Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 34 страниц)

– Так вот, куда она пропадала, – пробормотала Мила, щурясь.

У Каси в горле как ледяной комок появился. Она сглотнула, но комок не исчез.

– Да, вот здесь она пропадала, – сказала Агнеша, приподняв брови.

Голос ее звучал холодно и спокойно.

– А родители знают? – жарко спросила Мила.

Было видно, как рвались из нее слова, гневные и злые. Не потому что хотела она Василинку унизить, а потому что боялась за нее.

Агнеша цыкнула на Милу, но на все вопросы отмахнулась – может, не знала ничего, может, не хотела говорить. Может, с самого начала хранила все в себе, переживала, но сделать ничего не могла, потому и смотрела на подругу сейчас с показным равнодушием.

Микаш подошел к ним, он не был пьян, но глаза сверкали лихим блеском.

Кася вспомнила арбалет и яблоки, огляделась, ожидая увидеть толпу, прилипшую к забору, вставшую по обеим сторонам от дороги, но не было никого. То ли дождь выгнал людей с улиц, то ли скачки наперегонки не были так занятны, как смертоубийство.

– Что, дал покататься? – спросила Мила.

Микаш улыбнулся во всю ширь.

Довольный такой, веселый.

Он нравился Касе, она даже подумала разок, что если бы Микаш ее позвал замуж – она бы пошла. И к сестре ближе, и человек добрый, видно по нему.

– Вот сейчас проверим, у кого лошади резвее, – сказал Микаш.

Когда они встали рядом – конь под Лисой стоял спокойно, под Микашем приплясывал, волновался – двор притих. Музыканты все еще сидели на крыльце, курительные трубки сияли в сгустившихся сумерках, как хищные огненные глаза. Небо было низким, на западе сквозь облачную мглу проступала кровавая полоса.

Раздалось резкое “Пошел!” Микаша, рядом с ним – “Алга!” Лисы.

Брызнула грязь, дождевая водица, копыта затопали, рванул ветер – Кася почувствовала его дыхание на щеках, жар больших лошадиных тел, терпкий животный запах.

Она замерла, глядя, как отдаляются всадники, как они превращаются в темные пятнышки, теряются вдалеке. Топот стихал. Вокруг стояла тишина, только внутри, в самом подворье смеялись и говорили.

– Как бы головы не свернули оба, – ахнула женщина рядом.

– Тю! Не свернут! – ответили ей.

– Вон, дорогу развезло, поскользнется – ноги переломает!

– Да что ты наговариваешь, дурная! – прошипел кто-то и сплюнул на землю.

Женщина замолчала.

Кася всматривалась в темнеющую даль, ждала, когда снова покажутся крошечные всадники, вслушивалась, не раздастся ли топот. Ветер нес в себе другие звуки: лай собак, блеянье коз, россыпь неразборчивых разговоров. Ветер доносил запах дыма – в полях жгли все ненужное, отслужившее, запах застоявшейся воды, подгнившего дерева, мокрого сена, хлева, размокшей грязи. На небе за облаками начали зажигаться звезды.

Всадники возвращались.

Кася вздрогнула, когда почувствовала, что рядом с ней кто-то есть, близко, ближе, чем подхожил Кутжа. Она повернула голову и воздух вышибло из груди.

– Богдан.

Он стоял рядом, от него пахло хмелем, дымом, табаком, он был теплый, нет – горячий, как стенка у очага. Он смотрел на Касю, склонив голову, на голове была шапка, новая, а кафтан был старый.

– Здравствуй, госпожа Катаржина, – тихо сказал Богдан.

Смеялся над ней, дразнил.

Касе хотелось вскочить и ударить его кулаком в грудь. Хотелось кинуться на шею. Хотелось сбежать подальше, стать холодной, как Маржана, гордо вскинуть подбородок, смерить взглядом, таким, чтобы все веселье сбивал, всю спесь.

– Ты тут, значит? – сказала она – тоже тихо.

– Я тут. Значит.

Они замолчали.

Всадники становились больше и больше, слышался топот, кто-то один отставал.

Все смотрели на дорогу, ждали. Никому до Каси дела не было.

Никому – кроме того, кто рядом стоял.

– Кася.

– Что?

Он наклонился, близко-близко, к самому уху:

– Я уеду со Щукой, – сказал Богдан.

Кася вздрогнула, когда его дыхание коснулось кожи. Мурашки побежали по спине, губы задергались.

