Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 34 страниц)

– Я к тебе вернулся, – говорит он.

– Я за тобой приехал! – встает из-за стола и хватает Касю за руку.

– Я тебя с собой забрать хочу!

Касе снилось, что они как перышко, на которое подуешь – и оно полетело, из горницы оказались прямо в сенях. Стоит Богдан у двери – а за ним темнота зимняя. Месяц светит, снег серебром блестит, убегает вдаль бескрайнее поле. Ветер играет – носится зайцем, искрится поземка, звезды на небе смеются, перешептываются.

– Пойдем со мной, Кася! – говорит Богдан и руку к ней тянет. – По-хорошему прошу, пойдем!

– Нет! – отвечает Кася и хватает вилы, прислоненные к стене. – Уходи!

Слышит она – перезвон серебряный, бубенцы будто. Видит – конь черный встал за дверью, фыркает, бьет копытом. И глаза у него – огненные.

– В последний раз спрошу тебя, Кася, – говорит Богдан. – Откажешься – не увидишь меня больше.

Поник он весь, и чует Кася, как у самой у нее в груди вьюга воет, царапается ледяными когтями. Страшно Касе, тоскливо, больно.

– Пойдешь со мной? – спрашивает Богдан тихо.

– Пойдешь? Пойдешь? Пойдешь? – отзывается по углам.

– Пойдешь, пойдешь, пойдешь! – смеются звезды.

– Пойдешь! – шелестит поземка. – Пойде-еш-ш-шь!

– Никуда не пойду, – отвечает Кася и вилы покрепче перехватывает.

И думает: откуда вилы, никогда тут вил не было, вилы в сарае хранятся, а в сенях только грабельки, которыми во дворе листья прибирают, да метла еще.

Вот тут-то Кася проснулась, как из воды вынырнула, задышала часто-часто. Вслушалась в темноту – тихо, только шебуршит что-то, может, мышь, может, другой зверек в дом пробрался, спрятался от холодов. И Мила дышит рядом, легонько, ровно так. Снится ей, наверное, что-то светлое, хорошее, вот пусть и дальше снится, не надо будить.

II

Святочных гуляний Кася ждала как никогда раньше: большая уже, вызывалась в лавке помогать – и отец ей позволил, значит, и на гуляния отпустит, не только гадать с подругами. Вот она и думала, как вместе с ряжеными пойдет, рядом с Милой, как весело будет. Хотела парнем нарядиться, сделать усы из щетины, шапку старую отцовскую стащить, спрятать под нее косу.

Ждала посиделок вечерних, страшных сказок – и сама вспоминала те, что бабушка рассказывала, готовилась.

Приставала к Миле, спрашивала у нее, как та ходила, не страшно ей было козой рядиться? Не страшно было людей дурить, не стыдно – похабные песни под окнами распевать? Не случалось ли чего такого – чтобы у самих ряженых в голове путаница была или ходил с ними кто чужой, не человек вовсе? А то бабушка говорила, что оделся один парень мертвецом, а потом встретил черта – и умер.

Мила посмеивалась, охотно рассказывала и придумывала не менее охотнее, чтобы сестру развлечь. Все лучше, чем тосковать вечерами. Болтали они, как прежде, и Мила была прежней, настоящей собой. Горе, захватившее ее после Василинкиной смерти, сгладилось, выцвело, истлело, а с горем этим закончилось муторное, неустойчивое предзимье и началась настоящая зима.

Снег лег, река замерзла – мир стал белым-белым, чистым-чистым. Потянулись по снегу и льду дороги, лошади тащили по этим дорогам сани, в санях сидели люди, закутанные в шубы и шерстяные платки. Томаш думал о том, что после Рождества и сам отправится по зимним дорогам, навестит старшую дочь в новом доме, посмотрит, как устроилась. А пока и здесь дел было много. Не только в лавке – в доме-то еще две дочери остались, пора им женихов искать.

