Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 34 страниц)

– Ша, дурная! – снова усмехнулся большой, черный и страшный. – Не дотянешься!

И рассмеялся, а месяц ему ответил таким же звонким, переливчатым смехом.

Кася посмотрела вниз: проплывали там незнакомые совсем места. Голова кружилась, перед взглядом все плыло. Он потянулась к вороту, чтобы найти цепочку, на которой носила иконку, сжать ту в ладони – а не было ничего на шее.

Демьян то ли почуял, то ли заметил – расхохотался:

– А все, Кася, а все! – сказал он певуче. – Слетела!

Кася не успела ни испугаться, ни расстроиться, потому что мир еще раз перевернулся – с головы на ноги встал, и очнулась Кася в лесу. Густой темный ельник окружил ее, встал вокруг, как молчаливые стражи. Переплелись ветви и тени их, брошенные на снег.

– Вот мы и на месте, госпожа Катаржина, – сказал Демьянка.

Он снова был мальчишкой и стоял рядом с ней, потирал ладони друг о дружку.

Кася мерзла, до костей ее холод пробирал.

– Сейчас с тебя плату взять или опосля, как к колдуну выйдешь?

– Сейчас, – выдохнула Кася.

Чем бы ни оказалась для нее эта плата, она хотела побыстрее с этим разделаться.

– Как знаешь, – ответил Демьян и глаза его огненно блеснули.

И Касе стало… нет, не больно. Печально до одури, до брызнувших из глаз слез, до сжавшегося болезненно сердца. Будто порвалась внутри у нее натянутая жила, грустно трунькнула, зазвенела последним вздохом – и не осталось ничего, ни хорошего, ни плохого, только безутешная печаль.

Огромная, черная, как ночное небо печаль о том, что неизбежно в конце будет тьма и холод, колючее одиночество и ничего больше.

– Что, госпожа Катаржина? – спросил Демьянка участливо. – Грустно тебе или страшно? Или, может, злом сердце наполнилось?

Кася подумала на миг, что он издевался, но нет. Черт просто спрашивал.

– Бабка твоя вот злилась, – сказал он и помог Касе подняться со снега. – А тебе печаль досталась. Всем по-разному, каждому по пути его воздается. Пойдем, нельзя в лесу торчать ночью, замерзнем… Да и мало ли, что здесь еще живет… Или не живет.

Кася пошла за ним, шмыгая носом. Печаль все еще сидела в ней, но стало полегче немного, а вскоре и вовсе прошло. Только голове было легко-легко и во рту пересохло.

– А почему мы в лесу? – спросила она.

– А к колдуну так просто не подберешься, – ответил Демьян. – Засел в своем логове – хуже барсука, огородился со всех сторон колдуньими заборами. К нему на своих двоих дойти надо, по земле.

Черт ловко огибал пеньки, перескакивал через сухие поваленные стволы. Там, где он шел легко, Кася запиналась, ойкала. Еловые лапы цеплялись за плечи, норовили сорвать с головы платок, будто не хотели, чтобы Кася шла куда-то.

Будто хотели, чтобы она осталась в лесу.

– А если б я тебя попросила мне с Богданом помочь? – снова спросила Кася.

– А я что, не помогаю? – зло бросил Демьян. – Я по-твоему что, от нечего делать тебя на себе по небесам прокатил?

– Но разве… – начала было Кася, но замолчала – дыхание перехватило. Она остановилась, села на снег, чтобы отдышаться. – Прогнал бы ты его просто!

Здесь была крошечная полянка, кружочек-пятачок, не занятый елями. Сверху прямо на них смотрел месяц и было почти светло.

– Кася-Кася, – Демьян покачал головой и, казалось, грустно улыбнулся. – Колдовство же не так устроено, что захотел, дунул, плюнул – и стало по-твоему. У кого так, может, и выходит, но я бы к тем и близко не подошел, сила великая, они меня растопчут и не заметят. Твой жених – тебе с ним и разбираться, а я только путь могу указать да подсобить где. Надо будет его закопать – лопату тебе добуду, но закапывать – это ты сама.

– Я думала, – сказала Кася, все еще тяжело дыша, – Черти с пути соблазняют и пакости делают.

– Ну, кто делает, а кто как я, – Демьян скрестил на груди руки. – Я, может, человеколюбием страдаю. Богуслава просила за внучкой присмотреть – вот я и присматриваю.

