Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 34 страниц)

– Сейчас! Иду уже!

– Хорошо все будет, – сказала Кася. – И у меня Демьян есть. Ты не можешь – мы сможем.

– Нет, не поеду я никуда! – сказал Тонда зло и сел на лавку.

Кася вспыхнула.

– Я эту судьбу себе сама выпряла! – прошипела она колдуну в лицо и тот отшатнулся в испуге. – Может, дура, но сама на себя взяла дело – и сделаю его!

Тонда покачал головой. Глаза у него были напуганно-грустные.

И правда, как старший брат, переживает.

– Хорошо, – сказал он, наконец, и встал. Потянулся за меховой шапкой, надел ее на кудри. – Давай, Катаржина. За хозяйку остаешься.

И ушел.

Кася посидела немного, покачалась из стороны в сторону, подумала о своем. На душе не кошки – черти выли, тошно было и паскудно. Когда в дверь заскреблось, заскулило, затявкало – тогда встала, подхватив горшок с еще теплой кашей, и пошла к бане. Демьян, черный пес, почему-то маленький, с пушистыми по-зимнему штанишками, вился вокруг, смотрел не по-песьи умными глазами, дышал, вывалив розовый, с темными пятнами язык, но говорить то ли не хотел, то ли ждал чего.

* * *

Мстиша лежал на широкой лавке, закутанный в одеяла, и будто бы за ночь даже не повернулся. Кася подошла к нему поближе: в банном сумраке лицо князя казалось бледным, восковым, как у мертвеца. Но он был жив: подрагивали ресницы, с тихим свистом вырывалось из груди дыхание, рот сонно приоткрылся, показав белые зубы, ровные, крупные.

Кувшин, который они принесли ночью, был пуст. Значит, просыпался Мстиша, пил. Кася поставила горшок с кашей, бережно обернув его полотном, забрала пустое. Постояла, задумавшись.

Вот бы нож с собой взять и… Прямо в горло это открытое вонзить?

Нет, не могла Кася – вот так. Хорошо, что не взяла. Присмотрится еще, подумает. Подышит морозным воздухом, может, он чего в голове прояснит.

Густое, темное банное тепло требовало: сбрось одежды или уходи, не мнись, человек, завернутый в тулуп. Кожа вспрела, по вискам заструился пот. Баню топили вполсилы, чтобы гость болезный не мерз. Кася проверила печь и вышла.

Мальчика-черт сидел на крыльце, как всегда хмурый.

– Что? – спросил он. – Не добила?

Кася помотала головой.

– Ну и дура, – сказал Демьян и дальше только угрюмо молчал.

То ли мысли ее читал, то ли понял, что жжет Касю принятое решение.

Кася вымела избу, выкинула сор, поела сама – вынесла Демьяну каши, хлеба и подогретого молока.

Демьян поел и обернулся псом. Так и лежал на старой ветоши на крыльце бани, сторожил, иногда поднимая голову, чтобы проследить, куда это хозяйка ходит.

К полудню распогодилось, стало ясно и почти тепло. Снег сминался, лип к валенкам, с крыши закапало. Кася проветрила избу, вынесла на крыльцо из сундуков залежавшуюся одежду, велела Демьяну нарубить дрова впрок, принесла воды, снова проведала Мстишу – тот все еще спал, а каша стояла нетронутая. И на этом дела вдруг закончились и осталась перед Касей сияющая снежная пустота, тяжелая праздность, невыносимая, как яркий свет.

Не было у Каси тут ни рукоделия, ни иных забот, чтобы оттянуть тот миг, когда нож в руки возьмет, и от того на душе стало муторно. Даже с Демьяном не поговорить: тот как закончил с дровами – опять псом обернулся: не хотел разговаривать. Обижался на хозяйкину нерешительность или за что другое?

Кася вздохнула, закуталась получше и пошла к развалинам мельницы.

Почерневшие стены торчали, как гнилой зуб. Внутри было затхло, сумрачно, лежал лоскутами снег, поскрипывали просевшие доски под ногами. Сквозь дыры и щели падали лучи света. Высокая крыша давно прохудилась, балки покосились. Кася запнулась обо что-то, ойкнула – так и ноги переломать можно!

Встрепенулось, завозилось на балках, посыпалась труха. Кася подняла взгляд: сова, большая, серая, с янтарно-желтыми глазами недовольно щурилась на незваную гостью.