Работника он себе нового нашел, взял вместо Богдана долговязого Кутжу. Тот заходил на обед, сидел, сутулясь, краснел, когда Мила говорила что-то, и отвечал невпопад, но батюшка его хвалил, значит, с работой тот справлялся хорошо. Кася видела, как матушка смотрит на Кутжу, как холоден ее взгляд – и улыбка при этом мягка и приветлива.

Текла жизнь: не такая, как прежде, другая, но текла неумолимо, как река. Кася работала в лавке, заходила в церковь – ставила свечу Христофору, заглядывала к бабушке – однажды столкнулась у нее с Жданой и отчего-то смутилась этому. И на посиделки тоже ходила, слушала, что говорят.

* * *

Лису она не сразу узнала, да и как его узнать, когда он отрастил бороду и потерял где-то свою меховую шапку. Зашел в лавку человек, невысокий, юркий, как подросток, весь в красном – шапка суконная, кафтан с черным мехом на рукавах, пояс широкий, с кистями. На ногах – блестящие сапоги, новые, аж скрипели. Совсем не тот Лиса, которого она помнила, пока не заговорил – и не подумала бы, что он.

Взгляд Каси зацепился за красное, задержался на нем, но недолго. Кася бегала туда-сюда, помогала с товаром, пересчитывала глиняную посуду, которую привезли вчера, отбирала побитую, перекладывала сухими травами ткани, проверяла, не испортилось ли что, не завелись ли голодные жучки. Не до людей ей, пусть с ними Кутжа разбирается, он за старшего.

– Я ищу мех. Лисий. Целые шкурки, не обрезки.

Кася, застывшая на пороге между лавкой и маленькой тесной кладовой, замерла. Голос Лисы, вкрадчивый, с призвуком чужой речи, она узнала.

– Нет ли у вас?

– Кася! – окликнул ее Кутжа прежде, чем Кася успела нырнуть в прохладную тишину, к полкам, заставленным мешками и ящиками. – Побудь здесь! Я наверх сбегаю.

– А-а-а, госпожа Катаржина, – Лиса широко улыбнулся и снял красную шапку, приложил к груди, поклонился. – Рад видеть.

– Здравствуй, Лиса, – сухо ответила Кася.

Она не знала, что делать, куда девать руки и взгляд – как вести себя рядом с этим человеком, о чем говорить с ним и надо ли говорить вообще. То ли про Богдана спрашивать, то ли сказать про Василинку, злой привет передать Красавице, то ли сделать вид, что ничего не было. Вот Кася и молчала, только посматривала на Лису коротко, исподтишка.

Мелкие косы исчезли, он остриг волосы. Над левым ухом, от кромки волос почти до затылка дугой пролег страшный рубец. Лиса провел по нему рукой, усмехнулся:

– Подарочек оставили вот, – сказал он, как будто извинялся. – На память. И шапку отобрали, надо новую справить.

Вся его одежда сияла новизной, яркая, красная, не успевшая выцвести и запылиться.

– Я в долгу не остался, – Лиса смотрел на Касю пристально, как тогда, у родника. – Одного без головы оставил, второго без глаза. А вы тут как живете, госпожа Катаржина? Как сестрица старшая? Хорошо ей замужем?

– Хорошо, – ответила Кася коротко.

– А то смотри, – Лиса сощурился, темные глаза его смеялись. – Если плохо ей при муже, я с ним поговорить могу. Я как раз туда еду, может, привет от тебя передать?

– Не надо, – ответила Кася.

Ей казалось, что губы немеют и колени стали вдруг непослушными, мягкими, того и гляди – подломятся. Кася положила руки на прилавок, оперлась на него.

– Скучная ты, госпожа Катаржина, – рассмеялся Лиса и тут же посерьезнел. – Шутки не подхватываешь и отвечаешь скупо. Может, хоть подскажешь мне, с чем в гости пойти к доброй женщине, чтобы дурную весть смягчить?

Кровь прилила к щекам, стало горячо и страшно.

– Богдан? – выдохнула Кася, глядя Лисе прямо в глаза.