– И душу мою жрешь.

– Жру. Такова моя, Кася, природа, – он поправил на голове шапочку. – Насиделась? Пойдем!

Кася не без труда встала. У нее болело все: ноги, плечи, бедра, в голове каждый шаг начал отдаваться, и холодно еще было, ужас! Платок растрепался, Кася перевязала его, чтобы закрывал уши, но взору не мешал.

– А за твою помощь я после смерти гореть буду? – спросила она.

– Нет, – спокойно ответил Демьян. – Душа очистится – и прощение получит. Если, конечно, ты намеренно не станешь зло творить. Чем больше зла – тем сложнее очиститься.

Она посмотрела на него, он – на нее.

– Жизнь, смерть и любовь… – вспомнила она бабушкину сказку.

– Как правильный черт, – перебил ее Демьян, – я бы должен тебе предлагать убить кого или парня-красавца приворожить, но не буду. Из уважения к бабушке. Но если попросишь – сделаю с радостью, уж поверь.

Он развернулся и так же быстро, как прежде, пошел вперед, а Кася – за ним, так же неуклюже.

Месяц подсматривал за ними, выглядывая из-за ветвей. Кася посматривала на месяц и запиналась, попадала ногой то в яму, то под вылезший из-под снега корень. Демьян ворчал на нее, но стоило Касе начать оглядываться, а не на небо посматривать, как чудилось ей: из темной глубины леса на нее тоже смотрит кто-то, недобро смотрит, пристально.

Один раз прошли они мимо прогалины, большой, светлой. Тропинка вела сквозь нее, но черт, подумав, свернул и обошел по кругу. Кася удивилась, а Демьян, будто прочитав ее мысли, остановился и подвел ее к самому краю, заставив спрятаться под кустами.

Пахло там… плохо, страшно. Кровью, как во дворе, когда скотину бьют, и гнилью даже сквозь мороз тянуло. На поляне лежал остов лося, обглоданный до костей, только ребра торчали и рога.

Кася пожала плечами: лось и лось, подумаешь – волки сожрали.

– А тебе на его месте хочется оказаться, сказал голос Демьяна у нее в голове, перепутался с ее собственными мыслями. – И вообще, с чего ты взяла, что волки? Может – не волки, а кто другой, пострашнее волков? Пошли уже, глупая девица, умрешь тут – будешь как твой любимый Богданчик по миру шататься, добрых людей пугать.

– Он не мой! – крикнула Кася.

И поняла, что зря: крик ее разбил лесную тишину на осколки, отлетел от еловых стволов, рассыпался отголосками где-то вдалеке. Острый взгляд из темноты снова вперся в спину. Демьян зацокал языком, покачал головой, назвал Касю дурой и, схватив за руку, потащил за собой, как непослушного ребенка на торговой площади родители таскают.

– Довольна, девка дурная? – прошипел он, когда они вывалились из леса. – Что, никто не учил, что в лесу свои хозяева живут?!

Кася покачала головой, всхлипнула:

– П-п-прости, пожалуйста, чертушко… – взмолилась она.

– Головой думай, прежде, чем в ночи орать. Пойдем, пришли почти. Кто бы там ни был, сюда уже не сунется.

Касе показалось, что он обернулся через плечо, поморщился, но она не стала об этом думать. Не надо об этом думать, не надо. О другом думай. О том, что там за колдун, куда ее черт завел. Чтобы не так страшно было, не пронизывало страхом до самых кишок, не подпрыгивало сердце к горлу, не казалась Кася сама себе загнанным зверьком, почуявшим хищника.

Лес скатывался с холма и замирал у самого берега небольшой реки, такой быстрой, что сейчас, в Святочные морозы, она подо льдом тихо-тихо журчала. Кое-где у берега виднелись черные, плохо замерзшие места, на которые, понимала Кася, лучше не ступать. Черт вел ее по бережку, по нетронутому следами снегу, мимо оградки, наметившей чье-то поле, прямо к чернеющей в ночи мельнице и домику мельника, из трубы которого поднималась тоненькая струйка дыма.

Мельница была небольшой, деревянной, колесо ее не шевелилось, погруженное в незастывшую воду. Журчание реки здесь слышалось сильнее, большая черная полынья полумесяцем огибала берег. В нее уходили мостки, а к ним прямо от крыльца вела расчищенная тропка.