Наверх когда-то вела лестница, но ее ступени высохли, поломались – не забраться.

Кася прошла мельницу насквозь, вышла с другой стороны, в старый двор. Слева поскрипывало замершее, мертвое колесо. На широком крыльце лежала утварь, ржавое железо скалилось, ветер едва-едва шевелил мешковину на покосившемся заборе. И никого, ничьих следов, кроме птичьих.

Кася сошла с крыльца, утонула в липком снегу почти по колено, надеясь, что не прячется под ним мотыга или того хуже – капкан. С трудом переставляя ноги, пыхтя и тяжело дыша, она поднялась на заросший бурьяном холмик, на самую его вершину, на которой две березки росли. Отсюда было видно и мельницу, и разлившуюся озером реку, и домик Тонды с баней и всем вокруг. Небо заволокло туманной дымкой, тускло проглядывало сквозь нее солнце, будто в парной сидело.

Кася упала на спину, раскинула руки и лежала так, глядя в это дымно-серое небо, исчерченное голыми березовыми ветками, дышала в полную грудь, голыми пальцами снег трогала, думы думала: про Богдана, про Тонду, про семью свою, про Касимиру-бедняжку и про Волчка тоже думала. А потом раз – и перестала думать.

Тихо было вокруг, тихо и хорошо. Как если бы в мире не стало ничего, кроме холма этого, снега и солнца в седом небе. Кася поднялась, села в снегу, сняла шапку, чтобы отряхнуть – непривычно голая, без косы-то, голова тут же замерзла.

Ветер налетел, качнул березки, те зашелестели ветками, зашептались.

Кася погладила шершавый ствол, вспомнила, как они с Агнешей ходили весной заплетенные веточки проверять. А сейчас у нее и ленты нет – подарить березке, сожгла в печи. Только платок остался, батюшкин подарок, но его Кася никому не отдала бы.

Прошлое казалось отсюда, с холма, далеким, как чужая жизнь.

Чужой жизнью оно и было. Другая теперь Кася, не та, что прежде, и не только в отрезанной косе дело. Эта, новая Кася, не испугалась бы Жданы, в сорок бы камнем кинула! Эта, новая Кася, своих бы в обиду не дала! Эта, новая Кася, и Богдана не боится…

Эта, новая Кася, спустится вниз и убьет живое, отнимет жизнь – и никогда не будет прежней.

Новый порыв ветра ударил в лицо, швырнул в глаза снежную крошку, холодом куснул за горло, в губы жадно поцеловал. Вместо серой дымки заполонили небо тучи, низкие, почти сизые, темнее стало, будто мир мраком укутало. Кася вздрогнула, огляделась, а когда спустилась к мельнице, в ее заброшенный двор, охнула.

На крыльце сидел Богдан – в засаленном, потертом кожухе, и не мертвый будто бы, не гнилой труп – но осунувшийся весь, как если бы долго болел или голодал. Лицо его было бледным, заострившимся: запали щеки, под глазами легли тени, – борода и волосы беспорядочно торчали.

Богдан сидел угрюмо, мял в ладонях шапку, а как подошла Кася – вскочил на ноги, но с места не сдвинулся.

И не позвал за собой, не начал ни обещать, ни грозиться, и улыбки дикой, лихой не было у него на лице. Только печаль – глубокая, как полынья.

– Здравствуй, Богдан, – сказала Кася.

– Здравствуй, любовь моя, – прошелестел ветер и легонько по щеке погладил. – Здравствуй, Касенька.

Было не страшно – но грустно, почти как когда Демьян душу ест.

– Чего пришел? – спросила Кася.

Она тоже замерла, и Богдан не двигался: так и стояли, а между ними – пять шагов, два прыжка, три вздоха и целая бездна, пропасть, снег и ветер.

– Госпожа белоглазая дала мне времени горсть, – сказал Богдан. – Душе моей волю дала, пока тело в земле сыто спит. Вот я и пришел. Не бойся! – он подался вперед, но не смог сдвинуться, словно что-то ему мешало. – Я не причиню тебе зла.

И Кася отчего-то сама это знала. Может, потому что этот Богдан был похож на Богдана из ее сна, из того, где он ее на санях катал и помочь просил. Может, потому что этот Богдан не улыбался хищно или зло. А, может, сердце подсказывало – то душа пришла, не мертвец ходячий, не голодный упырь, а печальная, добрая душа человеческая, которой на свободу бы вырваться из колдовских пут.