– Третьего дня до рассвета мы снимемся и уедем.

Всадники ближе, видно, что у первого – мелкие косы, они вьются в воздухе, как многохвостая плеть.

– Приходи на мост, Кася, к ручью, – шепнул Богдан. – Хочешь увидеть меня, попрощаться – приходи на то место, где мы…

– Едут!

– Третьего дня. До рассвета. Я буду ждать, пока колокола не прозвонят, а потом уйду. Придешь? – он положил Касе руку на плечо.

Она дернулась, сбросила тяжелую, горячую ладонь. В сердце что-то дрогнуло от этого, заныло больно.

– Кася. Придешь? – еще тише спросил он.

Она кивнула, прикусив губу.

Богдан отошел на шаг, в тень, в сумерки, исчез, а Кася застыла и слезы, которые ей хотелось выплакать, тоже застыли.

Лиса пришел первым, Микаш, смеясь, следом за ним, никто не сломал ног, не поскользнулся, ничего не случилось. Только Софья ругалась, когда они с Милой вернулись домой, и на них обеих, и на Микаша.

* * *

Утро третьего дня было мокрым, холодным и чистым. Ночью лил дождь, шебуршал, шептал что-то. Кася долго ворочалась, не могла уснуть, а когда уснула – сон был тревожным, путанным. Снилось ей, что бежит она и все никак добежать не может. Петухи кричат, колокола звонят, матушка в спину смотрит, на небе зарницы и радуги, а под ногами – вязкая грязь.

Скачет мимо Лиса на своем коне, смеется, кричит:

– Ушли мы, Кася, поздно бежать!

Вот такое снилось, горько от него было, от этого сна.

Кася проснулась, испугавшись, что проспала. Собралась быстро, даже косу не стала переплетать. Выскочила из дома в седую предрассветную тишь. Помчалась к ручью мимо спящих еще дворов.

Туманная дымка набивалась в ноздри, липла на волосы и одежду. Ногам было холодно, щекам – горячо. Небо бледнело.

Когда Кася добежала – успела! – на востоке прорезался нежный, румяный рассвет.

– Пришла, – выдохнул Богдан.

– Пришла, – кивнула Кася.

Платок, наброшенный на плечи, сбился и чуть не слетел, когда Богдан ее обнял. Был он каким-то другим, не похожим на себя, взрослым, важным, печальным даже. И рубашка новая. И нож на поясе висит.

Кася вспомнила, как они сидели здесь летом, все вокруг было зеленое, птицы пели, а сейчас – тишина, жухлая трава, листья на деревьях желтеют и ручей потемнел, степенно течет, тихо, водоросли в воде колышатся.

– Кася, – сказал Богдан и посмотрел ей в глаза. – Я зимой вернусь. Когда вернусь – пойдешь за меня?

Горло перехватило, язык во рту деревянным стал.

– У меня будет, что отцу твоему сказать, – Богдан отвел с ее лба прядь волос. – Вернусь с деньгами. Не отпустит – сбежим!

Кася подумала, что она не хотела бежать – неправильно это. И не в деньгах вовсе дело, а в том, что…

– Кася… Касенька…

Он поцеловал ее в макушку, прижал к себе, сердце под щекой билось гулко, часто, бешено. И Касино сердце о ребра колотилось, еще немного – выпрыгнет. Во рту горько и сухо было, в голове – пусто.

Пальцы Богдана ловко завязали узел на ее груди, чтобы платок не слетал.

Где-то залаяла собака.

Потом – спустя вечность, кажется – раздался колокольный звон.

– Пора, – сказал Богдан, отстраняясь.

– Пора, – кивнула она.

Он смотрел на нее таким долгим, ждущим взором, а Кася не знала, что сказать, что сделать. И поцеловались ведь уже.

– Возвращайся, – выдохнула она, наконец, потому что других слов у нее не было.

Богдан улыбнулся.

Он ушел, не оборачиваясь, а она стояла на мостике и смотрела ему вслед, пока спина Богдана не исчезла за ивовыми зарослями. Тогда Кася сорвалась с места и побежала назад.

Но не домой, нет. Домой не хотелось. Домой было нельзя – там и матушка, и Мила, они будут спрашивать, а что ей ответить?

Бабушкин дом стоял тихо, но внутри уже все проснулись. Желна, копавшаяся во дворе, испуганно посмотрела на Касю, влетевшую в ворота, растрепанную, молчаливую.