Тот дернул бровью, серьезный весь и грустный, кивнул коротко и тихо сказал:

– Правильно поняла, умная. Это к тебе он бегал утром, прощаться?

Слезы потекли по лицу, горяченные, соленые. Кася вытерла их рукавом, шмыгнула носом и кивнула.

– Ко мне.

Лиса не ответил ничего. Они оба молчали, было слышно, как снаружи, за стенами лавки, переговариваются люди, идут мимо, смеются. Кони копытами цокают. Собака залаяла, взвизгнула коротко – и замолчала.

Скрипнула дверь, вернулся Кутжа с мешком. Кася, отвернувшись, чтобы тот не увидел заплаканного лица, юркнула в кладовку, спряталась в углу, рядом с большим мешком – в нем была какая-то крупа, может, горох, может, что другое – привалилась к нему и сидела так, вытирая слезы. Здесь было прохладно, из-под закрытых ставень веяло морозным воздухом с улицы. И темно, едва-едва различишь, где мешки лежат, а где сундук. Касе, напуганной, зареванной, казалось, что шмыгают по кладовке какие-то маленькие тени, шебуршат, хихикают. Крысы, подумала она, надо сказать отцу, сказать Кутже, кому-то сказать…

Богдан умер.

Вдали от дома умер, среди чужих, один.

Не помог святой Христофор.

Скрипнула дверь, раздались осторожные шаги. Кутжа зашел, растерянный и удивленный.

– Кася, – начал он тихо. – Тебя обидел гость? Сказал что не то?

– Н-нет, – Кася замотала головой. – Не обидел!

И правда – не обижал ее Лиса.

– Я сейчас, Кутжа! – Кася вытерла лицо рукавом, встала, отряхнулась. – Вернусь. Ты иди!

Кутжа в сумраке посмотрел на нее, мелькнуло его бледное лицо с темными провалами глаз, под ним – светлый ворот рубахи.

– Ладно, – протянул он недоверчиво. – Может, позвать кого? Батюшку?

– Нет, нет, не надо! – отмахнулась Кася.

Матери сказать? Кася представила, как Софья слушает ее всхлипы и заикающийся рассказ, как смотрит свысока, горделиво, будто княгиня, как говорит холодно: это, Катаржина, грустно, но слез твоих он не стоит, ты поплачь и успокойся, сам виноват, горевать не надо! И от мысли этой Касе еще больше захотелось плакать. Она прижалась лбом к шершавой стене, вцепилась зубами себе в запястье, прикрытое рукавом, и глухо завыла.

А потом завизжала, потому что крыса, большая, юркнула прямо у ноги, задела подол.

Кутжа тут же явился, влетел, схватил ее за плечи, встряхнул:

– Госпожа Катаржина!

– Крыса! – выпалила Кася. – Тут крыса бегает! Большая!

Кутжа отступил назад, выдохнул, провел ладонью по лицу.

– Кася, – сказал он. – Иди-ка домой сегодня. Ушел он, ушел уже, – добавил Кутжа, заметив, как она вытянулась, пытаясь заглянуть в распахнутую дверь. – Грустный ушел, сказал, что не хотел тебя расстроить. Кася, что случилось? – спросил Кутжа ласково, как будто была Кася маленькой девочкой, а он – ее старшим братом. – Это же был тот степняк, да? Который с Миклашем наперегонки?.. Кася…

Он узнал, догадался, понял! Кася застыла, прижала руку к губам, укусила сама себя за палец. Слезы стекали по щекам, по подбородку. Глаза распухли, болели, нельзя столько плакать.

Подумаешь, умер и умер, она же ничего ему не обещала!

А как будет Оксана теперь? Сенечка? Девочки?

Вот, значит, что с Милой творилось – горе горькое, а сказать некому, нельзя!

Подумаешь: умер и умер…

Далеко от дома умер, один, вот что страшно!

– Кася!

Не к тому ли снился? Не про то ли говорил во сне?

И с собой звал… хорошо, что не пошла!

