Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 34 страниц)

– А потом домой притащили, сразу к теплу, чтобы отогреть, – говорил черт. – Колдун тебя мазью растирал. Закутали и почитай третья лучина уже горит…

– Помолчи, а? – взмолился Тонда. – Голова уже от твоей трескотни болит.

Демьян сдулся и забухтел, как вредный старик. Посмотрел на Касю – во взрослых глазах на мальчишеском лице читалось что-то, похожее на жалость к ней.

Умеют ли черти жалеть? А любить? А помогать искренне, из желания помочь, а не заради кусочка души – умеют?

По всему, что Кася слышала, выходило, что нет, а ты вот посмотри на этого: и жалеет будто, и помогает просто так. И вздыхал тогда – совсем по человечески, с людской тоскою, горькой, понятной. Может, и не о ней вздыхал, о своем о чем-то, но значит – чувствует-то Демьян совсем как человек!

– Тонда, – сказала Кася и легла, натянув одеяло почти на нос. – Я ее видела.

Колдун застыл на миг, прекратил зелье в ступке тереть.

Кася хотела сказать ему, что нет, не была Смерть красивой, но не стала. Побоялась.

А потом ее куда-то унесло.

Лихорадило и правда до утра, из жара бросало в озноб. Снились рваные, путаные сны, не злые и недобрые, и слава богу – ничего из того, что Кася у Смерти в гостях видела, ей не приснилось: ни Витушка, ни старый князь, умирающий в снегу, ни то, как проклятье выворачивает тело Мстиши, лепит из него, человеческого, страшного зверя. Ни горящие дома, ни мертвецы на воротах. В полусне пила она горькое варево, которое Тонда давал ей, говорила колдуну что-то, чего сама потом не помнила, и снова засыпала. Просыпалась и засыпала, пока не уснула совсем.

И тогда ей приснился Богдан. Не Богдан-мертвец, не страшная нежить, зовущая за собой, а тот, прошлый Богдан, летний Богдан, с которым она целовалась у ручья. Снились ей эти поцелуи, снилось лето, сумерки прозрачные, травы сочные, птичий щебет и алая бусина. Снились глаза любимые, горячие губы и нежные слова.

Ты же мертвый, говорила Кася во сне, зачем ты здесь, а он отвечал, что не мертвый, что придумала она, что у них впереди целая жизнь, она будет красивой и ладной.

Нет, говорила Кася, нет впереди никакой жизни, ты мертвый, Богдан, я-то знаю. Это во сне лето, рыбы в ручье играют, шелестят камыши, а за сном – лютая зима, и в той зиме ты мертв. Умер. Лежишь на землях Мстиши Волчка. Не уходи, Богдан, не надо тебе с этими, пришлыми.

И вот уже стоят они на мосту друг напротив друга, и вяжет Богдан узел платка на Касиной груди, и просит ждать его, а Кася говорит: не уходи. Кася говорит: не надо, слушай, впереди целая жизнь, проживи ее со мной, ты же мертвым ляжешь, если уйдешь. И так от этого горько, будто хватаешь самое дорогое – а оно ускользает из рук, будто ищешь драгоценное – а не находишь нигде. Будто зовут тебя, зовут, а узнать не могут.

Снится Касе Богдан, как живой, мчат они на санях, на тех самых, что на Масленицу были. Вокруг сумерки холодные, закат алым горит, звезды мигают в темном небе, мороз кусает за щеки. Кони быстрые летят – по полям снежным, мимо черной громады леса, и далеко-далеко где-то горят огни.

Быстрее, смеется Кася, еще быстрее! И сани летят вперед, мимо леса и деревень, мимо заброшенных овинов, мимо сгоревшей церкви, мимо пустых домов.

Быстрее, смеется Кася, давай быстрее! Весело так! И сани летят вперед, по замерзшей реке, мимо мельницы, чернеющей под луной, мимо проруби и одинокой избушки рядом.

Богдан оборачивается – бледен он и печален.

– Кася, – говорит он. – Я устал, я так страшно устал, Касенька. Отпусти меня, дай покой!

– Хорошо, – говорит Кася.

И сани ныряют в прорубь – уходят в глубину, кони становятся щуками. Вода черна, лед светится над головой, русалки спят мертвым сном на дне, кости чьи-то лежат и водоросли, как пожухлая трава.