Бабушка сидела на лавке, трогая рукой вышитую подушечку.

– Кто здесь? – спросила она, обернувшись на шум.

– Это я, я! – выпалила Кася и упала рядом.

– Катаржина?

– Я!

Рука Богуславы прошлась по ее лицу, мягкая, как тесто, едва теплая.

– Ты почему плачешь? Ну, девочка, – Богуслава обняла внучку, позволила ей уткнуться заплаканным лицом себе в плечо. – Отчего слезы? Расскажи мне!

И Кася рассказала. И о прощании этом. И о том, что Богдана отец выгнал за игру. И о том, что не знает она, что у нее на сердце делается: матушка говорит, надо о другом думать, а Касе не думается, у Каси мысли соскальзывают, разбегаются, как муравьи. И о том, что не знает Кася, как ей быть.

– Ох, девочка, – пробормотала Богуслава, гладя внучку по растрепанной голове. – Люб он тебе?

– Да! – выпалила Кася.

И сама только сейчас осознала: не врет, не врет она, Богдан и правда в сердце запал.

– Впервые кто-то так люб? Ну, плачь, давай, здесь есть, о чем плакать. Жар сердца – он такой, Кася, бывает, греет, как солнышко, а бывает – хуже пожара, все в нем тонет, все горит, все в уголь превращается и в дым. Ты плачь, слезы надо выплакать. Первая потеря – она не самая страшная, но горькая – страх!

Кася плакала.

Она слышала, как зашла Желна, как загромыхала утварью, но бабушка шикнула на нее – и Желна исчезла. А потом вернулась, принесла воды, подала Касе – холодную, отдающую железом, зубы сводило.

Кася наплакалась до икоты, до слипшихся ресниц.

А бабушка сидела над ней и говорила, говорила, пела ей колыбельные, как маленькой, сказки рассказывала. Страшные – и добрые тоже. От того становилось легче, будто трогал кто-то Касю мягкой, теплой лапкой, по голове гладил. Она так и задремала на лавке у бабушки и проснулась, когда за ней пришла матушка.

А на следующий день Маржана с мужем уехали и Кася поехала с ними.

Часть вторая: От звезды до воды Глава первая: Предзимье

I

Когда лег первый снег, умерла Василинка.

Она чахла от любви, как от лихоманки, побледнела, осунулась, то смеялась невпопад – то рыдала целыми днями. А когда стало вокруг темно и холодно, когда облетели с деревьев последние листья и мир поблек, выцвели все его цвета, даже небо, казалось, навсегда посерело – тогда ушла Василинка на окраину города, к садам, к старым яблоням, взяла любимый свой тканый пояс и повесилась.

Птица-смерть пролетела рядом с Касей так близко, что ледяным ветром от ее крыльев повеяло. Вот была девушка – и все, не стало. Ни смеха ее не стало, ни песен, и не будет уже никогда. Лежит в земле, у родника, нет с ней ни милости божьей, ни материнского прощения, даже молиться о ней нельзя – не хочет бог о таких, как Василинка, говорить.

И вот от этого было особенно горько.

Даже Мила, которая Василинку не любила и задирала, ходила с глазами на мокром месте. По ночам, когда Кася лежала, притихнув, она слышала, как сестра шмыгает носом. Бестолку было утешать. Спросишь – молчит, притворяется спящей, или отмахивается, говорит, что простыла. Вон, ветер какой – воет, как брошенный пес, тут любой носом хлюпать начнет.

Ветер и правда был злым, и снег был злым, мелким, острым. Он царапал щеки, забивался за воротник, тонко закрывал черную землю, падал в реку, а та не спешила замерзать, только у берегов нарастала хрупкая ледяная корочка. Снег сыпал из низкого неба, лежал недолго, расползался грязными лужами. От ветра тянуло далеким дымом, тучи шли и шли, закрывая солнце, все дни превратились в сумерки.

Странное было время, мутное, тяжелое, как снежные тучи. И в домах, за ставнями, при свете живого огня о страшных вещах говорили.

* * *

Предзимье истончило дни до куцего огрызка, серого и блеклого. Откроешь глаза – темно, мельком солнце увидишь, если повезет – и вот уже сумерки опускаются, густеет темнота. Что в этой темноте делать?

Было у Каси две сестры – и вот одна уехала. Рада за нее Кася, но как же без Маржаны тоскливо и пусто! Были у Каси подруги – и вот одной не стало, совсем не стало, даже в молитвах поминать запрещено. Был у Каси Богдан… или не было?