Ее-то какое дело? Она не соглашалась и не обещала ничего! Даже не любила, так – самую малость…

– Касенька…

Одному в чужой земле холодно спать, Кася.

И темно там. Так темно, так страшно. Ни отблеска света, ни пения птичьего, ни солнца, ни луны, ни звезд – ничего нет.

* * *

Кася открыла глаза.

Пахло едко, неприятно, так и тянуло чихнуть.

Отец наклонялся над ней, держал прямо у носа тряпицу, как увидел, что Кася очнулась, тряпицу эту убрал и тут же пахнуть перестало.

– Касенька… – отцовская рука, большая, теплая, шершавая, коснулась ее лба, пригладила растрепавшиеся волосы.

Из приоткрытого окна тянуло морозной свежестью, хрусткой такой, сладкой. Кася вздохнула, глубоко и медленно, почувствовала, как плотная, темная пелена перед глазами рассеивается.

– Что слу…

– Это я должен спросить, – вздохнул Томаш. – Кутжа сказал, ты крысы испугалась. Ну большая же уже, – мягко пожурил он. – И какие крысы у нас? Всех вывели. Зря я кошек двух держу что ли?

Кася моргнула. Она лежала на лавке наверху, у отца. Был еще день, светло. Или, может, это уже другой день? Что, если Кася провалялась в беспамятстве всю ночь? Но тогда бы, наверное, ее домой отнесли. Или как?

Томаш встал, скрипнули под его ногами доски. Рядом с отцом, с теплом, которым от него веяло, с привычными запахами, домашними, которые не перебивали никакие запахи лавки, Касе стало спокойно, хотя и неловко самую малость. Надо же – упала, и правда – как маленькая!

Вспомнилась Аника-Вельгемина, тонюсенькая, бледная, почти прозрачная.

Кася села на лавке. Голова была тяжелой, в груди как будто бы пусто. Нос распух, все лицо стянуло. Красивая она сейчас, наверное, с красным носом и опухшими глазами. Ой, красивая. Стыдно!

– А плакала чего? – спросил Томаш. – На, умойся.

Он подал ей воды, деревянный черпак ударился о зубы – Кася поняла, что рука у нее дрожит. Вода была ледяной, вкусной. Чистая тряпица, смоченная в воде, стерла с кожи соль, стало легче.

Богдан умер.

Вот чего она плакала. Крыс Кася не боялась, даже больших. И лягушек не боялась, и змей. И мертвецов тоже не боялась, однажды наспор ходила в заброшенную избу о оврага, там, говорили, старик мертвый сидел на крыльце по вечерам – врали. Никого там не было, только птичье гнездо и гнилые доски. И деревце сквозь пол росло, березка.

Горло как невидимая рука сжала, хочется сказать слово – а не можешь.

Томаш посмотрел на дочь, покачал головой. Кася отвела взгляд. Вздохнула глубоко-глубоко, аж больно в груди стало. Снаружи, невдалеке раздался звон колокола – время текло, уже за обед перевалило.

Дошел Лиса до Оксаны? Сказал?

– Так что случилось, Кася?

Кася открыла рот, губы едва разомкнулись.

А Лисе, наверное, еще хуже.

– Может, если не мне, то матушке скажешь? Обидел кто-то?

– Нет, – Кася покачала головой. – Не обидел.

Тяжело как говорить, а! Хочется спрятать свою боль, не даться в руки, как зверек с поломанной лапкой прячется, хочется сжаться, юркнуть в темноту и сидеть там. Вдруг откроешься – и еще больнее станет? Пока молчишь, думаешь, что все это страшный сон, а скажешь, выпустишь слова в мир – и закрепишь их, станет оно свершившимся, настоящим.

– Один гость зашел, – сказала Кася тихо, потому что язык еле ворочался. – Он на свадьбе был, со Щукой, помнишь?

– Помню, как не помнить, – кивнул отец.

– С ними Бондан ушел тогда, ну… Яна сын.

– Помню я, кто такой Богдан.

