Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 34 страниц)

Глава вторая: Чужаки

I

Как только встал лед, так началась зимняя торговля, не такая бойкая, как осенняя, но тоже веселая. Когда Кутжа отпускал Касю или когда ей на смену приходила Мила, можно было гулять между рядами лавок на площади. Кася смотрела на пряники, на пучки сухих трав, на зимние наряды, на ленты и бусины, на глиняные чашки. Она пробовала соленья, покупала себе и сестре орехи, гладила мех, где разрешали, приценивалась – чтобы потом отцу рассказать, где и чем торгуют. И смотрела на людей, на пришлых, говорила с ними о том, о сем. Касе нравилось это, а теперь, как она узнала про Богдана, такие прогулки по морозу выстужали в голове все плохое, а разговоры – ниочемные, с чужаками – приглушали тревожные, злые мысли.

Несколько дней прошло с тех пор, как случилось все, и вот Кася встретила на торжище странника.

Он был немолод, но крепок и высок, одет не по-здешнему, и одежда его истрепалась вся и затерлась. Умелая рука латала ее, но заплаток и плешивых пятен было так много, что бросалось в глаза. А на плече у него сидел зверек – ну что ребенок маленький и вертлявый, только весь в шерсти и с хвостом. Зверек был одет получше хозяина, в теплый тулупчик, меховую шапочку, новые, без дыр, и нарядные такие, что смотреть приятно.

Он соскочил на землю, сбив с хозяина шапку, и бросился к Касе, схватился за ее юбку.

Кася удивилась, не поняла сначала, кто перед ней, но не испугалась.

Руки у зверька оказались почти как человеческие, с голой кожей на ладошках, пальчиками, коготками. Умные глаза умоляюще смотрели из-под низких бровок, того и гляди заговорит, пожалуется на бродячую жизнь.

– Ну-ка, Тишенька, не приставай, – строго велел хозяин. – Простите, госпожа. Она клянчит.

От него пахло костром и лошадьми. Кася видела стоптанные сапоги с оборванными ремешками на голенище: там когда-то были пряжки, а теперь уже нет. Может, чужие, доставшиеся за бесценок, может, свои – значит, был этот человек когда-то богат, носил хорошее платье, суконный кафтан, шапку теплую, а теперь весь выцветший, залатанный, пыльный, на голове – темная тряпица, повязанная, как платок, в руках – дырявую шапку держит. Плечи вон, как держит, не сутулится, еще и на носу очки крошечные сидят, Кася слышала, что такие ученые-книжники носят. И бороды нет и усов тоже, только отросшая щетина на щеках и подбородке.

Кася покосилась на Ясну, которая торговалась у прилавка с рыбой.

– А можно, ну… Погладить? – спросила Кася у странника.

Тот улыбнулся и кивнул.

Кася села на корточки, протянула руку – Тиша тут же схватила ее за палец своими почти человеческими лапками, начала рассматривать ладонь, корчить рожицы, что-то изучать.

Было щекотно.

– Это обезьяна, госпожа, – сказал странник. – Они любят подражать, почти как дети. Я выкупил ее у цыган, жалко было. Привычка гадать, как видите, осталась. И клянчить тоже.

Кася хихикнула. Она вспомнила, что парни говорили про странников, которые первыми пришли и за городом встали: что был у них зверек-обезьянка. Значит, этот оттуда.

– Ну, что ты нагадала мне, Тишенька? – спросила она ласково.

Рядом громко заржала лошадь, и Тиша, испугавшись, заверещала и отпрыгнула, забралась на плечо хозяина, ловко цепляясь за одежду, и спряталась, прикрыла ладошками глаза.

Кася поднялась.

– У меня и угощения нет…

– Полно вам, госпожа, – усмехнулся странник. – Не балуйте, она и так у меня капризная.

Он погладил длинный, гибкий хвост, который оплетал плечо.

Кася хотела еще что-то спросить, но Ясна устала торговаться, обернулась, окликнула ее – не строго, но недовольно. Еще бы, стоит девица и треплется с каким-то бродягой, как со старым знакомым. Странник приложил к груди руку, наклонил голову и плечи и пошел дальше, а Кася подошла к Ясне.

– Что там, госпожа Катаржина? – спросила та.

Кася пожала плечами.

– Обезьянка.

– Придумают тоже! – проворчала Ясна, расплачиваясь с торговцем. – Не укусила?