Кася заплакала, беззвучно, просто слезы по щекам вдруг потекли, а Богдан дальше говорил.

– Велела госпожа сказать, что волос твоих хватит, чтобы еще раз узор переплести, раз рука дрогнула. Но на большее не хватит, да и узор ляжет резко, держись, Касенька.

Слова сыпались, как льдинки с крыши, ветер их носил по двору, подвывал в черном остове мертвой мельницы.

– А если не смогу? – спросила Кася.

Начинался снег, мягкий, как будто гуся ощипывали и пух летел.

Богдан вздохнул, покачал головой и ничего не ответил на это.

Ветер снова ласково погладил Касю по щеке. Слезы сдул, осушил. Только холодно было от того ветра, почти больно.

Кася вздрогнула, моргнула, чтобы смахнуть эту морозную боль, а когда открыла глаза – не было уже Богдана.

Только стайка свиристелей вспорхнула в низкое сизое небо и унеслась прочь.

* * *

Когда Кася вышла на дорожку к дому, снег пошел совсем густо. В прорезях между тучами поблескивало золотом предзакатное солнце, и было это так красиво – густой снег и яркие солнечные лучи.

Вода в полынье казалась расплавленным золотом, а потом и вовсе огнем вспыхнула.

И тихо было: снег поглощал все звуки, прятал их, только слышалось мерное “бум! бум! бум!”, и Кася не могла понять, откуда этот звук? Палка, что ли, о стену бьется? Дверь незакрытая?

Она шла к дому, думая о том, что должна сделать: взять нож и пойти в баню, пока не очнулся Мстиша, пока не набрал снова своей лихой, дикой и страшной силы Волчок, пока она, Кася, может его одолеть. И не важно уже: убьет его чудесный нож или разделит.

Била же Кася кур и рыбам головы рубила, потрошила дичь и рыбу, видела, как забивают телят, коз и свиней – и ничего. Не екало сердце от жалости, когда трепыхалась на земле обезглавленная пеструшка.

Но ведь тут – не птица, не щука, а человек!

Кася остановилась у крыльца, припорошенного снегом, и поняла, что дрожит, не от холода – от того, что висит на ней долг. Не исполнить его – страшно, а исполнить – еще страшнее. И ком холодный в груди появился, и горло сжалось, и губа прокушенная закровила.

Да что же там так бухает-то, а?!

Ничего, сейчас возьмет нож – и как раз проверит. Главное, с лесенки не свалиться, на полати залезая, а то колени дрожат – ух, как страшно!

Кася прошла сквозь сени, открыла внутреннюю дверь.

В избе было сумрачно, холодно, страшно как-то и одиноко. Необитаемо так, будто в пустой, необжитый дом зашла.

– Демьян? – спросила Кася, озираясь. – Дедушка?

Никто не отозвался.

А потом на полатях завозилось и прямо оттуда ловко спрыгнул Мстиша Волчок.

Одежда Тонды была ему мала: порты коротки и рубаха в плечах узка. Двигался Мстиша плавно, уверенно, будто не лежал еще утром неподвижно на лавке, укрытый одеялами. И бесшумно – может, от того, что был бос, а, может, потому что по-звериному ловок. Кася не знала, почему, но казалось ей, что от него еще сильнее веяло этой живостью, бурной, красивой и страшной, звериной дикой радостью.

– Твое? – спросил Мстиша и подкинул на руке ножик, похожий на рыбку.

Кася не ответила.

– Знаю, что твое, – усмехнулся Мстиша – или Волчок? С кем Кася сейчас говорит? – Постель тобой пахла, девка. А ножик под ней лежал.

– Может, я не девка? – ответила Кася.

– За дурака меня не держи! Я могу девку от парня отличить.

Он подошел ближе.

Кася слышала его дыхание, хриплое, жаркое, как у большой собаки. Чувствовала запах – терпкий, смесь банного духа с человечьим и с запахом влажной земли, мокрой шерсти, крови и смерти. Ей казалось, что от Мстиши идет тепло, что он – единственный живой в доме, кроме нее самой. Только от жизни этой хотелось к мертвецу-Богдану сбежать, такой она была страшной – хищной, кровавой, жесткой.