Отец, казалось, нахмурился.

– Ну вот умер он, – сказала, наконец, Кася.

– Кто?

– Богдан же!

Она подняла на отца глаза – Томаш стоял, прямой, спокойный, только побледнел. Открыл рот – и тут же закрыл. Сел рядом, запустил пальцы в волосы, выдохнул медленно. Касе хотелось прильнуть к отцовскому плечу, как в детстве, но она дичилась, сидела рядом, постукивала ногой по полу, сжимала в пальцах концы плетеного пояска.

Когда о Василинке узнали, Томаш ходил грустный. Думал, наверное, о том, что у него тоже дочери, а тут-то что?

Сам же его выгнал!

– Дурная голова… – пробормотал Томаш.

Кася шмыгнула.

И тут же вытерла под носом рукавом – нечего опять слезы разводить. Мало ли людей умирает в городе? По каждому не наплачешься.

А Оксану жалко!

– Кася, пойди-ка домой, к матери, – сказал Томаш и приобнял дочь за плечи.

– Зачем? – встрепенулась Кася.

– Может, ей нужно что? А мы с Кутжей крыс проверим, нечего им по кладовым шнырять и мешки портить. Давай, давай, – он легонько подтолкнул ее. – Не будешь слушаться – не разрешу больше помогать!

Угроза подействовала, хотя Кася и понимала, что отец не взаправду грозится. Просто хочет, чтобы она домой ушла.

Вот Кася и ушла. Она собралась, повязала платок на голову, оделась тепло. Попрощалась с Кутжей, посмеялась над тем, как она крысу испугалась, ну правда, глупость же – подумаешь, крыса. Пошла по знакомым улицам, светло еще было, солнце к закату уже клонилось – и все золотилось, и снежок красивый лежал, и мороз был приятный, не кусачий. Шла и думала, что вот умер Богдан – а мир не сдвинулся, как жил – так и живет их город.

Софья удивилась, посмотрела на Касю пристально, почуяла, видать, материнским чутьем, что что-то случилось, но не стала расспрашивать. Усадила дочь бусины перебирать, жемчуг по размеру раскладывать. Кася так и сидела, пока не сгустилась темнота и не стало глазам тяжело. Мила вернулась – она у Агнеши была, вернулся отец, поели все вместе. Перед сном Кася попросила у матушки заварить травы, такие, чтобы без снов спалось.

Крысу, сказала, увидела, здоровенную. Испугалась – глупо так и смешно. Все кажется, что она в углу шастает, большая такая, и хвост гадкий. Сидит щерится, того и гляди – бросится, укусит!

Не хочу, сказала Кася, чтобы она мне приснилась.

И не снилось ей в ту ночь ничего.

* * *

Кася думала, что матушка снова отправит ее к Оксане, высказать соболезнования, узнать, чем живет осиротевшая семья. Но когда Ясна принесла эту новость в дом откуда-то с улиц, Софья покачала головой и грустно вздохнула:

– Жаль парня, – сказала она.

И велела Ясне навестить Оксану, как получится.

– Матушка, – сказала Кася, когда они с Софьей остались одни. – Может, мне к Оксане сходить?

Софья вышивала оклад для иконы, красивый, с серебром и камушками, с мелким бисером, для которого была нужна тонкая, как волосинка, игла.

– Зачем? – спросила она, не отрывая взгляда от этой иглы, не поднимая головы от работы.

Кася замерла. И правда, зачем? Может быть, потому что не чужие люди: Богдан на отца ее работал, да и с семьей его Кася знакома, в гости ходила. Один раз. Когда извинялась за разбитую бровь.

– Ну так я же Оксану знаю. И девочек. И Сеню.

– Ясна их тоже знает, – ответила Софья.

Игла проткнула полотно, потянулась нитка. Бисеринки, одна за другой, вставали на свои места.

– А тебе незачем туда ходить, Катаржина. Не по брату скорбишь и не по жениху.

Сказала – как отрезала.