Кася помотала головой.

Ей было зябко, нехорошо. С тех пор, как она узнала про Богдана, Кася плохо спала: ворочалась долго, лежала в темноте с прикрытыми глазами, думала тяжелые думы, а как засыпала – не отдыхала совсем. Закрывала она глаза, проваливалась в темноту – сны ей снились, путаные, неприятные. Кася видела в них Богдана. Память о нем, об их встречах, сплеталась во сне со знанием, что нет больше Богдана, и выходили сны страшными.

Вроде того, где Богдан за столом сидел и с собой звал, только хуже.

Он теперь не только сидел напротив, он обнимал Касю на мосту – и Кася знала, что он мертв. Или гнал сани по зимнему полю, а Кася в санях сидела и знала, что возница ее – мертвец, сейчас обернется – и вместо лица увидит она оскаленный череп. Или стояла она во сне у ворот, держала в руках сапог Агнешиного братца, а за воротами ходил кто-то, скрипел снег, стучали друг о друга кости, страшно было так, что Кася проснулась в слезах и жалась к Миле до самого утра.

– Что-то ты бледная, – сказала Ясна. – Не заболела?

– Спала плохо.

Зимний торг шел бойко, на площади сновали туда-сюда люди. Кася куталась в платок, не красный – в старенький, неприметный. Ей не было ничего нужно, она за Ясной увязалась только потому, что дома сидеть не хотела. Дома матушка, а взгляд у Софьи острый, зоркий. А Кася не хочет матушке рассказывать, что во сне Богдана-мертвеца видит: вдруг опять скажет, что не о чем горевать? Легко ей, конечно, так говорить! Поди выкинь из мыслей мертвеца, который в них засел, обжился, даже травы перед сном не помогают его не видеть.

Он ей и днем мерещиться начал: вчера Кася от отцовской лавки шла и свернула на другую улицу, потому что парень впереди показался ей знакомым и сердце екнуло.

Вроде поговорила с отцом Павлом, полегчало немного – а все равно не на месте душа, мечется из стороны в сторону, болит. И Кася мечется, места себе не находит, не знает, что с этой болью ноющей делать, как о ней говорить.

Как будто бы скажешь, слетят с губ слова, ворвутся в мир, пролетит птица-смерть рядышком, мазнет по щеке крылом – и будет щека холодная, неживая.

Но сделать с этим было надо хоть что-то, ведь Касина-то жизнь не закончилась! Ни Мила не пропала, ни матушка с батюшкой, ни подруги любимые – то на посиделки зовут, то гулять, то в баню вместе сходить. Течет жизнь дальше, красивая, как полноводная река, и много в ней всего, и не потонуть бы.

Кася поежилась, вспомнив, что ей сегодня снилось.

Видела она, как будто за Милой приехал жених, сам красавец в красном и золотом, сани все в мехах дорогих, бубенцами обвешаны, в других санях сидят веселые его друзья. Радуются все, отец, мать, Мила счастьем светится, Ждана улыбается довольно – от нее же такой купец-красавец приехал. А как сели есть – Кася наклонилась, чтобы ложку поднять, а у жениха под столом не ноги – копыта.

И так это было похоже на то, о чем бабушка в детстве рассказывала, что Кася не выдержала.

– Ясна, слушай…

– Что, Кася?

– Может, к бабушке зайдем по пути? Тут же не далеко! А я давно ее не проведывала…

Кася посмотрела на служанку умоляюще.

Та вздохнула. То ли не хотела крюк делать, то ли, как и Софья, Богуславу опасалась. К тому же бабушка приболела: как пришли холода, так и заломили у нее старые кости. Кася прибегала к ней в тот день, когда… Хотела нажаловаться, рассказать и о Богдане, и о Сенечке, поделиться своим горем, но Желна не пустила ее. Сказала, что не сейчас, отдыхает Богуслава у себя, спит, завернувшись в три одеяла. И правильно, с больного какой спрос?

Но сейчас Кася подумала: может, лучше стало бабушке? И проведать стоило, и хотелось к плечу прижаться, спрятаться от бед. Про сны рассказать, может, совета спросить, если выйдет.

– Бог с тобой, дитя. Зайдем! Главное, чтобы она нам рада была…

– Будет! – уверила ее Кася и схватила за руку, заулыбалась так, что щеки заболели. – Обязательно будет!

