя – красавица Милослава, и младшая, Касенька – и умница, и красавица, радость отцовская на старости лет. Больше детей бог не дал им с женой, и любили они Касю сильно, как любили бы сына-наследника, за всех нерожденных, за всех умерших своих младенчиков.

Все, за что ни бралась Кася, шло у нее легко, а она нос не задирала – делала и делала, на радость родителям и добрым людям. Кого не спроси, любой скажет, что Катаржина, Томаша дочь, нравом легка, лицом светла, а смеется – как серебро звенит. Коса у нее была темная до пояса, кожа белая, глаза ясные и смотрят ласково – в общем, все Касю любили.

И сестры тоже, будут иное говорить – не верьте.

Не было между ними сестринской зависти. Родительской любви на всех хватало, а раз ни отец, ни мать между детьми не плодят раздора, то и дети не будут друг с другом ссориться. Были обиды, конечно, но проходили быстрее, чем высыхали слезы. Маржанка брови хмурила порой, но на то она была самой старшей, чтобы хмуриться и головой качать. И женихов сестры не делили никогда, знали, что каждой достанется хороший муж – и богатое приданое.

Маржанна выбирала разумом и все выбрать не могла. Мила – искала кого по сердцу, чтобы оно замерло, и немало парней завернула от крыльца, не любы были, смотреть на них не хотела. А Кася смеялась и говорила, что как сложится – так сложится, не надо судьбе мешать.

А судьба, видать, слушала, вилась ниточка, ложилась в узор, и когда пришло время – влюбилась Кася, родителям на горе, себе на беду.

Хотели сказку – будет вам сказка, и в сказке будет свадьба, похороны и превращения разные. И звери говорящие, и черти, и колдуны. Но сказка – она добрая, даже когда кусается, и добром закончится. А в жизни все так, да не совсем: ходят радость и горе под ручку, рядышком, одно без другого не сбудется, не исполнится. Тут убыло – там прибыло, тут новая жизнь родилась – там старая закончилась, и так до тех пор, пока мир стоит.

Вьется нитка, ложится в узор, ночь темная над миром летит, морозные узоры на окнах невиданными цветами распускаются. Светит месяц, острым рогом облака колет, снег искрится на полях, и бежит дорога от города далеко-далеко. Мертвец по той дороге едет, красну девицу везет.

* * *

Отец привез Касе платок, алый, узорчатый: были на нем цветы и птицы. Красивый такой платок, яркий, как грудка снегиря. И теплый. В него-то Кася и закуталась, когда собралась с сестрицей на гадания.

У Милы тоже был новый платок, белый с алыми узорами, тоже красивый, но на Касин она смотрела во все глаза, с легкой завистью. И подначивала, хитро улыбаясь:

– Ни у кого такого нет во всем городе, то-то Василинка злится, как тебя видит!

Глаза Милы при этом горели радостью.

– Так я ж не чтобы Василинку злить, – отмахнулась Кася, любуясь на себя в зеркальце на стенке: маленькое, только-только лицо рассмотреть, в деревянной раме, оно тоже было отцовским подарком для сестер. Одним на всех. – Я для себя.

– Ври-ври больше, – отозвалась Мила, но Кася лишь отмахнулась.

Алый был Касе к лицу, он делал кожу белее, глаза ярче. Вот прихватит мороз щеки – и они заалеют. Хотя в темноте-то никто и не увидит.

Стояла Святочная неделя и холодно было настолько, что иней налипал на ресницы и брови. Кася вышла за Милой во двор и выдохнула через рот, медленно, чтобы разглядеть, как дыхание превращается в пар.

На западе тонкой алой линией тлел закат. Небо было – как платок Маржаны, темно-синий, с красной нитью по кромке. Изжелта-белая луна поднималась от его края, мерцали первые звезды. В густеющих зимних сумерках раздавались голоса, смех, музыка, кто-то переругивался. Пахло дымом, брагой и пирогами.

Снег поскрипывал, пока Мила с Касей, хихикая и подшучивая друг над другом, шли по деревянному настилу.

Сердце стучало быстрее, чем обычно, и предвкушение горячило кровь.