Снова вспыхнули тонкие серебряные узоры по стенам. Кася знала, что это обереги Тонды от зла, колдун сам ей рассказал. Она потянулась волей к этим нитям, позвала их, попросила Мстишу сдержать.

Узоры задрожали – и вдруг померкли.

У Мстиши зло дернулись губы.

– Колдовством меня связать вздумала?! Так я сам – колдун.

Он бросился на Касю, сорвал шапку с ее головы, схватил за короткие волосы, заставил вытянуться. Было больно, жарко, страшно и неудобно. Кася вскрикнула, забилась, но Волчок бросил ее в сторону – так, чтобы ударилась о стену, как следует приложилась! – и навис над ней. От боли в голове все мысли перемешались, ни за одну не схватиться.

– Что-то не помню тебя, девка, – сказал Мстиша, поглядывая то на Касю, то на нож. – Чтобы я тебе зло какое делал. Ты ж меня этим убить задумала?

Он наклонился ниже, поднес нож к ее щеке, близко-близко, так, что холодом железа обожгло. Нож впился в кожу, оставил саднящую полосу. По щеке потекло горячее, липкое и у Каси зазвенело в ушах. Всю левую половину лица как огнем ожгло.

– Не задумала я! – прошептала Кася. Хотела крикнуть, но голос подвел. – С чего взял? Мы тебя вылечили, а ты…

И не врала ведь. Для другого нож держала, в начале-то.

Мстиша снова схватил ее за волосы и потянул вверх.

– С того, что помню, как ты стояла надо мной и примеривалась. Я думал, – губы его были так близко, что Кася чувствовала их прикосновение к щеке. К той, которая оцарапана. – Думал, что приснилось. А не приснилось, смотри-ка…

Голос стал ласковым, как тогда, в ее сне про Витушку.

– Правду скажи, красавица…

– Я хотела… – захлебываясь начала Кася. – Хотела тебя с Волчком разделить.

– Убить то есть, – сказал Мстиша, улыбаясь.

Он слизнул кровь и цыкнул языком, как если бы отведал блюдо – и ему понравилось.

Кася взвизгнула, забилась, пнула его ногой. Попала куда-то, пусть легонько, но попала! Мстиша от неожиданности отпустил ее, и Кася попыталась отползти в сторону, чтобы… чтобы… чтобы схватить багор, топор, бревно, чтобы ударить, чтобы перевернуться на спину и царапаться, кусаться, биться!

– А-а-а-ай! – вскрикнула она, когда Мстиша наступил ей на запястье, а другой ногой придавил поясницу.

И не сдвинешься, и тяжелая зимняя одежда мешает быть юркой и гибкой, извернуться, улизнуть. И пыльно так, ужасно, не вымела толком сегодня, аж чихать тянет.

Господь милосердный, ну почему она сейчас думает о пыли, о застрявшем меж половиц глиняном осколочке, о паутине в углу?!

И щека болит, ноет, бьется алая боль, вязко течет кровь – в рот затекло, глаз залило.

Мстиша двинул стопой, так, чтобы больнее было, но Кася сцепила зубы – и даже не пискнула.

Краем глаза она видела, как искрит и сияет голубоватое заклятие, как тянется к ним с Мстишей сверкающая нить, тянется, тянется – и снова гаснет. Будто иссякла колдовская сила, вытащил Волчок всю ее из бревен и пожрал.

– Дедушка, – прошептала Кася, зовя домового. – Помоги…

Но было тихо, тихо, сумрачно и холодно. Там, за стенами, солнце уже садилось, а здесь из углов лезла густая, непроглядная темнота. Холод пролезал в выстуженную избу, по-хозяйски обосновывался.

– Кого зовешь? – весело спросил Мстиша – и отступил в сторону, легко и мягко. – Домовика своего? Черта? Не зови, не докличешься. Нет их тут. Съел я их.

Кася не двигалась. Даже когда нож воткнулся в пол рядом с ее ухом – она не дернулась, не отшатнулась. Притворилась мертвой сама, затаилась, не зная, что будет.

А Волчок схватил ее за ворот, вытряхнул из тулупчика – и выволок из избы в снежные сумерки.

С неба все еще падало, густо валило, за три шага уже ничего не видать. Снежинки щекотали лицо, забивались в ноздри, лезли в глаза. Кася дышала ртом – и ловила снег, который таял на языке, становился водой и от этого было немного легче, потому что страх высушил горло и страшно хотелось пить. И холодно было, в одной рубахе-то.