Богдан тянется к Касе, целует ее крепко – и она просыпается.

Когда Кася проснулась, когда вышла, накинув тулупчик, чтобы воздуха глотнуть – был уже ясный, морозный день, румяно-золотой, с инеем на деревьях и синим-синим небом. И солнцем, и хрустящим под ногами настом, и снегирями, которые слетели с дерева, росшего у забора.

Тонда дрова рубил, Демьян-мальчишка их складывал поближе к крыльцу. Домовой-кот сидел на перилах, пушился от мороза, хвостом лапки обвивал. Смотрел на Касю зеленущими глазами, щурился.

И голова не болела совсем.

Кася вдохнула так глубоко, что в груди заболело от свежего морозного воздуха, и в горле запершило. Она кивнула Тонде, улыбнулась ему, подумала, что не помнит ничего из разговоров в лихорадочном бреду.

– Демьян! – позвала она и, когда черт подошел, наклонилась и шепнула: – Мне ножницы нужны.

– Зачем тебе ножницы? – спросил Демьян и поправил слишком большую для него, мальчишки, шапку.

Взрослые глаза впились в Касю колючим взглядом.

– Ну, надо, – ответила Кася. – Для дела. И гребень хороший, косу расчесать.

Черт пожал плечами. Глаза его блеснули, понял, видать.

– Надо так надо, жди, сейчас принесу.

Тонде она ничего говорить не стала – стыд, страх и тоска сковали горло, сдавили грудь. Прощаться с косой хотелось в одиночестве.

Кася скрылась в избе, расплела косу, свернула ненужную больше ленту – та истрепалась, подвыцвела – и бросила ее в печь.

Демьян принес и ножницы – блестящие новизной, большие, может, овечьи, и гребешок – костяной, с перламутром, дорогой, барский. Кася такой только у матушкиной родни видела. Прикасаться страшно – такая-то красота! Гребень ласково коснулся прядей, скользнул вниз – и Кася заплакала. Слезы катились по щекам крупные, горячие, падали с подбородка на грудь, текли по шее.

Она заплела две косы, чтобы проще резать было, и отсекла их под корень.

Ножницы поскрипывались, вгрызаясь в волосы, холодили кожу.

Закончив, Кася повязала непривычно легкую голову платком, сложила мертвые косы кольцом, перевязала ниткой, сунула за пазуху. Подумала – и гребень тоже за пазуху сунула, оделась – и вышла вон.

Колдун, с которым она столкнулась на крыльце, только посмотрел ей в глаза, что-то свое понял, кивнул и не стал ничего спрашивать. Кася была благодарна за это.

Она дошла до мостков, до чернеющей холодной воды. Демьян, обернувшись псом, бежал за ней, приглядывал. Он остановился у какой-то лишь ему понятной границы, замер, подняв переднюю лапу перед собой, как будто бы хотел шаг сделать – но не мог. А потом с печальным тявком опустился на зад, завыл, предупреждая о чем-то.

Солнце уже садилось, мир был золотистым, огненным, с белым тусклым осколком луны в небесах. Пахло дымом, водой и подгнившим деревом.

Кася замерла перед полыньей, не зная, что делать. Утопить косы? Позвать кого? Снова раздеться – и в воду? Она смотрела в темную полынью, на крошево льда, качающееся на волнах, ждала, не появится ли из глубины русалка или большая рыбина, посланница госпожи. Влажный мороз больно кусался, небеса темнели, зажигались звезды. Когда закат почти погас, на черную воду села большая белая птица.

Она выгнула длинную шею, посмотрела на Касю:

– Что, не узнала? – раздался знакомый голос.

Касе показалось, что глаза на птичьей голове были человеческими, слепыми.

– Не узнала, госпожа моя, – ответила Кася.

Лебедь-Смерть подплыла ближе к мосткам.

– Чего ждешь? – спросила она и вытянула крыло, как руку – давай, мол, косы сюда.

Кася опустилась на колени, вытащила из запазухи волосы, протянула их птице. Та изогнула шею, ткнулась клювом в косы, будто понюхала, отстранилась.

– Ишь, – сказала она. – Не пожадничала. Молодец, Катаржина. Осталось их спрясть. Ты прясть умеешь?

– Умею, – ответила Кася удивленно.

– Вот и спрядешь. Да не бойся ты, не нужно в воду опять прыгать. Иди в дом и спать ложись, я во сне тебя к себе заберу.