Гадала Кася не впервой: уже четвертую зиму как брали ее сестры на святочное баловство: девицы то отливали воск, надеясь рассмотреть в его застывших каплях свою судьбу, то замирали, пока пестрая курица, пущенная в избу, деловито примеривается к кольцам, рассыпанным по полу вместе с зерном. Самые смелые ходили в баню заполночь – и с визгом бежали оттуда, заслышав голоса и грубые песни.

Маржанка, засидевшаяся в девках и слишком уж важная, конечно, говорила, что парни пугают, смеются, а они, дуры, верят, и так оно, наверное, было, но гадать было весело – и Кася, как другие девушки, верила и воску, и курице. Правда, о ней самой гадания пока не говорили ничего толкового.

Были, говорят, и другие гадания, надежнее и страшнее, но на них Касю и Милу не отпускали.

Томаш, добрый человек, воспитывал дочерей по-новому: не требовал ложной набожности, как иные отцы, но и суевериям в доме прижиться не позволял. Исключение он делал только для домового, и то, как думалось, больше из почтения к своей матери, чем из веры в духов, живущих с людьми бок о бок. Ни карт, ни сонников, ни старой подковы над дверью в доме Томаша не было – были книги и святой крест.

Отпуская дочерей погадать, Томаш усмехался:

– Ну, играйте, – говорил он, подворачивая кончик усов, и становилось понятно, в кого Маржанка выросла такой вот – рассудительной без меры и ехидной. – Только к полуночи чтобы дома, а то до весны не выпущу!

Грозился он нестрашно, весело, но запреты ни одна из сестер не нарушала – из любви к отцу.

– Не боишься? – спросила Мила, оборачиваясь к Касе.

Кася помотала головой:

– А чего бояться? Не чертей ловить идем.

– Вдруг, встретим кого… нехорошего?

– И нас толпа, – Кася рассмеялась, понимая, что сестра ее пугает намеренно. – Толпа девок – с визгом запинаем бедного нехорошего человека.

– Или не человека.

– Сам сбежит!

Город стоял одной стороной к реке, а другой – к полю, за которым щетинился остро лес. Чем ближе к окраине, тем ниже становились дома, будто бы врастали в землю, одни крыши с трубами из-под снега торчат, да изгородь намечена колышками со старыми горшками. Улицы там становились узкими, исчезали деревянные настилы и под ногами часто хлюпала вонючая грязь.

Но Касю туда порой тянуло – она смотрела на белое поле, рассеченное надвое узкой тропой, и от этого поля, от этого простора сердце замирало и хотелось бежать вперед. Будто бы там, за околицей, за полем, за лесом есть что-то еще, волшебное, как серебряные переливы снега в лунных лучах.

– О чем задумалась? – звонкий голос Агнеши, Милиной подруги, раздался почти над ухом.

Кася будто от сна очнулась, стряхнула с себя мысли про луну и дорогу сквозь снег, и улыбнулась:

– Да так…

Их стало больше – уже пятеро, а потом – и шестеро, и Василина пришла, обменялась с Милой недовольными взглядами, посмотрела на Касю сверху вниз и задрала подбородок повыше.

Стало совсем темно и тихо – те, кто этой ночью гулял с дудками и трещотками, ушли к площади. Собаки изредка переругивались, лаялись, но в остальном – тишина стояла густая, как кисель, только дыхание слышалось и скрип снега под ногами, и шелест одежды, и хихиканье.

Семеро девиц зашли во двор – дом отца Агнеши был богатым, с высоким забором и тяжелыми воротами, самое то место, чтобы кидать за эти ворота старый сапог – его одолжил Агнешин братец, пожелав сестре и ее подругам не разбить никому голову тяжелым каблуком.

– А вдруг кину – и попаду в кого-то?

– Попадешь – значит, судьба твоя!

– А если старый Рыца гулять вышел?

– Зашибешь его…

– Насмерть сразу!

– Ох!

– Ничего, старый Рыца богатый, говорят, будешь вдовой с достатком!

– Цыц, замолчите все! – Агнеша умела говорить строго, почти как Маржанка.

Все замолчали.