Волчок протащил ее по ступеням и остановился в нескольких шагах от крыльца. Он, казалось, не мерз, так и остался босым и полуодетым. И жаром от него все так же тянуло, едва пар не шел.

Пахло горелым, будто баню топили. Но сквозь снежную пелену дым было не разглядеть. А вот стук – стук прекратился.

– Так что я тебе сделал? – спросил Волчок, наклонившись над Касей.

Одной ногой он ее к земле прижал, рукой держал за шею – сжал пальцы, придушил слегка, но отпустил.

– И кто сказал тебе, что меня разделить можно? Я, девка, целый давно.

Кася схватила воздух ртом, закашляла, задергалась, проглотив пушистые снежинки.

– Скажешь честно – сразу шею сверну, – пообещал Волчок. – А будешь юлить, – он провел пальцем по ее подбородку – острым когтем кожу царапнул, – сначала поиграю.

А игры его, Кася помнила, заканчивались кишками на снегу и кровавыми брызгами.

– Или нет, – Волчок улыбнулся широко, глаза блеснули. – Так и так поиграю. Вы, ведьмы, живучие.

Он поднялся одним плавным движением, Касю за ворот рубахи перехватил и приподнял, та едва ногами до земли доставала.

Кася была как выловленная рыбина – болталась в руках рыбака, открывала широко рот, силясь вдохнуть, и ничего, совсем ничего не могла сделать. И самой Волчка не одолеть теперь, и на помощь не позвать – некого, и договориться никак.

– Ты моего жениха убил, – сказала Кася – как выплюнула мучителю в лицо.

Снежинки налипли ему на ресницы, на брови, запутались в светлых волосах. Солнце, прорвавшееся сквозь тучи, бросило алый луч – и вспыхнуло над головой Мстиши сияние, похожее на нимб святого.

– Я много кого убил, – сказал Мстиша весело. – Считать устанешь.

– Он упырем стал и за мной ходит, – прохрипела Кася.

Мстиша не сразу поверил. Он моргнул, брови приподнял в недоумении, губы сжал – и рассмеялся, выпустил Касю из рук. Та плюхнулась в сугроб и завозилась, пытаясь выбраться.

– Я б тоже ходил, к такой-то красавице, – сквозь смех сказал Мстиша и посмотрел на нее, склонив голову набок. – Может, мне тебя с собой унести? От ножа подальше, к себе поближе. У меня дом богатый, большой, побудешь в нем хозяйкой!

Пока не умрешь – не сказал он, но Кася о том подумала.

Она пыталась отползти, встать, но он мешал, играл с нею, как кот с мышью, и Кася замерла, сжалась вся. Слезы жгли порез, застывали на коже, стягивали ее.

Мстиша сел рядом, наклонился и почти ласково погладил ее по голове.

– Ну, тихо, тихо, – сказал он и поцеловал Касю в лоб. – Вроде ведьма – а плачешь, как маленькая.

Вроде хотел еще что-то сказать, но вскинулся, сощурился, губы зло сжал. Касю он не отпустил, держал за горло, ни пискнуть было, ни дернуться – сожмутся тогда Мстишины пальцы крепко и дышать станет нечем.

Горелым запахло сильнее. Снег затихал, будто бы надоело небу перину бить, сыпал реже. От бани валил густой черный дым. Совсем не такой, как если бы ее топили. А такой, как валил от церкви, когда та горела. Солнечные лучи проникали сквозь этот дым, он светился красным, вокруг летали белые мухи и было страшно смотреть на это.

Мстише тоже не понравилось. Он нахмурился, а потом Кася увидела то, что не хотела бы никогда больше видеть: сквозь человека полез Волчок. Мстиша отпустил ее, упал на четвереньки, захрипел, вывернулись кости, позвоночник выгнулся дугой. Лопнула одежда, затрещало, захлюпало, завыло. Кася зажмурилась, повторяя шепотом все молитвы, которые помнила, а потом раздался другой треск – то рушилась крыша бани, и тут же мимо пронеслось что-то большое, обдав запахом горелого дерева и горелой плоти, запахом паленой шерсти и почему-то серы.

Кася приоткрыла глаза и отползла, не отрывая взгляда от клубка из двух тел. На белом снегу серый Волчок дрался со страшным, черным, тоже будто бы волчком. Дрались они по-звериному, грызлись, выли, били друг друга лапами, рычали и клацали зубами.