Ясна покачала головой.

Богуслава и правда была им рада, особенно – внучке, но радость не показывала. Кася ее считала по-своему, так, как Ясне не понять: по наклону головы в свою сторону, по прищуру незрячих бабушкиных глаз, по тому, как Богуслава распорядилась, чтобы Желна поставила на стол угощение. Болезнь отступила, остался от нее только глухой, долгий кашель, но бабушка сказала, что и он скоро пройдет.

Кася ела горячие, масляные лепешки, макая их в мед. В бабушкином доме пахло теплом, хорошо так было, как в детстве, когда маленькая Кася оставалась у Богуславы, сидела и слушала взрослые разговоры, возилась с тряпичными куколками. Не хотелось это тепло спугнуть, завести речь о мертвецах и горе, поэтому Кася просто сидела рядом с бабушкой. Богуслава поглаживала ее, улыбалась, ворчала:

– И чего ты ластишься? Натворила чего?

– Нет! – ответила Кася.

– Мать хоть слушаешься? Отцу, говорят, помогаешь.

– Помогаю! – ответила Кася.

– Говорят, крысы у него опять завелись…

– Завелись…

– А я говорила, что надо кошку пеструю взять.

– Так есть две кошки!

– Серые! А надо – трехцветочку. Пеструшки – они крысоловки знатные. А он же умный, он ловушки какие-то привез. Ничего, – бабушка ехидно хмыкнула. – Крысы поумнее людей будут. Ловушки обойдут, яд не тронут.

Скрипнула дверь, зашелестел веник, кто-то заворочался в сенях.

– Дома хозяйка? – раздался веселый голос Жданы.

Желна встала с лавки, поправила платок на плечах. Лицо ее на миг исказилось недовольством, но оно стерлось, сменилось спокойной улыбкой.

– Дома, дома! – откликнулась Желна и пошла открывать дверь, встречать гостью. – Проходи, тебя ждем.

Ждана-сваха была румяной от мороза, радостной, как будто бы несла с собой ворох добрых вестей. Увидев Касю, она заулыбалась шире.

– Касенька! Как же славно тебя встретить!

Села Ждана напротив Каси, принесла с собой запах ладана и воска. В храме была, значит.

Кася притихла. Мысли ее успели унестись далеко, в прошлое, к тряпичным куколкам, к бабушкиным кошкам, к скрипу половиц, к тому, как однажды Кася чуть не опрокинула на себя чан с горячей водой – по своей же глупости помогать полезла. Бабушка тогда была еще зрячая, это потом, позднее ее глаза заволокла белесая, туманная пелена. У бабушки тогда жила пушистая дымчатая кошка, большая, с по-лисьему богатым хвостом.

Сейчас Касе снова показалось, что этот хвост мелькнул за углом печки.

Было боязно: вдруг Ждана, вездесущая, всезнающая, заведет опасный разговор – и разрушит это ласковое семейное затишье?

Но Ждана за другим пришла.

– Принесла я, что прошено, – деловито сказала она и поставила на стол узелочек.

Что-то в нем было твердое, может, горшочек или крынка, может, камень какой.

Кася вскинула голову, вопросительно посмотрела на Желну, а та смотрела на Ждану, щурясь и постукивая пальцами по бедру.

– Спасибо, Жданушка, – улыбнулась Богуслава.

Поблекшие ее глаза были обращены прямо туда, где сваха сидела.

– На здоровье, Богуслава Кирилловна, – с почтением ответила Ждана. – Эх, было б лето – были б травы сильнее, но у меня и зимнее снадобье нашлось.

– От кашля это, – сказала Желна Касе и забрала узелок.

– У моей невестки у матери в груди жаба сидела, – сказала вдруг Ясна, прихлебывая чай. – Тоже травой прогоняли, дымом сухим. На ночь жгли веничек, жаба на седьмой день выпрыгнула, дохлую под лавкой нашли.

Желна хмыкнула, бабушка покачала головой, а Ждана с любопытством спросила:

– Сухая жаба была?

– Как корешок, говорят, – кивнула Ясна. – Черная вся. Они ее сожгли сразу.

– Надо было ее тоже в порошок истереть, – со знанием дела заметила Ждана. – И пить от кашля, так надежнее. А если б жаба мокрая была, то положить в кадку с водой и подождать, пока вода в слизь превратится. Тоже помогает.