Касе показалось, что от ее слов притихли не только девушки, но и весь мир вдруг замер. Даже звезды на миг потухли и луна засмущалась.

– Гадание – важное дело, – прошептала Агнеша. – А вы шутки шутите. Раскудахтались. Кто первый?

Первой вызвалась Василинка.

Она отошла на пять шагов в глубину двора, развернулась и, прошептав просьбу о помощи, обращенную к кому-то из Святых, охнула и бросила сапог себе за спину.

Тот с громким стуком ударился о ворота и упал в снег.

Мила рассмеялась.

Смех подхватили другие, и Кася тоже. И Агнеша, как ни держалась, не смогла удержаться – она хмыкнула и сказала, сдерживая смех:

– Не повезло, – и добавила строже: – Шутить надо больше.

Сапог она подобрала сама – Василинка стояла в стороне и дулась, может, даже плакала, но виду не подавала, а в темноте разглядишь разве покрасневшие глаза и блестящие щеки?

– Дай я! – Мила выступила вперед.

– Ну, давай.

Она не промахнулась – сапог перелетел через ворота и глухо упал с другой стороны.

Девушки побежали смотреть, куда указывает мысок: ведь там, как обещало гадание, должен жить будущий жених Милославы.

– Вот и вспоминай, кто в той стороне живет!

– Да много кто!

– И старый Рыца…

– Ой, хватит! – Милослава отмахнулась и поправила съехавший платок. – Павла, давай ты!

Сапог перелетел через забор еще раз, а потом еще раз, один раз он упал набок, но и это Агнеша смогла объяснить – все равно ведь мысок куда-то да указывает. Всем сапог обещал жениха, кроме самой Агнеши – у нее он упал мыском к ее же воротам, ну, и Василинки. Перекидывать Агнеша не разрешила, сказала, что не к добру, не нужно судьбу искушать – и притихшая Василина не осмелилась.

– Ну, что? – Агнеша посмотрела на Касю. – Твоя очередь!

Они все были старше Каси, все привыкли звать ее Касенька и нянчиться с ней, с младшей сестрой подруги, а потом Катаржинка выросла – и стала совсем своей, равной, такой же, как они. Но Агнеша все равно смотрела на нее, как на младшенькую, на ту, которой оставляешь сахарный орешек из кулька или последний кусочек сладкого пирога.

– Кася, давай! – шепнул кто-то.

– Становись спиной к воротам!

Ее развернули, сунули сапог в руку – он правда оказался тяжелым – и разбежались в стороны. На миг суета вокруг зазвучала громко, зашелестела, заскрипела, захихикала – и разошлась, но ее шелест и смех подхватили собаки: залаял, заворчал кобель у соседей Агнеши, ему ответил кто-то еще, а потом еще, и Кася стояла посреди этого воя, не зная, можно ли кидать сапог – или лучше повременить.

Луна смотрела на нее с неба и пятна на почти круглом лунном диске напоминали доброе, довольное лицо.

Собаки смолкли. Кася размахнулась – и бросила сапог.

– Ай! – раздалось из-за забора.

И все замерли и затихли.

* * *

II

Жену Томаш-купец взял себе не из простых. Ухаживал долго, подарки слал, родителей умасливал, как мог, чтобы согласились отдать за него Софьюшку, за него, без роду высокого, без дел великих. Томаш сам себя выковал, смекалкой и трудом из простых поднялся, богатство нарастил и преумножил, а Софья Красницкая была из обедневших дворян – и даже в бедности своей, в потускневшей славе рода Красницких не чета ему, иного полета птица.

Станом тонка, лицом бела, брови темные изгибает гордо, голову держит так, будто венец княжеский несет. Поди к такой подступись – взглядом срежет, как серпом, и словом холодным приложит, чтобы боязно было смотреть в ее сторону.

Только Софья была пусть горда, но не глупа, не заносчива на пустом месте, как иные дворянки, и молодой купец был ей по нраву – чувствовала она, что будет за Томашем, как за каменной стеной, укрыта надежно от бурь и невзгод.