– Демьян… – прошептала Кася и обернулась.

Баня горела, летел по ветру пепел, смешиваясь со снегом, падал на крышу дома. Вспыхивали искры и гасли.

Как бы изба тоже не вспыхнула!

Кася не знала, что делать.

Визжащий, рычащий, полный злости клубок, катавшийся по снегу, распался надвое. Замер Волчок, из пасти которого капала кровавая слюна, наклонил низко голову, ощерился и облизнулся. Замер напротив него страшный черный Демьян, прижал к лобастой голове острые уши, оскалил длинные, с Касин палец, клыки, забил хвостом с мохнатой кисточкой.

Он рычал, хрипло, утробно, и в рычании том Кася слышала:

– Пшел прочь!

Она слышала:

– Не загрызу, так покусаю!

Ей казалось, что она слышит проклятья, грязную злую ругань, яростные обещания разорвать, растерзать, разнести волчьи клочки по лесу.

И Волчок отступил. Махнул хвостом, развернулся, посмотрел на Касю – глаза у него были человеческие, светлые – оскалился, будто улыбнулся, и бросился прочь, но не лесом, а к реке, к закатному солнцу. Только снег из-под лап полетел, искрясь.

Лоскуток пепла, похожий на большую серую бабочку, опустился на голову Демьяна ровно между ушей и Кася протянула руку и смахнула его.

Шерсть у черта была гладкая, волосок к волоску.

Он тряхнул головой, посмотрел на Касю огненными глазами, поднырнул под руку – и вот уже летит к горящей бане черный вихрь, тушит пламя, засыпает его снегом. Мешается в кучу белое, черное и серое, тает снег, гаснет огонь, истончается дым, развеивается.

А Кася стоит, еле живая, вытирает слезы, размазывает их по щекам вместе с кровью. Саднит ее рана от слез соленых, и меж ребер так холодно, так пусто, что хочется свернуться клубком – и лежать в темноте, пока не умрешь.

Что-то отсек от Каси волшебный нож, что-то важное, только названия тому она не знала, не могла пока найти.

Кася судорожно вздохнула.

Приедет Тонда – что она ему скажет? Одни беды от Каси, одно горе. Пришла – и принесла с собой лихо, а потом его приумножила, потому что дура она, Катаржина, как есть дура.

– Не грусти, хозяйка, – сказал Демьян.

Он вернулся, надев на себя облик мужика-возницы, и протянул Касе белый платочек.

– На вот, слезки вытри.

Кася вытерла – платок тут же стал весь в ржавых и черных разводах. Видать, копотью лицо тоже измазало.

– Сейчас выдохнем, вещи возьмем, запрем дом – и к твоему колдуну махнем на вьюжных санях. Ну, ты чего? Остаться хочешь и тут подождать? – он приобнял ее за плечи, большой и теплый.

Совсем не страшный будто бы.

– Де… Дедушка… – прошептала Кася.

– Домовой-то? – понял Демьян. – Да жив он, не боись. В лесу схоронился. Все, пойдем, пойдем… А то сопля к носу примерзнет.

II

Тонда вернулся уже в ночи, с домовым – маленьким дрожащим зверьком – за пазухой. Зашел в избу, вытащил его за большие, как у зайца, уши, посадил на пол. Домовой сжался весь, забился в угол и зыркал оттуда огромными круглыми глазами.

Колдун скинул свои шкуры, повесил на крюк.

– Ну, – сказал он, грозно глядя на Касю и Демьяна, притихших на лавке. – Рассказывайте, что натворили!

Они переглянулись – и рассказали. Кася – про ножичек, про Волчка и про Богданову душу, обернувшуюся свиристелями. Демьян – про то, как поймал его Волчок за хвост, запер в бане, колдовством замки закрыл. Потому и пришлось с огнем договориться, пропалить дыру в крыше.

– Но ты не боись, хозяин, – затараторил Демьян. Был он сейчас мальчишка со взрослым, злым взглядом, бойкий и деловитый. – Сгорело маленько, больше дыму было. Я огонь потушил, а дыру ту залатаю, только надо досок раздобыть. Я черт рукастый, а за добро добром платят.

– Да уж, – пробормотал Тонда. – За добро добром…

Вот Мстиша и отплатил, подумала Кася, а потом другое подумала: что она-то не лучше Мстиши, выходит.