Был, не было – не важно, в храме в Торжке Кася поставила свечу перед ликом Христофора-странника, молилась ему за Богдана, просила беречь. Голова у Христофора была собачья, а казалась овечьей, грустные человеческие глаза смотрели на Касю и видели ее чаяния насквозь.

В родном храме лика Христофора не было, но Кася все равно к нему обращалась, оставляя свечу перед Божьим пиром. По Богдану она не тосковала так, как по Маржане, не грустила, как по Василинкиной злой судьбе, но все равно за него молилась. Может, с этой молитвой ему там, от дома вдали, будет лучше?

В сером полумраке горели огоньки свечей и лампад, пахло ладаном и воском, драгоценным розовым маслом. Голова кружилась от этого запаха, щеки горели, жарко было в храме и душно.

Кася вышла на улицу. Небеса уже румянились закатом. Непогода сменилась ясными, солнечными днями, зябкий холод – легким морозцем, от которого слезились глаза, но на душе становилось будто бы легче и радостнее. Город стоял притихший, полусонный, воздух был чист, как вымороженное белье, или Касе так казалось после темной церковной духоты.

Деревянные ступеньки поскрипывали под ногами. Их припорошило снежком, мальчик-служка уже суетился с веником. Кася поздоровалась с ним – мальчишка поднял взгляд и она узнала Сенечку.

В глазах у него блеснуло что-то, а верхняя губа задралась, как у собаки, которая думала, не зарычать ли ей на прохожего.

– Здравствуй, госпожа Катаржина, – выплюнул Сенечка и отвернулся.

У Каси в носу защипало.

– Здравствуй, Сеня, – ответила она, но слова ударились в тонкую мальчишескую спину.

У ступеней храма сидели нищие, переговаривались между собой, шептались. Стоило Касе оказаться рядом – и шепот стих на миг, а потом раздались причитания.

– Девонька, милая…

– Господа бога ради…

– На хлеб…

Кася испуганно отшатнулась, поправила платок, будто хотела отгородиться им от протянутых к ней рук, от взглядов, совсем не несчастных, не умоляющих, а цепких, как птичьи когти. Она оставила монетку старушке-богомолице в сером платке, стоящей в самом конце нищенствующей вереницы, тихой, еле заметной. Старушку эту раньше можно было на улицах встретить, она ходила и пела, красиво очень, а теперь смолкла, и от этого у Каси тоже защипало в носу.

Домой идти не хотелось, хотелось гулять. После шумного, многолюдного Торжка, где Касю отпускали на улицы только в сопровождении служанки или кого-то из старших, в Старореченске, маленьком, знакомом до каждого поворота, дышалось легче. Здесь можно было гулять одной, и вовсе это не скучно, наоборот – привольно так, хорошо.

Кася решила пройтись до площади, зайти к отцу в лавку или просто мимо пройти, а уже потом, надышавшись вволю, повернуть домой.

Чем гуще становились сумерки, тем крепче был мороз, кусал за нос, щипал за щеки. От этого холода будто и в голове свежее стало, выморозились все ненужные думы, остался только покой.

Ближе к площади, сейчас – почти пустой, людей стало больше. Кася шла за парнями, вроде знакомыми, а вроде нет, в сумерках не разберешь лиц, а голоса казались чужими.

– Слышали, слышали? У родника по ночам удавленница ходит, плачет.

– Жениха ищет, видать.

Самый низенький, может – самый младший, засмеялся, тихонько, ехидно.

– Так где тот жених… Проехал мимо и был таков!

– А вот возьмет и схватит кого, случайного.

– Скажет “Женись на мне, добрый молодец!”

– И ты тогда сразу в кусты!

Раздался хохот, грохнул, как раскат грома.

Кася поморщилась.

У отцовской лавки никого не было, наверху горел свет. За углом торговали пирогами, остатками, но еще теплыми и вкусными, Кася взяла один и съела прямо тут.

В небе зажигались звезды, по-зимнему крупные. Ярко блестела щербатая, убывающая луна.

– Холода скоро грянут, – сказали рядом. – Ух, такие холода, что мало не покажется!

Кася вздрогнула и обернулась.

– Здравствуй, тетка Ждана.