Вода камень точит, ласковое слово и хитрость любую волю сломят, по-своему вывернут, вот и Казимир Красницкий думал-думал, а перед взглядом любимой дочери сдался, и пошла Софьюшка за Томаша.

Променяла родовую гордость на теплый дом и любимого, стала Томашу не только верной женой, но и доброй советчицей в делах, и жила счастливее, чем ее сестры и брат, наследник Микаш, которому от отца достанется однажды дом с худой крышей, пустой земли клочок и гордыня дворянская, стухшая, заплесневелая, как шпалеры в холодном поместье.

* * *

– Касенька, золото мое, зайди ко мне в горницу!

Матушка, когда ей было надо, говорила так громко, что и в подполе слышно.

Кася замерла. Слова ударились ей в спину и между лопаток пробежал щекотный холодок.

Спала она плохо, ворочалась, одеяло казалось то слишком тяжелым, то слишком колючим. То Маржана во сне говорила, то Мила, с которой Кася делила лавку, пиналась во сне. А когда, наконец, дрема одолевала, проваливалась Кася в путанные, зыбкие, неприятные сны, как туманная дымка, от которой кожа становится липкой, волосы вьются на концах, и одежда тяжелеет от влаги.

Потому и разоспалась она, и проснулась поздно, будто бы вынырнула из этих снов, как из обморока.

Что ей снилось – Кася помнила обрывками.

Вроде и дорога сквозь поле, под лунным серебряным светом. И отчий дом, высокий добрый терем, в котором стало вдруг неуютно и холодно, окна и двери настежь открыты и комнаты перепутаны. И небо низкое, и красный платок, и ворота, за которыми стоит Богдан, тот самый, который теперь Касенькин суженый.

Ой, чушь какая-то!

Кася тряхнула головой и фыркнула.

Агнеша может сколько хочет выдумывать, а Василинка дразниться, мол, суженый у купеческой дочки – сын простого мужика, но оно же ничего не значит! Не отдаст отец Касю за Богдана этого, будь он трижды хороший парень и работящий. Речи о том быть не может! Поигрались – и хватит, никогда больше Кася гадать не пойдет. Расстройство одно!

– Катаржина!

Голос матушки стал строже, и Кася, у которой во рту пересохло, и колени подгибались, и голова казалась пустой с недосыпу, вздохнула – и поспешила в горницу.

В горнице было светло и прохладно. Два маленьких окошка со слюдой пропускали дневной свет внутрь, на широком столе матушка разложила рукоделие – нитки и ленты, шкатулочки с жемчугом и бусинами, маленькие подушечки с иглами, натянутая на пяльцы плотная ткань, на которой уже размечен узор. Ту же лежал молитвослов в бархатной обложке – Софья сама ее расшивала, и деревянная миска с угощением. Пахло воском и травами, благовониями, драгоценным розовым маслом и ладаном.

– Я здесь, матушка!

– Ох, горе мое…

Кася оказалась в материнских объятиях и стало сразу спокойнее как-то и легче.

Значит, если и будет ругаться – недолго и несильно.

– Ты садись, сейчас чаю принесут, – Софья указала на лавку с той стороны стола, где не было ни обрывка ленточки, ни кусочка ткани.

К своим годам, после трех рожденных дочерей Софья не утратила ни стройности стана, ни высокородных повадок. Ходила она плавно, спину держала прямо, говорила так, что не можешь ослушаться, была справедливой хозяйкой, ласковой матерью, но строгое слово знала. Касе казалось, что в добром нраве матушки прячется не по-женски крепкая воля, как тонкий нож, завернутый в мягкую ткань.

Как у прабабки Серафины, гордой княжны, о которой Софья рассказывала дочерям истории, похожие на сказки.

– Говорят, ты вчера парню молодому лоб разбила.

Софья села напротив – Кася видела, что она улыбалась. На белой коже – ни пятнышка, только мелкие морщинки у глаз и губ выдают, что Софья уже не молода.

– Так, матушка, – Кася потупила взгляд.

Тяжелый каблук мужского сапога прилетел Богдану в бровь и рассек ее. Крови было – ой, много, она капала и капала, горяченная, черная в лунном свете. А этот дурак смеялся, прижимая к брови белоснежный Касенькин платочек, которым девицы слезки вытирают, а Кася стояла рядом, ни жива, ни мертва.