Колдун погладил бороду дрожащими пальцами, махнул рукой и тяжело вздохнул. Он подошел к ларю, порылся в нем, достал бутыль зеленого стекла, обвязанную бечевой, как сеткой, с глиняной пробкой, запаянной красным сургучом, и поставил ее на стол.

– Подай чарки, Катаржина. И ужин тоже, нечего сидеть грустить – думать будем, что дальше делать.

У Каси горло перехватило от радости, аж закашлялась. Она-то думала, что колдун прогонит ее, как только в дом зайдет: за сожженную баню, за сбежавшего Волчка, который тут не только горшки побил со злости, но и колдунских следов наоставлял – Демьян ходил, вынюхивал, рычал на что-то.

За добро-то добром платят, а она отплатила – чем? Разрушением и бедой.

Но Тонда прогонять никого не собирался будто бы, не ругался даже.

– А чего тебя ругать? – пожал он плечами, когда Кася поставила на стол горшок со стряпней. – Строже, чем ты сама, никто тебя не наругает. Дай, щеку гляну, – велел Тонда и поднес лучину к Касиному лицу. – Вдруг зашить надо.

Опалило жаром. Порез успел закрыться и не кровил, но ныл, засохшая кровь неприятно тянула кожу. Кася не видела себя в зеркале – и трогать лицо боялась. Да что там: думать о том боялась, потому что как подумаешь – сразу хоть к Богдану иди, ложись с ним вместе в могилу! Это волосы – они отрастут, будет новая коса со временем. А шрам – это шрам, он навсегда на щеке поселится, будет напоминать о том, что случилось.

Может, колдовством Тонда стянет края пореза, сотрет с Касиного лица нежеланный знак? Кася судорожно вздохнула и попросила об этом, чувствуя, как неохотно, трудно ворочается во рту ставший вдруг тяжелым и сухим язык.

А вдруг – возьмет Тонда и откажет?

Колдун не согласился и не отказал. Он вообще ничего не ответил, только сощурился. Дотронулся до ее щеки осторожно, не касаясь краев раны, повернул Касину голову, чтобы получше рассмотреть след от ножа. Покачал головой и, наконец, сказал с горьким вздохом:

– Я бы помог. Если бы мог. Но тут, Катаржина-свет, ничем уже не поможешь. Не простым ножом резали, сама знаешь.

И пошел рыться в своих травках и мазях.

Демьян, который из мальчишки превратился опять в возницу и будто половину избы занял, загородил широкими плечами, откупорил бутыль, разлил в две чарки настойку, пахнущую клюквой и пряностями.

– Шрам все равно останется, – сказал он, ни к кому не обращаясь. – Я же говорил. Хоть мажь, хоть не мажь, хоть заговоры шепчи, хоть молись кому…

– Замолчи! – прошипела Кася, которой плакать хотелось от всего этого.

И стыдно было: по красоте ведь своей плачет по утраченной. Не о семье покинутой грустит, не о душе своей печется бессмертной, чертом обкусанной, а о том, что не быть ей больше красавицей, никогда-никогда.

– Так вот затянется быстрее, – ответил Тонда и протянул Касе горшочек с мазью. – И зараза не пойдет в кровь. На вот, пользуйся. Только умойся прежде и чистой тряпицей протри.

Тряпицу он ей тоже дал.

Кася схватила ее и выскочила из дома, вытирая рукавом слезы. Даже не набросила ничего на плечи.

На улице было холодно, дымом пахло едко, но облака расступились и мороз высеребрил весь мир и звезды над ним. Алым и золотом догорал закат у самой кромки неба, было не темно – ясно, как бывает только в морозные зимние ночи.

Кася разбила тонкий, хрусткий ледок, наросший уже на поверхности воды в бадье, что стояла в шаге от крыльца. Тряпочка пахла травами и свечным воском. Кася смочила её и осторожно, морщась от предчувствия боли, приложила к лицу.

Холод, до того жгучий, теперь казался приятным: он унял боль, которая дергалась, тянула щеку, жила в ней, жаркая и злая. Злая, как сама Кася сейчас была, как слезы ее горяченные, крупные, которые все текли и текли из глаз.

Ей было страшно, но так же страшно хотелось узнать, что с ней теперь, на кого она похожа, стриженая, раненая, уже совсем не та смешливая и нежная Касенька, что была прежде. Некрасива ли она? А если некрасива – не уродлива ли? Не зря же Демьян отказался зеркало ей принести. Жалел, что ли?