Сваха улыбнулась. Была она закутана в теплый пушистый платок, заколотый у горла булавкой с блестящим камушком. Красная кичка с маленькими рожками тоже пряталась под платком.

– Что, дома не сидится?

– Насиделась, – улыбнулась Кася в ответ. – К отцу ходила.

– И в храм, я тебя видела, – в сумерках глаза было не разглядеть, только темные провалы на лице, но Касе казалось, что Ждана ее рассматривает пристально, въедливо, как будто бы изучает. – Похвальное рвение, сказал бы мой духовник, не всякая девка в храм каждый второй день ходит.

– Так разве ж это запрещено? – спросила Кася, а у самой в груди похолодело.

– Так я ж разве говорю, что плохо? – Ждана потрепала ее по плечу. – Домой-то не идешь пока? А то нам в одну сторону, расскажешь мне, как там Маржанка устроилась.

После свадьбы Кася видела Ждану мельком и издалека. Она вроде заходила к родителям, но не при Касе.

– Разве матушка вам не рассказывала?

– А я от тебя послушаю. У тебя глаза молодые, видят больше. Или ты ждешь кого?

Кася не ждала.

Ждана не спрашивала, как иные сплетницы, она слушала, и Кася, сама не заметив, выложила ей все, что было на душе. И про дом новый Маржанкин рассказала, и про матушку Якуба, спокойную, тихую Станну, и про то, как ей самой в Торжке жилось.

– Что, не понравилось в большом городе? – усмехнулась Ждана.

– Понравилось, – Кася пожала плечами.

Только стены каменные давили. И тоскливо было, потому что не знала там Кася никого, а с кем знакомилась – те все равно чужими остались.

Софья водила дочерей к родне, полузнакомой, другой совсем.

– Я ж и раньше ездила, – сказала Кася. – Давно.

– Ну так то давно, – понимающе кивнула Ждана. – А сейчас у тебя здесь подруги… и, может, любый кто есть?

Касе показалось, что Ждана хитро щурится, и в голосе у нее тоже была эта хитрость: вроде задала вопрос, а вроде как и не вопрос это, можешь ответить, а можешь не отвечать.

– Нет у меня никого, – сказала Кася.

Ждана хмыкнула.

Они были около ее двора. Резные ворота стояли закрытые, из-под забора лаял пес, копал, почуяв хозяйку. Ему отвечали соседские собаки.

– Ну, нет – значит, нет, – Ждана положила руку Касе на плечо, родственным, добрым жестом. – Всему свое время. Хорошего вечера, Касенька. Матушке от меня нижайший поклон.

– Хорошо, тетка Ждана, передам!

Скрипнула калитка. Собачий лай сменился ласковым поскуливанием, повизгиванием, зашуршали под лапами пожухлая трава и рассыпчатый снежок. Кася слышала, как Ждана смеется, говорит псу “Ну, хватит, хватит”, как стучат ее шаги на деревянном настиле во дворе.

Изо рта вырывался пар. Осень закончилась, зима вошла в силу.

Звезды набрякли от мороза серебряным светом, закат холодно алел, пахло вечерним дымом. Кася слышала, как зазвонили храмовые колокола, и поспешила домой.

* * *

– Ты слышала? – сказала Агнеша. – К нам гостей принесло.

Она к Миле пришла, но Мила еще из отцовской лавки не вернулась, вот и пришлось Агнеше с Касей чай пить.

– Каких гостей? – спросила Кася.

Дороги промерзли, но снег пока толком не лег. Лед на реке встал и был еще хрупким, непрочным: собаку выдержит, а под человеком треснет и провалится. Не открылся пока зимний путь и не должно быть в Старореченске гостей.

Потому Кася и удивилась.

И обрадовалась: вдруг Щука с сынками своими вернулся? Вдруг Богдан? Но нет, эти бы в городе приют нашли

– То ли цыгане, – начала Агнеша издалека. – То ли бродяги просто. Встали у леса, огни вчера видели. Парни ходили, проверяли.

– И что сказали?

– Ничего, – Агнеша покосилась на нее. – Сегодня вечерять будем, расскажут. Пойдешь?

Конечно, Кася пошла!

Она давно хотела куда-то выбраться, но самой спрашивать было стыдно, а Мила почти никуда не ходила.

Не узнать ее было. Матушка радовалась, говорила: успокоилась Мила, повзрослела. А Кася думала: сестру как проклял кто. Там, где Софья видела покорность и степенность, Кася разглядела потухший взгляд и тоску. Как будто бы Василинкина смерть от Милы кусок откусила, душу ей заморозила.