– Фу, – поморщилась Кася, представив себе тухлую, пованивающую дохлой жабой водицу.

И Ждана задорно рассмеялась.

– Правильно, Касенька, нечего жаб мучить, когда травки есть и мед, – сказала она. – А еще лучше – есть нормально и спать сладко, тогда никакая хворь не возьмет! Подай-ка мне тоже, из чего чай пить, Желна!

Ясна, когда поняла, что над ней подшутили, вся съежилась, как та жаба, и сердито замолчала.

Вышли они втроем. День уже разгорелся вовсю, аж глаза резало. Ясна поджимала губы, посматривая на Ждану, а та наоборот – улыбалась, держала голову гордо, от глаз расходились в стороны лучики морщинок, тех, которые от радости появляются, не от горя.

– Матушке мой поклон передавай, Катаржина, – сказала Ждана. – Батюшку твоего я сама увижу.

– Передам! – ответила Кася, глядя ей прямо в глаза.

Они были темные, как вишни, как блестящие агатовые бусины. Глаза Жданы смеялись. Рогатая кика на ее голове была такой же красной, как грудки снегирей, как рябина и боярышник, которые птицы подъедали с черных голых ветвей.

– Придешь ко мне в дом на посиделки? – спросила Ждана. – Перед самым постом собираемся. Приходи, и сестрицу свою бери, она, я знаю, до игр и басен охочая.

Ясна дернула Касю за рукав, но та отмахнулась.

– А вот и приду, спасибо, тетка Ждана! – сказала Кася. – Спасибо, что зовете!

Отказаться было невежливо, а там как сложится – то лишь богу одному ведомо. Может, и не пойдет Кася никуда. Вот-вот храмовые колокола зазвонят, зазывая народ на большую службу, за которой – неделя поста, а там и праздники. Многое надо успеть!

Ждана сощурилась, губы, все еще блестящие от масла, растянулись в улыбке:

– Буду ждать, Касенька.

И она ушла по своим делам.

Кася моргнула. Глаза привыкли к яркому свету, к небесной глубокой синеве. На ветках высоких берез, растущих на чьем-то дворе, сидели две сороки. Они сорвались с места, распахнули переливчатые крылья, и со стрекотом полетели вслед за Жданой, будто сторожили ее или следили.

* * *

У Агнешиной семьи баня была старая, большая, прямо на берегу. Идти от нее зимним вечером, ясным, с малиновой полосой заката на крае неба, завернувшись в платки и шубы, хихикая над шутками, было весело. Ходили всем девичьем сборищем, Кася с Милой тоже, сидели в красноватой тьме, в густом влажном воздухе, пахнущем травами, дегтем и смолистым деревом, говорили о всяком, прислушивались – не шебуршит ли под лавкой банник, не крадется ли кто в углу? Одна хватала другую за ногу, щекотала под коленом, все визжали, а потом смеялись над своими же страхами, обливались холодной водой, мыли волосы, сушили их, сидя у лучины в банных сенцах.

Морозный воздух после такого чуть горчил, обжигал горло свежестью. Луна всходила над лесом, желтая, как масло, большая, и звезды от холода были острыми, колючими.

Кася запрокинула голову, подставила лицо этим звездам, выдохнула пар.

Ночь такая большая и небо такое широкое! Вот бы раскинуть крылья и полететь, подняться в холодную вышину, сковырнуть звезды сорочьим клювом, как замерзшие ягодки, собрать горсточку, расшить себе венчик.

– Кася, ты чего встала?

Глупости это! Не достать звезд с неба – и не стать птицей! Только во сне летать можно, когда душа растет.

– Ничего! Иду уже! – Кася спохватилась, хлопнула себя по бокам. – Вот я растяпа!

– Что такое? – Мила обернулась к ней.

В ночном серебристом сумраке, под такой луной лица разглядеть было не сложно.

– Забыла узелочек свой! – вздохнула Кася. – Вы идите! Я догоню!

– Одна в пустую баню? – Агнеша усмехнулась.

Кто-то охнул:

– Не боишься?

– А чего бояться? – ответила Кася.

– Чертей и банника!

Кася фыркнула:

– Так нету их!

– А кто меня за пятку хватал?

– Я!

– Так то они попрятались, пока мы всей толпой сидели, а как одна девка пойдет – так сразу оп! – и схватят за что-нибудь!