Лебедица осторожно взяла Касины косы в клюв, махнула крыльями – поднялся холодный ветер, ледяные брызги во все стороны полетели. Кася зажмурилась, отшатнулась, а когда открыла глаза – не было рядом никого.

Она нащупала запазухой гребень, вытащила его и бросила в темную воду.

Глава четвертая: Волчок

I

Три ночи Кася работала на Смерть. Три ночи она забиралась на полати, закрывала глаза – и оказывалась в горнице среди теней. Три ночи Кася садилась за прялку – прялка была новая, некрашеная, пахла свежесрубленной елью. Касины волосы лежали на гребне лопаски, спутанные в ком, потускневшие.

В первую ночь Кася думала – как же их прясть, не спрядутся же!

А потом закрепила волоски на веретене, закрутила, потянула осторожно и охнула от боли. Нить, удивительно прочная, впилась ей в палец, закапала кровь.

Кася сунула палец в рот, подумала: как бы работу не испачкать теперь.

– Что? – спросила Смерть. – Поранилась?

Она чай пила за столом, прихлебывала, сахарной клюквой заедала.

– Поранилась, – сказала Кася.

– Ты нитку кровью помажь, – велела Смерть. – Раз она просит.

Кася удивилась, но послушалась. Кровь из пальца склеила волосы, нить, что вилась вниз, к веретену, получалась темно-красная, прочная, но тонкая. Кася снова удивилась, а потом подумала, что там, где она находится, всякое может быть, и удивляться перестала.

Прясть Кася умела, но не любила. Нить у нее получалась прочная, но неровная: Ясна, когда видела, только головой качала. А Кася злилась: скучно было прясть, сидишь себе и сидишь, крутишь веретено, следишь, чтобы ниточка не порвалась. А ниточка тянется, не кончается кудель на гребне прялки. Пальцы немеют, голова вместе с веретеном кружиться начинает, в сон клонит.

С подружками на супрядках еще куда ни шло, а когда одна – ох, нет, Кася бы с большей охотой еды на два дня приготовила.

Но сейчас никуда было не деться от нелюбимой работы.

Прясть волосы было все равно, что прясть лен, сложно, но терпимо. Кася понимала, что дело тут – в колдовстве, принимала это, как есть. А что еще делать?

Крутилось веретенце, тянулась нить, болели Касины пальцы, руки, плечи. Глаза слезились от тусклого света, нос щекотали запахи: и гадкие, и вкусные. В животе урчало от голода, когда тянуло брусничным пирогом или жареным мясом. Желчь к горлу подступала, когда пахло тухлятиной, гнилью, будто кто рыбу порченую сварить решил.

Сновали туда-сюда тени – Кася знала теперь, что это прислужники Смерти, те, кто душу свою от грехов очистить должен, и те, кто себя госпоже пообещал. Лиц не разглядеть было, а когда Кася, осоловевшая уже от работы, отвлеклась, попыталась вглядеться, и вот уже проступили сквозь тени черты чужого лица, голос Смерти над ухом сказал:

– Не смотри, дура!

И Кася, вздрогнув, не стала смотреть.

Сама Смерть все больше за станком сидела или кружилась вокруг: перебирала ниточки, выкладывала узор. Протаскивала туда-сюда грузильца, а потом со звуком, похожим на чавканье, а порой – на усталый вздох, сдвигала бердо. Кася посматривала в ту сторону, когда уставала на нить свою смотреть, и казалось ей, что тянутся от станка нити во все стороны, много их, как звезд на небе, за всю жизнь не сосчитаешь.

– В свою работу смотри! – сказала Смерть сердито.

Веретено вращалось, нитка вилась, Кася смотрела на свои пальцы, смотрела, а потом проснулась в избе колдуна.

Весь день она так и пролежала на полатях, мучаясь от ломоты и жара. То проваливалась в дрему без снов, то снова просыпалась. Спустилась под вечер поесть и добрести до нужника, а потом снова спать легла. Тонда не сказал ничего, только травы заварил какие-то, от которых ломать меньше стало, а засыпалось – легче.

Заснула Кася – и снова у Смерти оказалась. Прялка ждала ее, но теперь рядом со скамьей стоял светец и горели ярко лучины.

– Ты хорошо поработала, – сказала Смерть.