Ох, глупости такие!

Черт – и жалеет?!

Кася вздохнула наклонилась над водой: видна была только тень, темное отражение с распахнутым ртом. То ли света не хватало, то ли что еще, но ни разглядеть, ни понять ничего, все пустое. Кася вздохнула, провела ладонью над водой, пожелала, чтобы та обернулась зеркалом для нее – и вода послушалась! Вода подчинилась, снова покрылась льдом, тонким, гладким, как стекло. Затрещало, зазвенело все вокруг, звезды на небе будто бы ярче стали, снег замерцал, заискрился – и Кася увидела себя в кадке, бледную, злую, с опухшей, как от осиного укуса, левой щекой, которую рассекала черная страшная полоса.

Глаза у Каси были огромные, блестели, как в лихорадке. Она увидела свои зубы – белые, крупные, жемчуг, а не зубы! У Жданы такие же зубы были, когда та колдовала, смеялась над миром, творила свое зло! Или, может, не зло? Может, иначе нельзя, когда тебя калечат, когда жизнь твоя, мирная, тихая, ломается и трещит? Может, нельзя стать ведьмой – хотела ты того или нет – нельзя ступить на изнанку мира, путаную и в узлах всю, и остаться добренькой, праведной, мягкой?

Но бабушка же праведно жила!

Кася испугалась самой себя, отшатнулась, упала – отползла к самому крыльцу, к первой ступеньке. Голые ладони погрузились в снег, искололись об него.

Кася подняла взгляд – ужаснулась небу, черному и глубокому, со звездами этими звонкими, насмешливыми, колючими. Будто смотрит оттуда, сверху, тысяча тысяч зорких глаз, не ангельских глаз печальных – а хищных, бесовских. Смотрят на Касю и ждут, когда наестся Демьян, когда останется им после его пира душа ее, на клочья изодранная, чертовыми зубами обкусанная тут и там.

Кася хотела позвать кого-то – но горло как ладонь чужая сжала, из груди воздух выбило. Там, внутри, под кожей, меж ребрами билась незнакомая, до страшного яростная сила. Сила эта звала вперед – найти обидчика, обидеть в ответ, отомстить! Сила эта требовала гнаться за Мстишей Волчком в санях, собранных из вьюги, гнаться лишь за тем, чтобы пронзить его черное сердце звонким и злым клинком, убить его, отсечь не Волчка от Мстиши, а Мстишу – от жизни его, превратить в ничто! Гнаться под этими зоркими звездами, которые помогут, приведут, осветят путь, подскажут, что делать! Аж зубы скрежетали, так хотелось сей же миг обернуться птицей – черно-белой сорокой ли, желтоглазым филином, остроклювым ястребом! – и с высоких небес, из – под звездного полога разглядеть на снегу волчью тень, упасть камнем на нее, вонзить в звериную холку крючковатые птичьи когти!

Хитер Волчок, живуч Волчок, но против этой ярости, ненависти Касиной не устоять ему!

Кася дышала через рот, тянула воздух сквозь сомкнутые в ярости зубы, смотрела в небо, на звезды, выглядывающие из-за козырька крыши, и пошевелиться не могла, так скрючила, вывернула ее эта сила. Почти как Мстишу выворачивало, когда обращался он подобием зверя.

Вот, что отсек от нее нож – страх перед тем, чтобы такую себя, злую, яростную, неправедную увидеть!

Кася легла на снег и рассмеялась в звездное небо, а оно ответило ей – таким же злым смехом.

Морозный воздух ворвался в горло, горький, свежий – и все закончилось. Уже не смеялись звезды, не сводило тело судорогой, не сжимала виски ярость, не хватали замерзшие пальцы рассыпчатый, колючий снег. Все закончилось – чужая сила схлынула, как речная волна с мостков. Успокоилась, затаилась.

Кася села на снегу. Голову ломило от холода, в носу щекотно было, в ушах звенело. Навалилось бессилие, обняло тяжелыми лапами. Кася переборола себя и неохотно, медленно, как старуха, поднялась.

Полоса заката погасла. Мир погрузился в ночь – не непроглядно темную, но ясную, хотя месяца Кася на небе не видела.

А если ночь настала, то и мертвецам ясна дорога.