Сказано это было легко, со смехом – не со страхом. Пролетел метко запущенный снежок, кто-то охнул, кто-то взвизгнул, захохотал, началась обычная девичья суета.

Кася тряхнула головой.

– Я быстро, – сказала она и глянула на Агнешу.

Та стояла чуть в сторонке, не смеялась и не баловалась.

– Там не заперто, – сказала Агнеша. – После нас еще дворня пойдет. Только ты осторожней, Касенька, – добавила она вкрадчиво, осторожно. – Банька у реки – место как есть дурное. Вдруг и правда вылез из-под лавки тот, кто там живет?

– Ой, да ну тебя! – отмахнулась Кася, развернулась и бросилась к бане.

Любит Агнеша пугать, придумывает разное! Ну ее, правда!

Баня не остыла, стояла темная, теплая, пахла мылом и мокрым деревом. Кася потянула тяжелую дверь – в груди екнуло от того, как кусачий холод сменился влажным тяжелым паром. Глаза защипало. Внутри было темно, только из открытой двери проникал какой-то свет, белое, холодное пятно. Надо было бы сразу закрыть ее, не выстуживать баню, но так Кася и руки бы своей не разглядела.

Узелок она оставила на лавке в сенцах, там он и лежал, белел в темноте. Кася схватила его, сунула за пазуху и замерла.

После девичьего веселья, смеха, дурачеств и шалостей, после шипения воды на камнях и перестука деревянных кадок и черпаков в бане вдруг стало так тихо, что нельзя было не вслушиваться в эту глухую, страшную тишину. Касе казалось, что она дышит громко – или что дышит кто-то еще, прячется в темноте. И сердце в груди забилось вдруг тяжело, гулко, сжалось от страха горло, задеревенел язык во рту.

Вспомнились слова Агнеши, и бабушкин рассказ про гадание с зеркалом и отметину на щеке гадальщицы.

И Богдан вспомнился, как он сидел напротив и советы давал, как в бане правильно спрашивать.

Вроде бы кольнуло сердце печалью, но Кася улыбнулась. Тишина перестала казаться страшной, стала просто густой, как банный пар, вязкой, как мыло, пахнущее дегтем, колодезно глубокой, баюкающей, как плеск волн. Жар и холод смешивались вокруг, Кася стояла посреди предбанника, а потом ей показалось, что за стеной, в самом сердце бани, кто-то есть.

Ходит тяжело, переливает из бочки воду, плещется.

Она даже обернулась, посмотрела на лавку – не было там ничьих вещей. И у входа в закуточке, где сбрасывали с себя шубы и тулупы, тяжелую зимнюю одежку, где хранились ведра и прочая утварь, тоже ничьих вещей не было.

Может, мерещится ей? Мало ли, жар спадает – вот и ходит дерево, потрескивает.

Нужно было идти назад, а не маяться дурью, но Кася стояла, как завороженная, слушала эти звуки, напряженно, как порой вслушивалась в ночную темноту, ловя дыхание сестер и шорох мышей под полом. Ей не было страшно, нет, она пыталась расслышать: правда ли это шаги и плеск или ей чудится, кажется, блазнится, как говорила иногда бабушка.

– Ты чего тут стоишь, баня стынет? А?

Спросили сзади, с порога, и Кася взвизгнула от страха.

Она обернулась тут же, выставила перед собой руки, готовясь ругаться, царапаться, драться.

В дверях стоял мужичок, невысокий, крепкий. Лицо его было в тени. Тулуп из овчины был распахнут, как будто бы его надели впопыхах.

– Я… Я вещи забыла, вот, – ответила Кася. – За ними вернулась.

– А дверь чего не закрыла? – ворчливо спросил мужичок.

На голове у него была шапка – тоже из овчины, надвинутая едва ли не на брови. Он хмурился, недовольно сжимал губы, отчего густые усы ходили туда-сюда.

– Так я быстро…

– Быстро она… Ишь, придумала, холод в баню впускать! Подружка что ли хозяюшкина? Давай, забрала если – проходи, нечего тут…

Он посторонился, пропуская Касю наружу.

Пахло от него дегтем, березовыми вениками, мокрой шерстью, густо так пахло, как будто бы парную открыли – и он вышел оттуда, как есть, в этом своем тулупе и шапке.