А если бы она ему глаз выбила?

– Раз разбила, значит, отнесешь виру. Я велю Настасье испечь пирог, – матушка говорила спокойно, и Кася чувствовала, как сердце, бившееся быстро-быстро, тоже успокаивается. – Хороший пирог, богатый. Твой Богдан…

– Не мой он!

– Хорошо. Богдан этот – сын Яна, я их семью знаю, они горшки делали и деревянную утварь. Яна не стало позапрошлой зимой, и Богдан теперь хозяин дому и защитник. Мать у него добрая женщина, да и Ян был хороший, но вот несчастье, бывает такое. Пойдешь с Ясной вместе, поклонишься и попросишь прощения у Богдана и его матушки за свою детскую глупость.

Кася хлюпнула носом.

Пока она спала, мать все узнала: и что случилось, и что за Богдан, и откуда он. Узнала – и придумала, что и как делать, чтобы все складно и ладно, и Касину вину загладить, и парню, если что себе намечтал, место указать.

– Ох, милая, – Софья заметила, что дочь побледнела, привлекла ее к себе и уложила голову на плечо. – Ничего, дурость твоя не злая, игра детская, но раз натворила дел – сама должна исправить.

– Лоб ему зашью! – всхлипнула Кася.

– Как ты шьешь – только покалечишь, – матушка рассмеялась и погладила ее по голове. – Лохматая ты сегодня, как дикарка, садись перед зеркалом, косу переплету.

Матушкино зеркало было в белой резной оправе такой тонкой, будто бы морозные узоры расцвели на стене, а в них открылось прозрачное, блестящее окошко. Из этого окна смотрела на Касю ее двойница, лицо ее было бледным, с темными, синеватыми пятнами под глазами и краснеющим носом.

Принесли чай – на городской манер, в медном чайнике с длинным носом, и стеклянные чашки-тюльпаны, прозрачные, как слеза, с гранями по ободку. Софья недавно, перед самым праздником ездила в город к родне и купила себе новых игрушек: посуду из меди, фарфор, эти вот чашки, новые чаи, терпкие, с востока, и согревающие зимние пряности, которые стояли на кухне на особой маленькой полочке, в сундучке с перламутровыми накладками.

Чай дымился. Пахло чабрецом и мятой. Матушкин гребень скользил по волосам Каси сверху вниз, расчесывая ровные пряди.

Волосы у нее были темными, в Софью, густыми и тяжелыми, настоящая девичья гордость. У Маржаны коса такая же, а Мила пошла мастью в отца – рыжевато-русого. У нее, и у Томаша летом на носу и щеках появлялись веснушки, а Маржана с Касей под солнцем могли сгореть до красноты и потом мучаться.

Матушкины руки были нежными, заплетали пряди бережно и споро. Синяя ленточка, в цвет Касиных глаз, мелькала туда-сюда, ее концы, украшенные бусинами и бахромой, завязались бантом, закрепляя плотную, гладкую косу.

– Вот и все.

Матушка обняла Касю и посмотрела вместе с ней в зеркало – и похожи они были, и нет. Может, вырастет Кася и станет такой же, как мать, разве что нос у нее никогда не будет таким же тонким, а лицо – худым, как у святой Ольги Защитницы на иконке. Софья была красива не той красотой, которая считалась правильной в Старореченске и вокруг него: слишком уж тоща, сказали бы тут, белоручка, как есть.

– Хочу тебе показать кое-что, – сказала матушка и позвала Касю к столу. – Только молчи, что видела и слышала, это пока тайна.

Она приподняла ткань – а под ней были вторые пяльцы, а на них – россыпь бусин и жемчуга, плотно подогнанных друг к другу. Серебро тут было, и мелкие стеклышки, ловящие свет гранями, как снежинки, и жемчужины – нежные, румяные, как зимний рассвет, и несколько алых бусин, круглых, похожих на подмороженную клюкву, или на кровь.

– Красота такая! – ахнула Кася, а матушка, услышав шаги на лестнице, работу спрятала.