Кася ластилась к сестре, а та ее отталкивала, и вот это было горше всего.

– Ничего, – сказала Агнеша, когда Кася ей про это все рассказала. – Оттает, отойдет. Еще немного – и Святки, гулять будем и людям головы дурить. Мила всегда первая, когда надо подшутить над кем-то.

Говорила она спокойно, а глаза у самой были грустные, так что Кася не поверила.

Сидели они тем вечером в темной, маленькой избе. Хозяйка ее, старенькая Леля, была уже подслеповата, глуха и бродила среди молодых гостей, как призрак. Мила пришла позже всех других девушек, села рядом с Касей, равнодушная ко всему, ей принесли угощение, прялку, ее гладили по голове, обращались к ней в беседе, но Мила отвечала односложно, невпопад и прялки не коснулась.

Когда в избу зашли парни, Мила дремала у Каси на плече. Она встрепенулась на шум, подняла голову, сонно хлопнула глазами и усмехнулась.

– Может, пойдем? – Спросила Кася. – Раз устала.

– Не-е, – зевнула Мила. – Давай посидим еще. Вдруг, что расскажут.

С парнями стало громче и теснее. Глеб сел поближе к сестре, остальные трое заняли лавку в углу. Кто-то нанес снега, и Ялинка, та из девушек, которая договаривалась с бабушкой Лелей, ругаясь, пошла убирать, пока не растаяло и не растеклась по полу грязноватая водица.

– Что там? – спросила Агнеша. – Ходили?

– Ходили, – кивнул Глеб. Выглядел он спокойным. – Костры жгут, бродят вокруг. Повозки у них, одна крытая.

– И зверушка! – засмеялись из угла. – Хвостатая такая, маленькая.

– Обезьяна это!

– А то я не знаю!

В углу завозились, Ялинка шикнула на них и пообещала отходить веником, если будут шуметь.

– Что же это за вечерки такие, где шуметь нельзя! – возмутились в углу.

– Ты скажи, что и тискать девок нельзя!

– Я тебе потискаю, – прикрикнул Глеб. – Так зажму, что тискалка отвалится.

Девушки захихикали. Мила тоже усмехнулась.

В сторону Глеба она даже не смотрела.

– Люди как люди, – пожал плечами Глеб. – Не цыгане вроде, просто бродяги. Старики в основном.

Кто-то разочарованно вздохнул. Кто-то засмеялся, мол, а что вы хотели – колдунов пришлых? Кто-то зацепился за это, потянулись байки, одна другой страшнее. Девки визжали, парни смеялись над ними, а сами тоже нет-нет, да переходили на шепот. Бабушка Леля вышла из своего закутка и сидела с ними, тоже слушала, цокала языком.

Хорошо было, если бы не скреблось у Каси на душе что-то, не царапалось. Как будто бы все эти разговоры о мертвецах и колдунах выворачивали к тому, что она услышала. Про удавленницу у родника. Про Василинку.

И когда Мила, тихая настолько, что про нее забыли, снова подняла голову и шепнула на ухо:

– Кася, тошно мне от них, пойдем, а?

Кася радостно согласилась.

* * *

Луна шла на убыль, истерлась до половинки. По припорошенной снегом земле рассыпались отблески огня из чужих окон. Дымом пахло и холодом.

Мила шла быстро, как будто пыталась сбежать. Кася едва за ней поспевала.

– Ну, подожди, ну, куда ты! – выдохнула она в спину сестре, и та остановилась.

Улица была узкой. Высокие заборы из грубых досок жались друг к другу, один человек легко пройдет, два – потеснятся, заденут друг друга плечами. Мила стояла к Касе спиной, она поникла, ссутулилась вся, будто пряталась. Не пройти так просто к сестре, не заглянуть ей в лицо, если только сама не захочет.

– Мила, ты чего?

– Ничего! – бросила та резко. – Холодно!

Где-то тоскливо завыла собака.

Мила тяжело вздохнула и, не оборачиваясь, взяла Касю за руку, потянула за собой.

Мертвая трава цеплялась за подол.

– Ты из-за Глеба ушла? – спросила Кася.

Мила ответила не сразу.

– Нет, что ты! – певуче произнесла она. – Не из-за Глеба. Дался он мне!

– Из-за того, что они говорили? Ну, про колдунов и мертвецов?