– И не делай так больше! Чего мнешься?

Кася застыла на крыльце. Холод кусал за щеки, щипал нос и пальцы, надо было надеть рукавицы и уйти уже догонять своих.

– Там есть кто-то? – спросила Кася, кивнув на баню.

– Там? В парной что ли?

– Да. Будто ходил кто… Я подумала, может…

Может – что? Нечисть своими делами занята? Или кто чужой пробрался? Кася не нашлась, что сказать.

– Да нет там никого! – раздраженно ответил мужичок и чуть не сплюнул со злости себе под ноги. И хмыкнул: – Банник, наверное. Проверяет, вдруг вы, девки дурные, набедокурили. Давай, иди уже! Мне для дворни баню готовить надо!

Кася попрощалась, пожелала хорошего пара, выслушала ворчливую благодарность и понеслась в ту сторону, где слышался девичий смех.

Закат успел потухнуть и над миром повисла сине-черная зимняя ночь. Кася догоняла подруг, торопилась, чтобы не упустить веселье. Вот дойдут до дома, усядутся по лавкам косы сушить и болтать, и расскажет Кася им, что видела в бане черта. Что мылся он, кряхтел, как старик, и горели угли в печке огнем страшным, пекельным, как в самом глубоком аду все горит. И что пел черт песни богохульные, похабные – нельзя такое повторять, во рту сразу гадко, как если клопа с ягодой случайно съесть. Сам страшный, черный, пахнет от него козлом и болотом.

Наврет Кася, как Агнеша любит приврать, напугает, посмеется со всеми. Не так ли оно делается, не так ли придумываются байки?

Ей вдруг показалось, что кто-то идет за ней. Кася обернулась – улица была пустой. Невысокие заборчики стояли со снежными шапками на жердях, из труб поднимался дымок.

Кася поежилась, пошла дальше, вслушиваясь в собственные шаги. Смех и голоса вдалеке стихли – может, девушкам надоело, может, завернули за угол и ветер приглушил болтовню. Тихо было, только снег под ногами скрипел.

И Касе казалось, что вторят ее шагам другие, отстают немного, держатся позади. И снег под ними поскрипывает, и шелестит чья-то одежда, и дыхание чужое, хриплое такое, тяжелое, все ближе и ближе. Кася встанет – и все прекратится, обернется – и нет никого, а как дальше пойдет – так и за ней идут.

Глупости все это, подумала Кася, еще глупее, чем мечты про венчик со звездами, или черт в парной, или гадание, когда с голым задом в баню лезешь. Глупее, чем байки про удавленницу у родника и про русалку. Я иду – снег скрипит, одежда тяжелая шелестит, платок на ушах трется, вот и кажется мне, что есть еще кто-то. Кто-то, кто идет след в след, останавливается, когда я остановлюсь…

Шел бы кто – давно догнал бы, окликнул бы…

– Кася!

Она остановилась, а сердце в груди понеслось вскачь, в висках отдался его стук – бом! бом! бом! Горячий, аж щекам жарко стало несмотря на мороз.

Кася обернулась.

Никого не было.

Белел снег, чернели заборы и избы, светились кое-где огни. Наползла на луну тучка – стало темнее. Ветер посвистывал в вышине и чудился Касе серебристый звон. Может, едет кто с колокольчиками. Может, висят у кого во дворе и звенят, а ночь ясная, тихая, вот и слышится всякое.

Кому ее звать здесь? Да некому!

Голос еще такой – и знакомый, и нет, тихий, не голос даже – вздох. Может, послышалось с перепугу?

Завыла собака. Ей ответила другая, с повизгиванием занялась третья. Из-под забора, у которого Кася стояла, раздался заливистый лай, заскрежетали собачьи когти о дерево, мелькнули пушистые уши.

Кася выдохнула, развернулась и пошла, куда шла. Только сердце все еще билось, как бешеное. Вот о таком рассказывать не надо – Агнеша вывернет по-своему, запугает, а потом еще и засмеет.

* * *

Прошло еще несколько дней, поутихло горе и сны Каси перестали дурными быть. Болела душа все еще, но заживала, и травяной взвар помогал, и дружеская ласка, и работа тоже. После того случая с баней, над которым Кася посмеяться успела, как отрезало – не снился больше Богдан, перестал. И мысли о нем вызывали грусть, но не тревогу. Кася плакала порой, но слезы те были легкие, легко лились – и сохли быстро, и становилось от них на душе светлее.