– Это для Маржанки, – сказала она тихо, наклонившись к уху Катаржины. – На свадьбу. Если все хорошо пойдет – весной сговоримся, осенью сыграем. Слышишь? – она заглянула Касе в лицо и стала вдруг строгой-строгой. – Пока никому.

* * *

На следующий день морозы отступили, ушли, но сменила их неприятная холодная дымка.

Касина бабушка Богуслава говорила: Василий прошел – тьма настала. И правда, стоило святочным дням перевалить за половину, за день Святого Василия, как что-то надломилось, попортилось.

Еще вчера небо было ясным – вечером, когда Касина семья возвращалась из храма, в темном небе сияли звезды и снег сверкал под луной. А сегодня затянуло все низкими облаками, стало зябко, мокро, неуютно.

И снег валил – густой, липкий.

Пока Кася со служанкой Ясной шли к дому Богдана, снег набился и за ворот, и на подолы налип, и на плечи лег, как платок пуховый. Ясна качала головой и стряхивала его с корзины, в которой лежало угощение: мясной пирог, вино, пряники, еще что-то, что матушка положила для семьи Касиного суженого.

– Отдашь, посиди немного, поговори, если хозяйка дома будет, – наставляла мать перед выходом. – Ничего не обещай, ни на что не соглашайся. Но не будут они, Оксана умная женщина.

Чего не будут – Софья не сказала, поцеловала дочь в лоб и отпустила с богом.

Вчера в храме Кася искала Богдана, думала, может, рассмотрит получше, чем тогда, под луной, может, на семью его посмотрит, но так и не нашла. Может, не заметила в толпе, а, может, и не было там Богдана и его матушки. Не один храм в Старореченске, куда хочешь – туда и ходишь.

Идти к ним было страшно, до ледяного комка в животе. Кася знала, что ничего дурного не случится, носила же она уже подарки от матушки в семьи, где кто-то работал на ее отца, нянчила чужих ребятишек, болтала с девушками-ровесницами, никогда злого слова не слышала. А тут – поди ты – боязно.

Деревянные настилы исчезли, под ногами лежал притоптанный, посыпанный опилками и песком снег. Старая городская стена осталась позади, дома стали низенькими, заметенными зимой по самые окна. Полаивали из-под калиток чужие собаки, пахло дымом и хлевом, дорожки становились уже и уже, пока не превратились в тропки между сугробами и заборами.

Ясна перекрестилась, заметив впереди, за низкой оградкой – вся в сугроб вросла, еле разглядишь – черную тень. Дородная женщина, закутанная в платок, выносила объедки собаке. На голове у нее была красная шапка. Это старая Петра. Чужачка. Ведьма.

– Отведи глаза, пронеси мимо…

Про Петру говорили многое, не всегда хорошее, но батюшка, заслышав такие разговоры, лишь качал головой и хмурился. Он не верил в ведьм. Одинокая женщина, живущая на краю города, казалась ему странной, но мало ли, как судьба ее повернулась? Томаш считал, что о людях можно судить лишь по тому, добры их дела или нет, а в злое колдовство и вовсе не верил. Поэтому Кася одернула Ясну, шикнула, как на ребенка – служанка, годившаяся матушке Софье в младшие сестры, обиженно поджала губы.

И когда Петра, заметив их, обернулась, Кася звонко крикнула:

– Хороших святок, доброго года!

Тощая собака, кудрявая, неуклюжая, визгливо залаяла, дернула цепь.

– Ну-ка цыц! – прикрикнула на нее Петра. – И тебе доброго года, Катаржина.

Голос у нее был низкий, грудной, воркующий.

Красивый голос, таким бы петь долгие печальные песни.

Ясна ворчала всю дорогу потом, злилась, что Кася уважила Петру, а потом они дошли до дома Богдана и служанка сжала Касину руку.

– Давай, детонька. Иди.

* * *

Забор был низким, дом за ним – крошечным. По двору, тесному, заставленному рабочей утварью, кружили протоптанные тропки. Из будки высунулась собака, маленькая, гладкая, по колено взрослому, черная, с рыжими подпалинами на торчащих ушах и брюхе, с хвостом-бубликом. Собака забегала по двору, морда у нее была улыбчивая, а ворчание – не злое.