– Давай, – сказал черт. – Иди. Доставил я тебя к колдуну Тонде, как попросил господин Кирьяновский. Лучшей помощи не было, госпожа Катаржина, это я тебе как черт могу сказать. Постучи в дверь и попроси ночлег и укрытие…

– А ты? – Кася посмотрела на него.

– А я попытаюсь спасти господина Кирьяновского от сорочьей ведьмы, – ответил Демьян.

– Из человеколюбия? – спросила Кася едко.

– Из него самого, – ответил он. – Бывай, Кася, вернусь за тобой так скоро, как смогу.

Он превратился в черного, страшного и исчез, нырнул в какую-то тень, а Кася, поежившись от холода и накатившего снова страха, побрела к домику мельника.

Крыльцо было чисто выметенным, не скрипело даже. И дорожка к нему шла притоптанная, убранная. Кася поднялась по ступенькам, заколотила в дверь, окликнула хозяина:

– Есть ли кто дома?

Ответа не было – и она попыталась войти, но дверь была заперта и не поддавалась, а, может, у Каси уже не было сил, чтобы ее сдвинуть.

Кася заколотила еще, спустилась – ударила в ставни, снова крикнула – домик молчал, только дымом пахло, едой. Кто-то был там, прятался и то ли не желал, то ли не мог открыть ей.

Кася села на крыльцо, обхватив руками колени, и поняла, что никуда больше не сдвинется. Усталость, тяжелая, как мельничный жернов, навалилась на нее, сжала в медвежьих объятиях. Кася могла бы заснуть прямо здесь, на крыльце, если бы могла спать, но проклятие мешало ей, выдергивало из сна, стоило ей хоть чуть-чуть в него погрузиться.

А еще было холодно. Месяц скрылся, ночь сделалась беспросветно черной, рядом с водой мороз стал промозглым, еще более злым, чем в лесу или – Кася вздохнула – в небе, когда они с Демьяном летели сюда. Кася дрожала, плакать уже не могла – только стучала зубами от холода и обнимала себя, пытаясь как-то согреться.

Когда она подумала, что проще было бы умереть – от сорочьих ли когтей, в объятиях Богдана или там, в лесу, рядом с останками лося – раздались шаги, глухо ударилось дерево о дерево и дверь, наконец, открылась.

Часть третья: Ведьма Глава первая: Колдун

На море на морияне сидит птица-веретеница,

Всяк ее боится,

Никто от нее не отвертится:

Ни царь, ни царица, ни красная девица.

Умер у одной женщины муж. Одну ее оставил на свете, детей не подарил. Дело было к зиме уже: холода на носу, голодное время. Похоронила она мужа, погоревала, делать нечего, надо как-то дальше жить. Ушла она к сестре мужа в дом, а та с характером: то подай, то принеси, ворчит, ругается на лишний рот, хотя сама звала. Тяжело вдове жилось, сердце горем сковало, черным, как могильная земля.

Росло это горе, спать не давало, цвет из волос выело, глаза слезами залило.

Наступила зима, замерзла река, оделся лес в белое. Морозы пошли трескучие, злые. Покойники в гробах инеем покрылись, птицы с неба падали мертвые. На улицу выйти страшно – слюна во рту застывает. В избе тоже холодно, не хватает печного тепла до утра, дрова горят быстро – надо за ними еще идти.

А кто пойдет?

Вдова сама вызвалась. Вышла утром, вокруг – белое-белое все, дымка над землей поднимается, солнце ее золотит. Лес весь в инее, снег лежит мягкий, как пух, искрится, смотреть больно.

Тихо кругом, только деревья поскрипывают, шелестят ветками, разговаривают.

Идет вдова и плачет: одна на свете осталась, никого у нее нет.

Говорит:

– Ох, ты горе мое горючее, как полынь горькое, одно ты у меня осталось! Понесу тебя, как ребеночка, у самого сердца, буду тебе песни петь, буду баюкать, авось вырастешь – и съешь меня.

А горе у нее внутри лежит – и холодно вдове не от мороза, а от того, как она несчастна.

Набрала она хвороста вязанку, устала. Села на поваленное дерево, достала из кармана сверток с хлебом, а тот замерз насквозь. Сидит вдова тихо, как мертвая, только пар изо рта идет и слезы льются, застывают на холоде.