Рука Милы дернулась, чуть не потеряла Касину руку. Они уже свернули на улицу пошире, шли почти рядом.

– Да, – сказала Мила тихо.

– Мне тоже от этого тошно, – выдохнула Кася.

Мила обернулась к ней, встала так резко, что Кася чуть не упала, ткнулась лбом в плечо сестры, в белый платочек. Мила тяжело дышала рядом, пар из ее рта таял в воздухе.

– Противно мне, Кася, все это слушать, – сказала Мила севшим, глухим голосом. – Как будто бы мою память берут – и ноги об нее вытирают, – она сухо сглотнула. – Дура Василинка была, но никто такого не заслужил!

Кася обняла сестру и они постояли так. Прошла мимо баба, проковылял старик, опираясь на палку, пробежала темная низкая тень – собака, а, может, лиса из леса забрела. Лес-то рядом, вон, за изгородью виднеется черная его полоса, а над ней звезды горят и облачко серебристое ползет, рваное, как саван.

Из труб дым идет прямо вверх, тает в вышине.

– Кася, – шепнула Мила. – Сходи со мной к часовне?

– Зачем? – не поняла Кася.

– К роднику. К Василинке.

Кася моргнула. На глазах выступили слезинки – от холода, не от разговоров этих.

– Когда?

– Прямо сейчас, – Мила схватила ее за руку, крепко, почти больно. – Пойдем, а?

– Среди ночи?! Мила, ты чего?

– Не спрашивай, – прошептала, нет – прошипела сестра. – Хочу сама посмотреть, не ходит ли…

Так вот, в чем дело! Мила, значит, тоже услышала эти разговоры, про удавленницу у родника.

– Ладно, – сказала Кася. – Пойдем.

До часовни и родника они шли притихшие, только коротко направляли друг друга, когда вспоминали, куда свернуть. Кася слышала дыхание – и свое, и сестры. Мила дышала резко, как больная, хлюпала носом – плакала, значит. Плакала и молчала.

Рядом с источником было холоднее и ночь будто бы загустела до угольной черноты. Часовня стояла темная, ни огонька, и все вокруг молчало, только деревья вокруг шелестели, поскрипывали, звезды путались в их ветвях, серебряный осколок луны отражался в незамерзшей еще воде.

– Пришли, – шепнула Кася и скорее угадала, чем увидела, как кивает сестра.

Треснула под ногой сухая веточка – Кася вздрогнула и схватилась за руку Милы.

Скрипнуло что-то, пролетела по небу большая мягкая тень. Мила споткнулась о корень, ойкнула, едва ли не подпрыгнула. Кася остановилась и рассмеялась.

– Ты чего?

– Ничего! – ответила Кася сквозь смех. – Сами себя боимся.

И правда – чего бояться-то? Мертвой подруги? Того, что оступишься и нос расшибешь? Кася посмотрела на чернеющую гладь воды, вспомнила лето, яблоко, Лису, разговор тот – вот тогда, пока старушка-богомолка не появилась и не прогнала чужака, было страшнее.

Искать в темноте холмик земли с деревянной оградкой было тяжело, но Мила нашла. Кася подумала, что, может, сестра сюда ходит тайком, так же, как она сама ходит в церковь и ставит свечу святому Христофору. У Каси своя тайна, у Милы – своя, и Милина тайна горше. По самоубийцам скорбеть нельзя, а в том, чтобы за доброго знакомца помолиться ничего плохого нет. Кася жалась к сестре, пока та стояла и смотрела на темный холмик земли, на котором лежала придавленная камнем лента, кусочек пирога, который еще не утащили птицы, и стеклянный подсвечник с оплывшим, потухшим огарком.

Значит, не только Мила сюда ходила, но и кто-то еще. Может, матушка Василинкина, может, кто из подруг или братья. Или старушка из часовни ухаживает?

Кася слышала собственное дыхание и дыхание сестры, ставшее почти ровным, без тяжелых вздохов и всхлипов.

О чем Мила думала?

Кася и хотела бы знать – вдруг, о том же, о чем она? – и спросить боялась.

Станет ли Василинка русалкой?

– Мила, – позвала Кася.

– Что? – отозвалась сестра таким же шепотом.

– Давай ей бусы оставим?

– Зачем? – ответила Мила. – Зачем ей там бусы? Кася, не говори ерунды!