Она сидела за столом и перебирала что-то в глубокой глиняной миске. Что-то маленькое, блестящее, на жемчуг похожее. Не зубы ли чьи?

Не всматривайся, Кася! Не смотри на то, что глазам твоим не предназначено!

Кася отвернулась, села за прялку, убрала за уши волосы – она еще не привыкла вот такой, стриженой ходить.

– За то, что поработала хорошо, – сказала Смерть. – Разрешу тебе задать один вопрос. Я на него отвечу. Только ты хорошо подумай, – смерть улыбнулась, посмотрела в сторону Каси, поводила носом, будто принюхивалась. – Не потрать на суетное, на глупости.

Она перевернула миску на сито, которое рядом стояло, и просеяла то, что в нем было, прямо на стол. Засеребрилась горка муки, Смерть смела ее в мешок и вышла.

Кася осталась одна со своей работой.

И снова стоило ей начать, как нитка порезала палец. Кася даже не дернулась: ну, саднило немного, что, плакать теперь что ли? Она сосредоточилась на работе: на нити из волос, на том, как пахла смолой и елью прялка, на вращении веретена. Чтобы не скучать, не бояться ничего в чужом темном доме, Кася запела, сначала неуверенно, робко, срываясь на шепот, потом – осмелела, затянула любимые песни, совсем не те, которым здесь, в этом месте стоило бы звучать.

Касе сначала весело стало, потом – тоскливо. Вот поет она о том, как влюбилась девушка, а сама думает: мне-то любовь ничего доброго не принесла, полюбила я – и где оказалась? Поет о доме, а саму тоска изнутри грызет, Кася думает: увижу ли снова дом, родителей, сестер? Поет о заре летней и думает: доживу ли я до лета, не сгину ли в чужой земле?

Когда тоска совсем заела, Кася замолчала.

Рядом раздался печальный вздох, будто бы кто-то слушал ее и загрустил, когда Кася петь перестала.

Кася вздрогнула, уронила веретено, обернулась, осмотрелась – никого не было, ни хозяйки, ни теней. Пришлось под лавку за веретеном лезть, заново работу переделывать – нитка-то порвалась. Пока под лавку лазила, все казалось, что смотрит кто-то из самых темных углов, ждет чего-то.

Стоило снова сесть за прялку, починить разорванную нитку, как скрипнула дверь и вернулась Смерть.

Запахло воском, ладаном и жженой землей. Смерть прошла мимо, шурша одеждой. Под ее ногами тяжело скрипели доски. Вот села она за стол, стукнула клюкой о деревянный пол – и появились тени, поставили на стол блюда, запахло кровью.

Кася не смотрела туда.

Она молчала и думала, о чем же ей спросить? О том, как Смерть выглядит для Тонды? А ее ли это дело, как колдун свою госпожу видит? О том, есть ли среди теней Касина бабушка и можно ли дать ей свободу? Про Маржану спросить, как она там? Про ведьмовскую учебу? Про ее, Каси, душу, поеденную чертом – много ли осталось?

Нет, все было не то. Это все любопытство праздное, не за тем Кася здесь!

Смерть закончила есть, вытерла тряпицей кровавые пальцы. На серебряном блюде только чья-то кость осталась.

– Что, Кася, надумала? – спросила Смерть.

Кася накрутила готовую нить на веретено, положила его на колено, подняла взгляд.

– Надумала, – сказала она.

– Так спрашивай, – велела Смерть.

– Как Богданову душу до срока освободить? – спросила Кася.

– Легко, – ответила Смерть. – Похоронишь его, как следует, снимешь проклятие, и душа птицей обернется.

– А как следует – это как? – спросила Кася.

Смерть, которая хотела еще что-то сказать, осеклась.

– А это, Кася, уже другой вопрос, – сказала она хрипло. – Поработаешь хорошо сегодня – и на него отвечу. Или на другой, вдруг, важнее покажется.

Кася вспыхнула, в горле пересохло. Нитка снова порвалась, пришлось переделывать.

Очнулась Кася у себя на полатях и снова ей было тяжко, ломотно. Сухое горло саднило, тело казалось тяжелым, чужим. А на пальцах, там, где касались они веретена и нитей, появились мозоли.

* * *

– Вставай уже, Катаржина, за полдень перевалило, – сказал домовой. – Хватит валяться, бока болеть будут!