Солнце по небу катится, день зимний недолог – вот и сумерки скоро.

А в сумерках по лесу идет мороз-хозяин молодой. Кудри у него белые, кафтан серебряный, богатств немеряно, сам красивый и злой. Стукнет посохом по дереву – то от корней до кроны промерзнет, со всеми птицами в гнездах, белками в дуплах, зверьками в корнях. Встретит лисицу – подует и умрет лиса, шубка инеем покроется, а морозу весело так, хорошо ему.

Видит он – сидит на поляне женщина, молодая еще, шапку поправил и говорит:

– Вот те на! Человечица в моем лесу! Сидит, не улыбается, не здоровается с хозяином.

Вдова посмотрела на него, улыбнулась слабо:

– Здравствуй, молодец, здравствуй.

Мороз ближе подходит, посохом по снегу водит, спрашивает:

– И тепло ли тебе, молодица, в зимнем лесу сидеть? Без огонька, без уголечка, без друга милого?

– Холодно, – говорит вдова. – Очень холодно мне, сил нет.

Мороз фыркает, нос точеный задирает, губы кривит.

– Ах, вот как! А так, молодица, теплее стало?

Спрашивает – а сам на нее дует, у вдовы ресницы в инее, нос покраснел, на губах – ледяная корка.

– Холодно, – шепчет вдова. – Ты не знаешь, как холодно мне, незнакомец.

Мороз ближе подходит, ладонь свою в парчовой рукавице на голову ей кладет:

– А так, – спрашивает, – так тебе теплее, молодица?

Знает мороз: кого коснется он – тот в ледяную глыбу превратится, кровь застынет, сердце остановится.

Вдова на него смотрит, в глазах у нее горе плещется, черное, горькое, как полынь, жгучее, как крапива. Чует вдова, что смерть ей пришла, что холод снаружи с холодом внутри сравнялся, улыбается и говорит:

– А теперь мне тепло.

I

Ночью, когда колдун втащил ее, полузамерзшую, в избу и усадил у пышущей жаром печи, Кася его не разглядела как следует. Темно было и не до того, чтобы пялиться что на жилище, что на его хозяина, запомнила только, что колдун молод, не сильно старше Кутжи, жилист и не слишком высок, что волосы у него светлые и курчавые, как баранья шерсть, а борода – пегая.

А потом Кася и вовсе заснула – успела только в закутке переодеться в чужие портки и рубаху, потому что ее платье напиталось снегом и промокло насквозь. Потом она забралась на печь, на хозяйскую лежанку, и свернулась там под одеялами. Пахло травами, они висели сверху, сушились – поднимешься и макушкой заденешь пучки, было тепло и совсем не страшно. Или все равно уже, отбоялась Кася, пока по лесу шла, пока на крыльце думала, как лучше было бы умереть.

Отбоялась – и потому заснула быстро, положив под голову собственную руку.

Даже не поняла, не уследила, когда Жданино проклятье отпустило ее.

А наутро Кася проснулась в избе одна и не сразу вспомнила, что случилось с ней и где она оказалась.

Было тихо и пусто. Из-под ставен проникал в дом свет ясного, набравшего уже силы дня. Печь не остыла, но Кася не слышала потрескивания огня, только чувствовала накопленное за ночь тепло, поселившееся в камне.

Она прислушалась: снаружи, с незнакомого двора, не раздавалось ни куриное квохтанье, ни собачий лай, ни позвякивание цепи, ни конское ржание, ни стук топора. Тишина стояла густая, как кисель, и в ней кто-то ворчал едва слышным шепотом, как мышь скреблась, не громче.

Кася поняла, кто это, слезла с печки, поежившись, когда по открытым лодыжкам прошелся сквознячок, и, вздохнув для храбрости, поклонилась.

– Здравствуй, дедушка домовой! – сказала она звонко. – Не сердись, я с добром пришла! Чем сумею – помогу, только скажи!

Ворчание стихло. Светящиеся глаза мигнули на Касю из-за печной занавески, исчезли в тени, а потом вдоль стены затопало, зашелестело – и встал у стола старичок, невысокий, не выше бабушкиной кикиморки. Был он крепко сбит, носил серую с красным валяную шапочку, из-под которой торчали седые волосы, и накидочку, состряпанную из старой, но крепкой и чистой тряпицы.