Кася почувствовала, как уже не от холода, а от стыда щеки вспыхнули. И правда: что это она удумала, покойнице бусы дарить, как будто бы живой подруге? Глупости такие!

А ведь хотелось, рука сама потянулась под ворот, где три нитки висело – это Кася к вечеркам принарядилась.

– Брось, Кася, – сказала Мила, будто бы почуяла, о чем сестра думает. – Сорокам только радость подаришь. Не нужны мертвым бусики, не ходят они по земле.

Кася вздохнула и опустила руку.

– А зачем мы тогда пришли? – спросила она.

Мила не сразу ответила, вздохнула:

– Так… Проведать.

Тут скрипнула дверь часовни, послышались шаркающие шаги. Блеснул крошечный огонечек.

– Кто тут бродит опять? – удивительно громко спросила старушка-богомолка прямо с крыльца. – Ишь, ходят! Любопытно им, проклятым!

– Молчи, – шепнула Мила.

Кася и не хотела ничего говорить. Думала только о том, кто же еще сюда приходил, а если приходил – то неужто тоже по темноте?

Они обе, стараясь не наступить на что-то хрупкое, ломкое, трескучее, ушли. Кася обернулась – теплый огненный отсвет мелькнул среди деревьев. Старушка так и стояла на крыльце, всматривалась в темноту.

Домой они пришли промерзшие, усталые, но вовремя – Софья даже не хватилась дочерей, веря, что они с подругами сидят в теплой избе. Кася смотрела, как разрумяненная Мила разматывает платок, снимает шубку, как трет ладонями щеки, поправляет выбившиеся прядки, прилипшие ко лбу. Казалось Касе, что проступает, наконец, та, прежняя Мила – улыбчивая, веселая, острая на язык.

И так хорошо от этого было, так легко, что в груди тянуло сладко и дышалось легче. И заснула Кася легко, не ворочаясь.

* * *

Приснилось Касе той ночью, что пришел к ним в гости Богдан. Вернулся, значит. Сидит за столом, улыбается, а зубы у него такие белые, ровные, крупные. Шутки шутит, чай пьет, о своей жизни рассказывает.

– У меня, – говорит, – кафтан новый, серебром шитый, соболями подбитый. Пуговицы на нем литые. И сапоги новые справил, и шапку – ох, шапка у меня знатная! Боярину впору будет!

Смотрит Кася – одет он так, как она запомнила, только рубаха красная и ворот у нее истрепался.

– Так где же, – спрашивает, – кафтан новый?

– А в доме! – отвечает Богдан и опять улыбается. – Дом у меня теперь, Касенька. Ладный такой, деревянный, в лесу стоит – далеко отсюда. Печка в нем справная, белая, горница просторная, крыльцо резное. Двор богатый. Братья мои рядом живут. Поедешь со мной?

– А как же мы поедем? – спрашивает Кася.

И думает: какие братья, нет у него братьев, кроме Сенечки, а Сенечка – вот он, тут был недавно. В храме служкой ходит, ступеньки подметает.

А за окном – ночь, прилипла к нему, смотрит внутрь. Ничего не разобрать, зима ли, осень ли, лето ли жаркое снаружи. Темно – и все.

– Так я коня завел! – говорит Богдан. Зубы его сверкают, как жемчуг, улыбка широкая, довольная. – Быстрый, как ветер, и выносливый – двоих сдюжит, вынесет. Сейчас выедем – к рассвету дома будем, с вьюгой напару быстро домчим. Что, Кася, пойдешь со мной?

Кася оглянулась. Родительский дом, родной и знакомый, казался надежным, теплым, никуда не хотелось идти. Даже с Богданом.

– Нет, – говорит она. – Что торопиться? Успеется.

– У меня подарок тебе есть! – Богдан наклоняется ближе, шепчет жарко. – Ленты и жемчуга, платье новое, венчик свадебный – не хуже, чем у сестры твоей был. Серьги серебряные, кольца – всего много, лежит дома, ждет тебя. Поедем со мной!

– Нет, – говорит Кася и сердце бьется часто-часто, как птичье. – Батюшкино благословение бы получить – оно дороже жемчуга и серебряных серег.

– Ах, вот ты как! – кричит Богдан. – Вот, значит, как ты ждала меня, Катаржина! Вот как ты вернуться просила!

Зубы его блестят, улыбка стала – что оскал, недоброй такой. Сам Богдан растет, выше становится, шире в плечах. Нависает над Касей, как медведь, страшно.