Кася вскрикнула, подскочила, чуть головой о потолок не ударилась.

В избе было тихо и тепло. Сквозь щели запертых ставен едва-едва проникал дневной свет.

Кася спустилась вниз, проверила печь – нашла горшок с кашей. Дрова давно прогорели, печь медленно остывала. Значит, Тонда где-то ходит. А Демьян?

– Снаружи твой помощничек, снаружи, – промурлыкал белый кот и зевнул, клацнул зубами. – Двор сторожи-и-ит.

Он свернулся на лавке и сделал вид, что спит.

Кася поела. Голова у нее кружилась, тело все было – как не ее, непослушное, медленное, горячее. То ли купание в ледяной воде все еще аукалось, то ли и правда ночная работа за прялкой, пусть и казалась сном, но тянула силу из Каси.

После еды потянуло в сон. Кася вернулась наверх, сказала домовому:

– Разбуди до заката! – и заснула, задремала, неглубоко и без снов.

Мыслей никаких не было, чувств тоже, будто бы и на них сил не хватало. Только темнота во снах была, мягкая, как перина.

Домовой разбудил Касю, сев ей на грудь. Пощекотал лицо усами, выпустил когти:

– Просыпайся, Катаржина.

Кася открыла глаза.

Ей было лучше, но все равно шатало из стороны в сторону, приходилось у стенки стоять то и дело. Кася вымела сор, собрала половики и вышла прочь, в ясный, солнечный, золотой весь день. Аж глаза резало от того, какой он был светлый!

И теплый – аж с крыши закапало.

– О, Кася, – сказал Демьян.

Он на крыльце сидел, семечки лузгал: две сам в рот – три на снег. Стайка птиц – синицы, воробьи, зяблики, даже парочка красногрудых снегирей – упорхнула, стоило Касе шагнуть чуть ближе.

– Птичек мне распугала, злая девка, – покачал головой Демьян.

Глаза его при этом были встревоженные такие.

– Прости, – сказала Кася и поправила свернутые половички, которые держала под мышкой. – За водой со мной сходишь?

– Никак очнулась? – оскалился Демьян. – Схожу, Касенька, схожу! Лишь бы ты была довольна, все сделаю!

Кася не знала, шутит он – или правда радуется тому, что она не спит весь день, как вчера, но к мосткам Демьян пошел вместе с ней. Он не спрашивал ни о чем, не выпытывал, с чего вдруг Кася косу свою отрезала и что с ней творится. Просто болтал о том, о другом, рассказал, что Вейко приезжал, снова увез Тонду, и что еще баба какая-то приходила, с двумя сыновьями – о чем она просила, черт не знал, но с мальчишками поиграл в карты на щелбаны.

Свежий, холодный воздух бодрил. Он пах оттепелью: талым снегом, мокрым деревом, землей, чем-то еще, чем всегда, казалось, пахнет весна. Сугробы просели, подтаял притоптанный снег на тропках. Над водой поднимался пар, клубился в лучах предзакатного солнца. Было от этого радостно на душе, и Касе показалось – сил у нее прибавилось.

– Сама зачерпнешь? – спросил Демьян.

– Зачерпну! – ответила Кася.

Хоть немного – но сама сделает. Демьяна-то она позвала так, для надежности, чтобы не страшно было: одной идти к полынье не хотелось даже днем.

С легким всплеском ведро окунулось в воду. Кася почувствовала, как ее обдало холодом, показалось – паровое облако вокруг гуще стало, зарозовело все, будто капнул кто в молочную белизну каплю крови.

Она вытянула ведро, оказавшееся неожиданно тяжелым, настолько ослабели руки, со вздохом поставила его на мостки и села рядом, чтобы передохнуть, подышать.

Вода плеснула еще и еще, совсем рядом. Будь сейчас лето, Кася подумала бы, что рыба в реке играет. Может, щука кого заохотила?

Сзади, там, где остался Демьян, раздалось глухое собачье рычание. Кася осторожно поднялась – голова все еще кружилась, колени вдруг стали слабыми-слабыми, горло от страха сжалось. Сердце бухало в груди, отдавался в ушах ток крови – бум! бум! бум!

Из тумана показалась тонкая рука, зацепилась за доски, будто плавал кто, нырнул – и наощупь искал, за что схватиться. Миг – и на мостки выбралась девица, полупрозрачная, тонкая, кажется – вот-вот растает. Была она голой, только длинные мокрые волосы к коже липли. Она села, руками о мостки оперлась, ноги – бледные, тонкие, будто костлявые – в воде оставила.