Близился пост, за ним – Святки, Кася ждала их с предвкушением веселья. Зима шла ясная, с крепким, но не злым морозцем, солнечными деньками и тихими ночами, звездными, светлыми. Выйдешь так во двор вечером – а над головой Птичий путь раскинулся, Молочная река, течет по небу из края в край, жмутся звезды друг к другу, а меж ними будто облачка серебряные клубятся.

Вот Кася так однажды вышла из храма вечером – и застыла, голову запрокинув. Смотрела, дышала тихонечко, думала о том, как красив божий мир, как много в нем такого, от чего в груди сердцу тесно становится.

Мила толкнула ее в спину, посмеялась, сказала:

– Что-то полюбила ты, сестрица, на небеса пялиться. Что, высматриваешь там кого?

Кася отмахнулась.

Мир пах воском, ладаном и морозом. Скрипели полозья саней, переступали с ноги на ногу лошади, похрапывали, трясли ушами. Ходили между ними возницы с фонарями, те чадили, тянуло от них жженым маслом. Богослужения незадолго до праздника были большими, ехали в город люди из соседних сел, набивались в храм – тесно там сегодня было, жарко, голова кружилась.

А тут, под небом звездным, в стороне от толпы – благодать.

Колодец дремал, с его деревянной крышки счистили снег, ведра висели рядом. Кася вспомнила Сенечку, их злой разговор, после которого она мальчишку больше не видела. То ли ушел из служек, то ли от нее прятался. Обидно!

И Оксаны не видно нигде. Но и Кася сама то в лавке, то дома сидит, не до гуляний ей стало.

– Ты чего это погрустнела? – спросила Мила, заглядывая сестре в лицо. – Обиделась что ли?

– Да нет. Я так, о своем, – Кася вздохнула. – Пойдем, что ли? Матушка вон, вышла, и батюшка с ней.

Томаш и Софья стояли на церковном крыльце, говорили с кем-то знакомым. В темноте белел мех, которым был украшен воротник Софьи, поблескивало шитье на ее уборе.

Мила бросила взгляд на родителей и взяла Касю за руку.

– А хочешь, – спросила она. – Со мной?

– Куда это?

– К гуляниям готовиться! Святки же на носу, – Мила хмыкнула, поводила бровями. – Пойдем добрых людей славить, а плохих пугать. И ты с нами!

Кася оторопела. Она – с ними? Это что же, Мила с собой зовет, как равную, не как младшенькую, которая только и умеет, что пряники из мешка таскать?

– А ты не шутишь?

– Что ты, нет! – засмеялась Мила по-доброму. – Сделаем тебе козью личину, с мешком пойдешь! Самая важная работа, между прочим, мехоношей быть!

– А батюшка разрешит? – спохватилась Кася.

В прошлом-то году не пустил, наказывал Милу за самоуправство.

– Так мы ж спросимся! На себя я его уговорила – и на тебя уговорю, не переживай! – Мила погладила сестру по голове, поправила платок, убрала под него выбившуюся прядку. – Увидишь, весело будет!

Кася улыбнулась в ответ на ласку, прижалась лбом к плечу сестры и легонько вздохнула.

А вот Мила замуж выйдет и уедет – каково будет одной-то? Лучше не думать даже!

Батюшка противиться не стал, сказал только, что от года к году у ряженых игры становятся похабнее, а шутки злее. Так и до сраму дошутиться недолго.

– Ты, Мила, смотри! Узнаю, что натворили бед – выпорю, не посмотрю, что взрослая коза вымахала, – покачал он головой. – И ты, Кася, спуску ей не давай, поглядывай по-сестрински. И чтоб никаких угольных рож и свекольных румян! Не отмоетесь потом!

Он посмотрел на Касю и подмигнул ей.

Кася вспомнила Аннику-Вельгемину и покраснела, никакой свеклы не надо.

И следующим днем, сразу после того, как прозвонили колокола обед, пошли они с Милой в избу к Есене, молодой вдове, у которой ряженые готовились: доучивали песенки, справляли платья, клеили и раскрашивали личины из тонкого дерева и плотной бумаги. Была здесь уже готовая звезда на длинной палке, стояла в углу, а рядом с ней на лавке лежал черный тулуп.