– Кто там? Муха, фу!

Из сеней вышла женщина в наброшенном поверх платья поношенном мужском кафтане. Кася видела ее впервые, но черная Муха радостно вилась у ее ног, пока женщина шла к воротцам, что сомнений не было – хозяйка, Оксана. Богданова матушка.

Она смотрела на Касю, пока Ясна здоровалась и представлялась – у самой Каси язык как отнялся, и слова в голове перепутались. Что же такое? Что говорить? Извиняться? В ноги кланяться? Или с достоинством пройти в дом и сделать вид, что она не с извинениями пришла, а как благодетельница?

Глаза у Оксаны были выцветшие, как зимнее небо в пасмурный день. Равнодушные. Только морщинки вокруг них разбегались печальным узором.

– Ты, что ли, моему сыну шрам оставила? – спросила она сухо.

– Я…

Ответ вылетел из Касиного рта с облачком пара.

– Ну, проходи, раз ты, – Оксана кривовато усмехнулась и открыла воротца.

Муха ткнулась носом в Касины юбки, поворчала на Ясну, проводила их до крыльца и убежала охотиться за воробьями.

В доме было сумрачно, чисто и пахло травяным отваром, свечным воском и маслом. Горела у икон лампадка, шло тепло от печи. На полатях кто-то возился: Кася подняла взгляд и увидела три пары блестящих глаз, которые рассматривали ее с испугом и любопытством.

Богдановы сестры. Прячутся.

Как зайчата, которых отцовский работник однажды принес в охотничьем мешке, чтобы показать хозяйским дочкам. Те тоже жались друг к другу, дрожали, шевелили смешно мордами, прядали ушами. Было их жалко очень.

Оксана шикнула на дочерей, велела спуститься и помочь, а Касе указала на угол лавки у стола.

– Садись.

Не было в ее голосе недовольства, только усталость.

– Тут матушка передала, – сказала Кася и выставила перед собой корзину, которую забрала у Ясны.

– Спасибо госпоже Софье, – Оксана приняла корзину и поставила на стол. – За угощение и за заботу.

Девочка лет десяти вилась вокруг, как недавно вилась Муха, гремела посудой, шипела на тяжелый чайник, который достала из печи. Другая девочка, еще младше, выкладывала из корзины все, что там было: мед, сладости, чай в жестяной банке, свежий хлеб.

Третья все еще сидела наверху и смотрела на Касю испуганно, будто бы та пришла, чтобы ее украсть.

Оксана тяжело опустилась за стол.

– Богданушка скоро придет, – сказала она с теплом в голосе. – Ты дождись. Ты же с ним поговорить пришла?

Кася сжала в кулаке край юбки.

– Да, – сказала она. – Мне очень жаль…

– Ой, жаль ей, – Оксана махнула рукой. – Сам дурак, раз под забором подслушивал. Что, думала, он просто мимо шел? Что вашего хихиканья не слышал? Небось, хотел на красивых девок посмотреть или запугать, вот и поплатился.

Она покачала головой и сделала дочерям знак. Через минуту перед Касей и Ясной стояли кружки с горячим брусничным напитком и тарелка с подсохшим, но вкусным пирогом.

– Спасибо, хозяюшка, – сказала Ясна и тихоньку толкнула Касю локтем в бок.

Было неловко: о чем говорить с матушкой парня, которому ты разбила бровь?

В дом зашел мальчишка, поставил ведро с водой, увидел Касю, поздоровался – и снова исчез, оставив после себя холодок, занесенный с улицы.

– Это мой младший, – сказала Оксана. – Сенечка.

И снова повисло молчание, тяжелое, как пар в растопленной бане. Неприятное молчание, которое хотелось стряхнуть.

Ясна пила чай и расхваливала пирог. Неискренне хвалила, но многословно. Кася чувствовала, что Ясне тут не нравится, знала, что она тут только потому, что госпожа Софья попросила приглядеть за младшенькой.