Кася ошатнулась, чуть не упала, заморгала часто-часто.

– Ты кто? – выдохнула она.

Девица рассмеялась, широко открыв рот, показала острые, мелкие щучьи зубки.

– Я – Осока.

Она полуотвернулась и Кася увидела, что вместо спины у нее – дыра, из которой ребра и позвонки торчат. Страшно. Жутко. Больно.

Русалка руку в воду – и достала гребень, который Кася на днях в реку кинула.

– Твой? – спросила она Касю.

– Был мой, – ответила та.

Позади подвывал и рычал Демьян.

– Теперь мой, – сказала русалка. – Хороший. Спасибо, живая ведьма, порадовала.

Она улыбалась, почти скалилась, но Кася почему-то знала – вреда не причинит. Как будто бы этот гребень, брошенный в воду, дал Касе право не бояться.

Она взяла ведро за ручку, подняла. Потом осмелела и сказала русалке:

– Ты же спать должна на дне.

– А здесь течение быстрое, – ответила та и провела гребнем по волосам. – Сны дурные. Ты приходи, когда туман, я тут сижу. Тоскливо.

– А не съешь меня? – сощурилась Кася.

– Тебя – нет, – ответила русалка. – А мужик придет – утяну под лед. Колдуна только не трону, он и так наш.

* * *

В этот раз Смерть свечи делала, макала нити в растопленный воск. Воском пахло сильно и от этого в горнице стало уютнее. Хороший, добрый, домашний запах.

Но толстые, желтоватые восковые свечи казались Касе пальцами мертвецов.

– Садись, Катаржина, – сказала Смерть.

Кася села за прялку, взяла в руки веретено. Посмотрела на гребень – кудели-волос осталось немного. Вчера еще Кася думала, что сколько ни сиди она с веретеном в руках – а они не кончаются, будто добавляет кто, а сейчас смотрела на остаток и понимала: может, сегодня уже все спрядет.

– Сказала бы я, что и вчера ты хорошо постаралась, Кася, – раздался голос Смерти. – Но нитка у тебя рвалась. Внимательней будь, прилежнее. В нашем деле нитка прочная нужна, а то порвется, когда ткать буду, и не сложится колдовство-то.

Кася вздохнула, прикусила губу. Ей-то казалось, что порванная нить – ерунда, пустяк, переделать несложно. А вот о колдовстве она нет, не думала.

А Смерть сказала еще:

– Последнюю ночь работаешь. Если постараешься – разрешу еще один вопрос задать, прежде чем отпущу тебя с миром. Расскажу, как Богдана похоронить правильно, чтобы упокоился.

– Хорошо, – ответила Кася. И добавила: – Спасибо, госпожа моя.

Голос не дрогнул, хотя Касе плакать от обиды хотелось: ей бы про Мстишу еще спросить, как его от Волчка отделить, а нет, уже не выйдет. Или то – или другое, третьего уже не дано.

Пока она пряла, Смерть закончила со свечами, развесила их на веревке, протянутой от стены до стены, и оставила. Есть она не стала – Кася выдохнула – сразу куда-то ушла, набросив на плечи пепельно-серую шаль. Сказала только:

– Работай прилежно, Катаржина. И тихо сиди.

Кася сидела тихо, только веретено жужжало еле-еле и лучинки потрескивали. Запах воска забивал остальные: не пахло ни гнилью, ни паленым волосом, как вчера, ни жженой землей, только воском и травами. От этого было спокойно, не так страшно, как вчера: если не думать, где ты, то кажется, будто домой вернулась. Вот-вот подойдет сестра, закроет глаза ладонями, обнимет нежно…

Кто-то рядом вздохнул, тихо, как трава прошелестела.

Кася снова чуть не выронила веретено. Пришлось упереть его в бедро, перемотать готовую нитку, встать и пройтись туда-сюда, чтобы ноги размять и унять бешено бьющееся сердце.

Никого не было.

Кася вернулась на лавку, к прялке, и снова запела – выбирала веселое, задорное, похабное даже, лишь бы не слышать этого, который вздыхает. Лишь бы не думать о том, что там – за закрытыми дверями и ставнями. О том, чье мясо есть Смерть, пачкая руки в красном, и почему тянет тухлятиной и жжеными волосами.