Кася снова поклонилась и не осмелилась поднять голову. Взгляд нечисти жег. Касе казалось, что запечный господин видит ее насквозь, всю, со всеми помыслами, со всем, что скрыто в сердце.

– Добро-о-о… – прошелестел домовой – и взгляд его перестал быть жгучим.

Кася поняла, что можно разогнуться.

Белый, с пестрыми пятнами кот выгнулся, потерся спиной о ножку стола, запрыгнул на лавку и выжидающе посмотрел на Касю. Приглашал к трапезе – вон, стоят на столе, прикрытые от холода плотной тканью, горшочки со снедью.

– Спасибо! – выдохнула Кася, которой и правда очень хотелось есть.

Она жадно набросилась на остывшую уже кашу, на подсохший, почти зачерствеший хлеб, на холодный травяной взвар, и пока ела – осматривалась.

Дом колдуна был чистым, но каким-то необжитым и от того казался таким же холодным, как этот оставленный на столе завтрак. Не было в нем домашнего уюта, если не считать пахучих трав над лежанкой и пестрого стеганого покрывала, под которым Кася проспала… сколько? Долго! Даже стыдно, дома за такой сон Ясна бы отчитала как лентяйку.

Кася подумала о доме и сердце ее сжалось от горечи. Как там они? Батюшка? Матушка? Сестрица? Что думают о ней – что сбежала? Или что пропала, сгинула невесть где? Не ищут ли?

Кот-домовой, словно почуяв, что гостья вот-вот расплачется, потерся о ногу. Кася вытерла слезы рукавом – чужая рубашка была велика, ворот то и дело съезжал на плечо, неприлично даже!

А где же сам колдун? Куда ушел? Когда вернется? И что ей, Касе, делать, пока она тут одна?

– Спасибо, запечный хозяин! – сказала Кася, отложив в сторону ложку. – За угощение и за то, что не гонишь.

Домовой где-то затихарился. Кася чувствовала его присутствие, но ни кота, ни старичка нигде не было видно, и глаза тоже из-за печи не сияли.

Чтобы не думать о родных, оставленных там, за темным лесом и звездной ночью, Кася решила заняться делом. Негоже на гостеприимство отвечать грязной посудой! Она переплела растрепавшуюся косу, засучила рукава и первым делом не без труда сняла печную заслонку.

Домовой по началу не помогал, но и мешать не пытался. Он посматривал за Касей, сверкал глазищами в темных сенях, куда она сунулась за дровами, шуршал чем-то из-за печи, ворчал тихонько. А потом, когда понял, что гостья ничего дурного не замыслила, сам подтолкнул ей под руку веник, а бадья со снегом, который Кася решила топить, потому что не знала, где взять воду, оказалась удивительно легкой.

Домовой же показал ей, где у колдуна подпол – просто грохнул вырезанной в полу крышкой, Кася аж подпрыгнула от испуга.

Внизу, в подполье было холодно и сыро. Кася осторожно посветила себе лучинкой, опасливо посмотрела внутрь – там было как у отца в амбаре за лавкой, сундучки да мешки. И никаких скелетов, никаких страхолюдин засушенных или замученных пленных девиц. Зато репа нашлась, квашеная капуста, запас клюквы с осени и куриная тушка в леднике.

Мука хранилась наверху, в ларе, было ее немного: пару раз пирогов напечь.

Колдун не бедствовал, но и богачом не был.

Домовой снова превратился в кота, забрался на печь и смотрел оттуда, как гостья кашеварит. Спрыгнул, когда Кася снова полезла наверх: посмотреть, что за травы, а заодно вытащить на улицу одеяла, пока солнце еще не погасло, выбить, проветрить. И с веником она прошлась по полу, вымела сор, принесла еще снега и поставила топиться поближе к печи.

– Хор-р-р-оша гостья, – проворчал домовой как-то одобрительно даже, когда Кася выскользнула в сени, а оттуда – на крыльцо.

Она услышала – не сомневалась даже, что должна была это услышать.

Ночь обещала быть ясной. Сумерки медленно густели, закат блестел сквозь темную громаду леса. Кася снова прислушалась, но кроме ветра да стука деревьев друг о друга не услышала ничего: ни кур, ни коров, ни лошадей. Ни людей, ни собак. Но это почему-то не казалось неправильным.