Кася бывала в гостях у подруг, вместе с Милой ходила вечерять к Агнеше, водила добрую дружбу с другими девицами, знала их матерей, а те знали ее и привечали, почти как родную дочь. Оксану она видела впервые. Оксана была старше, была вдовой, жила на отшибе в скромном, скудно обставленном доме.

Кружки были красивые, с узорами, и кувшин на столе стоял хорошей работы. Кася вспомнила, что матушка говорила про отца Богдана: тот занимался посудой и прочей утварью.

Будет ли правильно похвалить? Или не стоит, не надо ранить Оксану напоминанием о том, что ее семья осиротела?

Как же сложно!

– Муж мой был с золотыми руками, – сказала Оксана, глядя куда-то в сторону. Ее дочь, хлопотавшая у печи, вдруг притихла. – Все, что здесь видишь, Яночек делал. И горшки, и ковши, и ставни. В больших домах работал, уедет, бывало, на месяц, а потом вернется, веселый, с подарочками. Жаль, Богданушка в него этим не пошел. Работящий, трудолюбивый, но не слушаются его глина и дерево так, как отца.

Щеки Каси обдало жаром. В горле встал ком – и хочется что-то сказать, и не можется. И что тут сказать?

– В Торжке у господ сани Ян делал.

Голос Ясны подхватил разговор – и повел его.

– Красивые, расписные, бархатами обитые. Госпожа Софья каталась, когда к своим ездила в том месяце.

Они вдвоем обсудили сани, Торжок и зимние ярмарки, потом – зимние походы за клюквой, осенние – за грибами. Оксана дочерей и младшего сына отправляла, сама далеко ходить не любила, не до того.

Кася сидела между ними, краснела, робела, мяла в кулаке юбку. Время тянулось медленно, как осенняя дорога по полям: едешь-едешь, а вокруг только пустое серое небо и промокшая земля. Хотелось уйти, но нужно было дождаться Богдана – извиниться, как просила матушка. Посмотреть на него при свете дня Кася тоже хотела: Староречье – город маленький, все собаки друг друга знают. Должны были где-то встретиться, хоть слышать друг о друге. Но будто бы не было никакого Богдана до позавчерашнего вечера.

Старшая из Оксаниных дочерей накинула отцовский кафтан и вышла за дверь – пошла за водой. В дом пробралась пестрая кошка, по-зимнему пушистая, маленькая, круглая. Она ткнулась Касе в колени, мяукнула жалобно.

– Вот пришла, будь ты неладна, – Оксана покачала головой и встала. Ворчала она беззлобно. – Прибилась ко двору. Пойдем, пойдем, покормлю! Не все ж тебе мышей жрать!

Ясна фыркнула, она кошек не любила.

Кася отвлеклась на кошку, на возню с ней, и не заметила, как дверь открылась еще раз. Или, может, подумала, что вернулась девочка, или Сеня, или просто устала уже ждать, в общем – с уличным холодом, с запахом дыма и хлева появился Богдан.

– Ой, – сказала Кася и подскочила бы, если бы Ясна не дернула ее за руку.

Сиди, Катаржина, сиди на месте, глаза в пол опусти, как девице положено, спину держи прямо. Не твоего полета птица в дом залетела, не с одного поля вы ягоды, нечего подскакивать, прощения просишь – и то лишь потому, что пролила чужую кровь по детской своей глупости.

Кася расправила плечи и положила ладони на стол.

– Ну, здравствуй, невестушка, – сказал Богдан весело.

Ясна посмотрела на него зло, но промолчала.

Кася тоже молчала, как воды в рот набрала. Могла бы встать, помочь Оксане накрыть на стол, но та не предлагала. Только спросила, будет ли Кася обедать – а у Каси кусок в горло не лез. Даже пирог она ела только затем, чтобы не сидеть за столом просто так.

Была бы на ее месте Маржана – вот та бы быстро со всем разобралась, разложила по полочкам, разъяснила, что к чему. Рядом с Маржаной люди робели сами, ее слушали, как взрослую.

Мила сияла бы, как солнышко, смеялась бы серебристо, и у всех на душе было бы тепло. Она это умела – сгладить, где остро, смягчить, если жестко, осадить, если подошли слишком близко.