Скрипнула дверь.

Клюка стукнула об пол.

– Тьфу ты, Кася! – проворчала Смерть. – Я же просила тихо сидеть! Всех слуг мне вполошила!

Кася вздрогнула и снова чуть веретено не уронила, чуть не порвала нитку.

– Простите меня, госпожа моя, – сказала она – и удивилась тому, что голос звучит ровно, не заискивающе. – Я привыкла петь, пока работаю. Так веселее.

Так не страшно!

– Веселее ей, – снова проворчала смерть, скидывая шаль.

Ту сразу подхватили невидимые руки и унесли куда-то.

– Ладно, что с тобой делать, дурная девка, – Смерть махнула рукой. – Пой, раз поется. А я послушаю.

Она стукнула клюкой – на столе появилось блюдо с кровавым куском мяса.

У Каси горло сжалось. Тяжело петь, когда заставляют, а не когда оно по сердцу! Но ничего не поделать было. Кася из вредности вспомнила самую грустную, самую нежную песню, которую знала – о девице, которая навела тоску на предавшего ее парня, сотворила злое колдовство, и оба они иссохли – и запела ее тихонько. Вредность против нее самой обернулась: Касе грустно стало, аж носом зашмыгала, но петь не перестала.

А потом раз – и вместе с песней закончились волосы, допрялась нитка, замолчали вместе и Кася, и веретено.

Смерть положила на блюдо обглоданную косточку, обернулась к Касе – рот и подбородок были красным перемазаны все.

– Что же, Катаржина, молодец. Закончила работу. Спрашивай, о чем хотела, и отпущу тебя.

– Расскажи мне, госпожа моя, – сказала Кася. – Как Мстишу от Волчка отделить.

Смерть наклонила голову:

– Что же не про любимого своего спросишь, как похоронить его, чтобы упокоился?

– То я у колдуна спрошу, он знать должен, – сказала Кася.

Смерть сощурила слепые глаза, улыбнулась, кровавые зубы показала:

– Он зна-а-ает, знает, – протянула она довольно. – Молодец, не стала напрасное спрашивать. Волчка от человека отделить можно, – сказала Смерть. – Ножом особым. Такой нож один кузнец когда-то на спор с чертом выковал, сделал его из железа, которое с небес на землю падает. Ножик этот все, что угодно, от чего другого отрезать может: может руку от тела отмахнуть, а может – и душу. Может – тоску из сердца вырезать, может – любовь. Главное – знать, как резать.

– Хороший нож, – сказала Кася. – Полезный в хозяйстве.

Смерть расхохоталась.

– Очень, Катаржина, очень полезный! Только не всякий с ним справится, тут рука твердая нужна и холодный разум. А еще ножик этот тупится быстро – один раз поможет, второй – справится, на третий – все, затупится, может и хозяина порезать. Точить надо будет.

– А как? – спросила Кася.

– К мастеру идти.

– А мастер где?

Смерть еще шире улыбнулась – почти до самых ушей кончики губ дотянулись, страшно!

– А мастер тот – у меня живет, Кася.

– Значит, и нож у тебя? – спросила Кася. И добавила: – Госпожа моя.

– Нет, Кася, не у меня. В мире живых где-то прячется. Последний, у кого он был, его в реку выкинул, а никто больше и не искал. Но что-то много ты вопросов задаешь, дева, – Смерть перестала улыбаться. – Я только на один ответить обещала, а вон уже – все тебе рассказала, что могла. Давай, отправляйся к себе, раз работу закончила. А я сделаю то, что обещала. Третьего дня жди – приведу к тебе Волчка.

Кася открыла рот, хотела спросить: а что же так быстро? Хотела сказать: а что же мне делать? Еще много чего хотела, но не успела: моргнула – и проснулась в темной, тихой избе.

Только услышала уже на границе сна:

– Рот на замок закрой, ключ в море выброси. Что видела, о чем узнала – о том молчи!

Внизу на лавке спал Тонда, Кася слышала, как он дышит и тихонько похрапывает. От печи шло уютное тепло и пахло – воском, травами и домом, чистым, живым домом, и так от этого хорошо было, что Кася полежала еще в темноте, свернувшись под одеялом.

А потом спустилась вниз, шепнула домовому, что сейчас вернется, и, накинув тулуп, выскочила за дверь.