Хорошая была вокруг тишина, спокойная, не тревожная.

Кася замерла, постояла так. Вспомнила сказку об умной девушке, попавшей в домик медведицы: девушка услужила медвежьей ведьме, а та не съела ее, вознаградила. Вот и Кася так же: послужит колдуну, за добро отплатит. Проклятие Жданы он с нее снял, может, и с другим решит помочь.

Точно! Кася вспомнила, что ей дядька Казимир сказал: передать Тонде, чтобы тот долг свой вернул через помощь ей, Катаржине. Сказала ли она об этом ночью? Кася не знала. Память была путаной, полупустой, темной, как колдуновы сени.

Она собрала развешенные на крыльце одеяла и не без труда потащила их назад, в дом.

Теперь ткань пахла не пылью, а морозцем и совсем чуть-чуть – травами.

Избу освещали три лучинки на светце. В печи весело потрескивали дрова. В углублениии печуры стоял чугунный котелок, в нем грелась вода для взвара, в миске на столе лежала перетертая клюква. Кася заново перестелила лежанку, вытряхнула весь мусор, расправила одеяло, покопалась в травах – нашла мяту и иван-чай.

За этим своим шебуршанием она не заметила, что домовой затих и вообще что-то поменялось вдруг.

Бело-пестрый кот вылез из своего угла, сладко потянулся и сел, обвив хвостом лапы. Заскрипело, застучало в сенях, распахнулась дверь, дохнуло уличным холодом, дымом, сеном и шерстью, густым животным духом, как из хлева. Кася затихла, спряталась среди вязанок трав, даже дышать почти перестала.

Тот, кто вошел в избу, был закутан в шкуры и показался Касе зверем, вставшим на задние лапы, или лесной нечистью. Он бросил на пол мешок, потоптался на месте, сбивая с обуви остатки снега, и одну за другой стал эти шкуры снимать. Кася наблюдала за ним из своего укрытия.

Колдун скинул шкуры и осмотрелся, растерянно тряхнул бараньими своими вихрами, покачал головой.

– Вот так да! – сказал он громко, чтобы Кася слышала. – Посвоевольничала наша гостья, да, соседушка?

– Мяу! – ответил домовой.

Кася затаила дыхание.

Колдун подошел к столу, приподнял тряпицу, которой Кася прикрыла пироги, цокнул языком.

– Вот как… – пробормотал он. – Вон оно как… Я-то думал – без меня с голоду помрет, в деревню ходил за хлебом, за маслом и медом, а она ишь, сама подсуетилась. Вылезай, девица! Ужинать пора.

Голос у него был задорный такой, совсем молодой.

Кася поправила косу, запахнула покрепче ворот чужой рубахи и спустилась с печи.

Они с колдуном уставились друг на друга: он – уперев в бока ладони и задрав подбородок, она – исподлобья, закрывшись руками, как если бы мерзла.

– Кася же, да? – спросил колдун тише и мягче, чем говорил до.

– Катаржина.

– А я Тонда. Вот и славно, познакомились, да? – он улыбнулся и, развернувшись, подхватил с пола мешок. Положил его на лавку, развязал, достал каравай в расшитом полотенце, горшочки какие-то, корзинку – не все, что внутри было. – Раз взялась хозяйничать – разбирай.

И схватил пирожок с блюда.

Хлеб оказался свежим, еще теплым внутри, с восхитительной хрустящей корочкой, присыпанный тмином. В горшочках – золотистый мед, густая сметана и масло. В еще одном мешочке – вяленое мясо, оленина, подсказал колдун. Он уминал Касины пирожки один за другим, качал головой и нахваливал.

– Я думал, ты только плакать горазда и спать до обеда, а вон оно как! – шутливо сказал он.

Кася дернула плечом, взяла протянутый ей нож, тяжелый, с костяной рукояткой, и нарезала хлеб. Хотелось обидеться, но не получалось, не до обид было.

А еще колдун улыбался, катая в пальцах хлебный мякиш. Улыбка эта была мальчишеская, светлая, но казалось, что прячется за ней что-то… нет, не дурное, просто колючее, как февральский ветер, полынно-горькое, тоскливое. Это что-то прежняя Кася не разглядела бы, а Кася-ведьма чуяла, как собака чует в воздухе разлитые запахи и читает их, что книгу.