– Это Глеб чертом одеться хочет, – шепнула Мила Касе на ухо. – А Кутжа мертвяком будет, мы с Агнешой ему саван сшили, зубы сделаем из репы. Только не говори никому!

– А ты? – спросила Кася.

– А я бороду из лыка налеплю и буду мужиком. Поведу бычка.

Бычком шли двое парней. Невысокого, застенчивого Косму, который тут же в углу сидел, Кася знала с детства. Отец его плотничал, а братья в прошлом году перестилали Томашу крышу у склада. Косма раньше был тихий, при виде девушек краснел, потел, дышал часто. А тут сидит, улыбается, строгает что-то.

Второго звали Марьян и Кася прежде его не видела. Хорош он был и весел.

Людей в избу набилось много, тесно стало и громко. Был Глеб, и Кутжа тоже, пришли они вместе с Агнешей. Были здесь те девушки, с которыми в прошлом году ходили гадать, были незнакомые, постарше. Касю посадили на лавку, дали ей румяное яблоко, позднее, крепкое, спросили, что умеет. Мила вертелась вокруг, как мама-кошка, в гнездо которой влезли.

– Петь умею, – сказала Кася.

– А песни знаешь?

– Знаю! – кивнула Кася. – А что не знаю – то выучу, я быстро схватываю!

– Она мехоношей пойдет! – выкрикнула Мила, но на нее шикнули.

– Ты-то все уже решила, – усмехнулся Глеб. – Ишь, коза деловая!

Мила насупилась и отступила в сторону. Глеб улыбался, беззлобно, светло. Русые кудри отдавали рыжиной в огненных всполохах: сумерки сгустились, в избе зажгли лучины и светцы.

Они сидели по лавкам, учили песни, обсуждали, как пойдут и куда, а куда не пойдут – не одна толпа ряженых ходить будет по городу, у каждого – свои дворы. Кутжа сделал из репы клыки, вставил в рот – длинные, до подбородка. Говорить он с ними толком не мог, только мычал и сам над собой смеялся. Кася быстро подхватила песни, что-то она и правда знала – выучила за годы, наблюдая за ряжеными, что-то пришлось подучить. Голос у нее был хорошим, звучным, и пела она хорошо.

Когда песни наскучили, вспомнили, с кем что бывало на зимних праздниках. Поползли по избе разговоры о встречах с нечистью, с мертвяками, о страшных гаданиях и о нелепых случаях. Девки то жались к друг другу, испугавшись, то смеялись, а потом начали зевать. Пришло время расходиться.

Есеня, хозяйка избы, потянулась и сказала, что свои дела у нее есть и ей надо по хозяйству помочь в оплату за посиделки. Кася хотела было вызваться, но Мила подозвала ее и шепнула:

– Ты иди. А я потом, помогу здесь. Или вообще у Агнеши останусь опять.

– Саван дошивать? – вырвалось у Каси.

– Бороду себе делать! – ответила Мила. – Что, одна боишься? Вон, Марьян тебя проводит! Марьян, иди-ка сюда, радость моя, сделай, милый друг, одолжение…

Марьян подошел.

– Проводи-ка мою сестру до дома, тут недалеко, – сказала Мила так, как будто бы он был ей слугой, а она – госпожой над ним.

– Охотно провожу! – ответил Марьян.

Смотрел он на Касю, улыбался тихо, приосанился.

Кася сощурилась. Не просто так Мила попросила его, видимо, задумала что-то.

Вышли на улицу всей толпой, кроме тех, кто помогать хозяйке остался. Кася опять на небо засмотрелась, остановилась у ворот. Долгие сумерки густели вокруг, наливались синевой тени, крепчал мороз. Идти было недалеко: мост через ручей, холм, на котором никто не селился – он стоял голый, заснеженный, несколько улочек – и вот уже двор Томаша виден.

На холме детвора уже накатала гладкую горку с застывшем льдом посередке. Кто-то из парней предложил скатиться с нее разок-другой и началась возня. Кася тоже скатилась, прямо на заду, с визгом слетела вниз, врезалась в сугроб, а за ней в тот же сугроб прилетел Марьян.

Смеялся он заразительно, серебряным таким смехом.

– Пойдем еще разок? – сказал Марьян.

– А пойдем! – ответила Кася и протянула ему руку.

Запыхавшись и поддерживая друг друга они забрались наверх.