Демьян, конечно, за ней увязался. Он был псом: псом лежал на крыльце, свернувшись в клубок, только уши торчали, псом за Касей бежал, играл, большими лапами снег раскидывал. Лаял звонко на звезды, а звезды мерцали, качались, молчали, за них Демьяну ветер отвечал – выл где-то над лесом, песню пел.

Колдовское было время, долгая зимняя ночь: до рассвета еще далеко, мир темнотой полон и тих. Звездная бездна над головой раскинулась, да глаза чертовы горят – вот и весь свет в мире, нет другого. Касе вроде и страшно было, но и хорошо отчего-то, будто темнота эта, тишина нелюдская близка ей оказалась.

Ведьма она теперь! Ведьма! Никуда от этого не сбежать, не деться – только принять и, приняв, поступать так, как сердце велит и душа просит. Не быть как Ждана, быть как…

Как кто?

Кася задумалась, остановилась отдышаться.

Впереди, в темноте, плескалась в полынье вода, отражались в ней звезды. Тумана не было, а звезды – были. Кася пробежала по мосткам, чуть не поскользнувшись – на них налип слой льда, пошел буграми – и упала на колени у самой кромки воды.

Ударилась – больно, но не вскрикнула, замерла, вслушиваясь в плеск, журчание, в ледяной шелест, во все звуки, которыми жила вода.

Демьян замер на берегу, обернулся мальчишкой:

– Хозяйка! – крикнул он, и как же неправильно, дико звучал человеческий голос в этой предрассветной темноте мира! – Хозяйка! Ты чего? Топиться опять вздумала?!

Кася махнула ему рукой, мол, нет, не топиться.

Тумана не было, значит, Осока тоже не здесь. Может, к рассвету поднимется над водой молочная дымка, заклубится, и тогда приплывет русалка, сядет на мостки, будет волосы чесать. Но Кася мерзла, аж зубы застучали. Ждать не хотелось.

– Осока! – позвала она, наклонившись над водой. – Осока, это я! Дело есть!

– Еще хуже! – крикнул Демьян с берега. – Утащит тебя под лед – не буду спасать! Ишь, с нечистью дела водить вздумала!

– А сам будто не нечисть! – огрызнулась Кася.

– Я – другое дело…

Он не договорил. Вода плеснула, набежала волной, захлестнула доски, промочила штаны на Касиных коленях. Осока вынырнула до пояса, руки перед собой на досках сложила. Тело ее белело мертвенно в темноте, глаза сверкали зеленью, рот – черным провалом был.

– Чего тебе, живая ведьма? Зачем меня разбудила?

Кася отшатнулась – ей показалось, что сейчас схватят ее тонкие белые руки за горло, утащат вниз, в воду, под лед, как Демьян говорил, – и все. Была Кася живая ведьма – а станет мертвая.

– Прости, – прошептала Кася. – Помощь твоя нужна.

– Помощь? – сверкнули в темноте глаза. – А чего тебе нужно, живая ведьма?

– Нож хороший, – сказала Кася. – Тот, который из железа, с неба упавшего, выкован, и что угодно от чего угодно отрезать может. Мне сказали, его в реку выбросили – и он пропал. Прошу, Осока, – Кася сложила ладони, как при молитве. – Помоги, если знаешь, как найти его.

– А что мне дашь?

Кася выдохнула. Она боялась, что Осока откажется, скажет – много хочешь, ведьма. Или – что не знает о таком ноже и где его искать. Или запросит за помощь что-то, что Кася даст не сможет. Убить кого-то, к примеру, жертву ей принести.

Но что-то, может, ведьмовское чутье, подсказывало, что с этой нечистью торговаться можно – и даже нужно, и Кася решила торговаться.

– А гребня мало было? – спросила она.

Осока расхохоталась, ударила рукой по воде.

– Гребень ты сама в воду кинула, живая ведьма. Спасибо тебе, конечно, но этот ножик твой поискать еще надо, а то и у сестер выменять. Что у тебя есть на обмен?

Кася задумалась. Одежда? Нужна ли она русалке? Выходило, что не нужна. Ленту Кася сожгла, а украшений у нее с собой и не было, только крест – и тот слетел.

Взяла бы русалка крест?

– Зеркало хочешь?

– Зеркало? – удивилась Осока. – А что это?