– Садись, – велел колдун, когда Кася вытащила из печи горшок со щами и поставила его между ними на стол. – Как спалось?

– Хорошо, – отозвалась Кася.

Она смотрела на скатерть, в горшок, в котором плавало куриное крылышко и золотистые кружочки жира, на деревянную ложку, которую дал ей Тонда. На колдуна она осмеливалась смотреть только исподтишка, чуть-чуть, хотя рассмотреть его очень хотелось.

– Хорошо, что хорошо, – он схлебнул с ложки щи, зажмурился и невнятно промычал: – Как фкушно! Спасибо, Катаржина! Я, как видишь, один живу, некому меня баловать. Будем считать, за услугу ты сполна расплатилась.

– За какую услугу? – удивилась Кася.

Она чуть не поперхнулась.

– За проклятье, – сказал Тонда и шумно втянул кусок капусты.

Ел он жадно, то ли щи Касе правда удались, то ли проголодался, пока ходил по своим колдунским делам.

– За то проклятье, которое я с тебя ночью снял. Хорошее оно было, крепкое, но ничего. Вернулось хозяину. А попить есть что? – спросил он вдруг, и тут Кася не удержадась и посмотрела колдуну в глаза.

Глаза были светлые, блестящие, смотрели сейчас вопросительно – и в то же время Касе казалось, что ее испытывают.

– Да, есть, – она поднялась, стараясь не суетиться. – Я клюкву с травами сделала, вот.

Глиняный кувшин, горячий от варева в нем, встал на стол.

– С травами? – Тонда снял крышечку и осторожно принюхался. – Мои взяла?

– Твои. Те, которые на печи висят, мяту, иван-чай…

– А в травах ты, значит, разбираешься?

– У меня матушка знает, меня научила, – ответила Кася и налила в глиняный стакан взвара.

Тонда взял, принюхался еще раз – и только после этого выпил, точнее – осторожно глотнул и погонял во рту этот глоток. Кивнул, улыбнулся, будто не подозревал Касю ни в чем дурном, и добавил в стакан меда.

– Вот как… – пробормотал он. – Матушка научила. А матушка – кто? Ведьма?

– Нет! – ответила Кася. – Я не…

– Ведьма? Нет, ты как раз ведьма, Катаржина, – усмехнулся он. – Откуда дар получила?

– От бабушки…

– Сама просила?

– Нет, я…

– Не просила, значит? Отдала бы, если бы кто предложил? Дар-то?

Он смотрел на нее полунасмешливо-полупечально. И вроде легко говорил, вроде тянулись губы в подобие улыбки, а глаза были грустные.

Кася задумалась, надулась даже, заморгала.

– Ладно, – вздохнул Тонда и отвел взгляд. – Зря я так.

Он заерзал на лавке, вытянул ноги, чуть не задев Касю, которая сидела напротив, поправил растрепанные кудри пятерней. Ладони у него были небольшие, с ловкими, длинноватыми пальцами, запястья – тонкие, но жилистые. На мизинце одном Тонда носил скромный перстенек-печатку, Кася такие у отца и у других купцов видела.

– Хочешь в баню, Катаржина? – спросил вдруг Колдун.

– В баню? – не поняла она.

– Ну, да. Как там, в сказках, правильно? Пришел молодец в избу к старой ведьме, а та его напоила, накормила, в бане попарила и только потом начала разговоры вести. Вот я за ведьму буду, ты – за молодца. Заодно если прицепилась к тебе дрянь еще какая – в бане ее и смоешь. Пойдешь?

Кася растерянно кивнула.

Шутил колдун или нет – она не знала. Может, и правда, так положено: просителей в баню отправлять, чтобы смыли с себя грязь и пот дорожный, а с ним – все то дурное, что к ним прицепилось.

Колдун снова головой тряхнул, посмотрел на Касю из-за свесившихся на лицо прядей, как зверек из-за куста:

– Если думаешь, что обижу, – сказал он вкрадчиво, – то не обижу, слово даю. Негоже обижать тех, с кем кров и хлеб разделил.

Кася вспомнила Ждану. И Казимира тоже, Казимира, которого сама же Ждана прокляла, хотя хлеб делила с ним не раз.

– Боюсь, – честно сказала Кася. – Но ничего же не поделаешь, раз я тут оказалась.

– И правда, – сказал колдун. – Ничего не поделаешь. Пойдем, покажу тебе все, а как вымоешься – там и поговорим, зачем ты пришла. Не только ведь ради проклятия, прав я?

Прав, подумала Кася, глядя ему в глаза – умные, светлые, вроде повеселевшие – но веселье это было только для нее, для Каси, напускное. И под ним прятались темнота и тоска вроде тех, что поселились в самой Касе, недавно, когда снег только выпал, когда сначала Василинки не стало – а потом и остальная Касина жизнь раскололась, как глиняная миска, по которой ударили молотком.

* * *

К бане, стоящей за избой, вела узкая расчищенная от снега тропинка. На крыльце лежали дрова, а в тесных, двоим людям едва развернуться, сенях стояли ведра, кадки и даже маленькая бочка.

Тонда разжег огонь, принес два ведра воды и простыни, показал, где мыло, где гребень, где что. Еще Тонда оставил Касе склянку с чем-то темным, как густой травяной настой, и велел первым делом развести ее в черпаке с водой и ополоснуть этим волосы.

– Зачем? – спросила Кася.

– Чтоб еще какое проклятье не прилипло, – ответил колдун.

Касе показалось, что он смущался не меньше, чем она сама.

– Напугаешься чего – кричи, – сказал Тонда и ушел, буркнув себе под нос что-то вроде “хотя чего тут пугаться”.

Кася огляделась.

Темная банька была крошечной, как клетушка, в которой во дворе у Томаша хранили метлы и грабли, чтобы прибираться в садике. Ни парной здесь не было, ни большой печи: только маленькая лавка, выложенный камнями очаг в углу и светец для лучин. Под самым потолком в бревне было вырублено окошко, сейчас закрытое задвижкой, чтобы не проникал холод. На стенах висели веники, ковшики и мешочек с вещами Тонды – в него Кася не стала заглядывать.

Она стянула чужую рубаху, вылезла из портков и, стоя босиком на гладком, теплом полу, начала расплетать косу. От жаркого влажного воздуха кожа зачесалась, на ней выступила грязь и Кася порадовалась, что согласилась на баню.

Она сделала так, как ей велели: расчесала волосы гребнем, ополоснула их колдовской смесью, на всякий случай прошептала про себя молитву от сглаза, которой научилась от Ясны. А потом с наслаждением грелась и отмывалась, терла себя жесткой тряпицей с душистым травяным мылом, сидела на лавке, вдыхая тепло, чувствуя, как телу становится лучше и легче. И так долго просидела, что раздался стук в дверь.

– Иду я, иду! – крикнула Кася, надеясь, что ее услышат.

– Хорошо! – отозвался колдун так же громко. – А то я боялся, что тебя банник к себе утащил!

Кася фыркнула. Не было здесь банника – вообще никого такого не было, она бы почуяла. Она же ведьма.

Назад Кася шла, закутавшись в тулуп и обернув волосы в два платка. Ночь стояла ясная, холодная до искрящейся чистоты. Дышать ею после бани было сладко, будто холод этот вымораживал все то, что не взяли горячий пар и мыльная вода.

Под ногами поскрипывал примятый снег, над головой сияли полузнакомые звезды. Из трубы мельничьего дома поднимался в небо дым. Блестело льдом озерцо, чернела мельница и полынья рядом с ней. И было не страшно: Кася вспомнила, как прошлой ночью в лесу боялась, как впивался в спину злой чужой взгляд. Тут его не было. И Богдана-мертвеца не было – может, не нашел ее? Или колдовской дом окружен колдовской же защитой?

Кася поднялась по ступенькам и раскрыла дверь.

Тонда сидел за столом и при свете лучинки сосредоточенно вывязывал на спицах носок.

Светлая шерстяная нить тянулась к корзине с клубком, кот-домовой следил за ней, сидя рядом с хозяином на лавке, но трогать не смел.

В печи потрескивал огонь. Заслонка была чуть сдвинута.

Кася сняла с головы платок, подвинула скамеечку поближе к устью и рядом с живым огнем стала перебирать пряди, сушить их.

– Ну что, Катаржина, – сказал Тонда, не отрываясь от своей работы. – Расскажешь мне, как оказалась здесь?

– Черт принес, – честно ответила Кася.

Она не видела смысла врать тому, от кого ждет помощи.

– Черти они такие, – согласился Тонда. – Заносят, бывает, черт знает куда.