Касе хотелось вскочить, топнуть ногой, толкнуть стол так, чтобы матушкино рукоделие полетело на пол, чтобы блестящие бусины отскакивали от пола, катились прочь, застревали в половицах! Хотелось бросить в стену медный кувшин с водой, чтоб загрохотал! Хотелось сбежать вниз по лестнице с криком, хотелось сделать что-то такое, такое, ну, громкое, злое! Чтобы перестала матушка быть спокойной и холодной.

Так хотелось, что Кася зубы сжала, выдохнула громко, фыркнула.

Софья бросила на дочь короткий взгляд.

– Выйди, – велела она строго. – Найди себе дело, если со мной не нравится.

И Кася встала и вышла, поклонилась матушке в дверях, но сделала это без любви и уважения.

Грешно это. И стыдно должно быть, но Кася так разозлилась, что не собиралась стыдиться.

Она пристала к Ясне, помогла старой Полине у печи – чуть успокоилась от запахов пищи, от близости огня. Прошлась с веником в столовой. Накинула тулуп – и вышла за дверь, смахнула снег с крыльца. Сходила в хлев, но там ей работы не нашлось. Кася постояла на холоде, подышала. Гнев на матушку прошел, сменился сожалением. Кася посмотрела наверх, туда, где виднелось окошко матушкиной светлицы, вздохнула и вернулась за шубой.

– Я скоро! – крикнула она Ясне, повязывая платок.

– Куда? – отозвалась та.

– К отцу Павлу схожу, – ответила Кася.

Ясна посмотрела на нее, покачала головой. Может, поняла все. Может, о чем своем подумала.

– Ну, иди, милая. До обеда-то вернешься?

– Постараюсь! – крикнула Кася уже из сеней.

День был морозным и ясным, пар шел густой-густой изо рта, от боков лошадей, из каждой открытой двери. Кася к храму почти летела, гнал ее стыд, тот самый, который и должна испытывать непослушная, злая дочь, когда про мать дурное подумала. Но кроме стыда сидело в Касиной душе невысказанное горе, сидело и ело ее поедом, в мыслях жило, как червь живет в яблоке. Касе нужно было облегчить душу, поговорить с кем-то об этом всем: о Богдане, о своей тоске, которой быть не должно, о короткой первой любви. Чтобы не проникло это горе в сны, не подточило душу, не мешалось, не болело, как неправильно сросшаяся кость.

С отцом нельзя – не говорят о таком с отцами, с матушкой – не выйдет, Мила, может, поняла бы, как девушка девушку, но Мила уже третий день у Агнеши ночевала.

Вот с бабушкой можно, бабушка поймет, как тогда, летом. Прижмется Кася к бабушкиному плечу, наплачется вволю, успокоит душу.

Но прежде нужно к священнику, пусть скажет, как поступить и что сделать. Отец Павел хороший, строгий и справедливый. Он их всех троих грамоте учил, наставлял в детстве, слезы вытирал, бывало. Вот поговорит с ним Кася и поймет, что ей делать, как ей поступить, как саму себя простить и за любовь к Богдану, и за неуважение к матушке, и за горе это, и за слезы свои.

Так рану сначала чистят, промывают водкой или железом раскаленным жгут, а потом уже оборачивают тряпицей и читают заговор, чтобы не болело.

Снег искрился на солнце, ноги скользили там, где дорога покрылась ледком.

Небо было глубоким и синим, слепящим глаза.

Кася видела красные грудки снегирей на голых деревьях, сидели стайкой, а потом сорвались с места.

У храмового крыльца так же толпились нищие, просили милостыню, тянулись к тем, кто шел мимо. Кася оглянулась, поискала Сенечку, и поняла, что не к отцу Павлу она шла – к Богданову братцу. Кася знала, что он здесь, надеялась застать, надеялась – поговорить с Сенечкой, узнать, как они там.

Он как раз набирал воду в колодце, маленький, тоненький в слишком большом для него потрепанном полушубке. Касе стало жалко его, аж в носу защипало, как жалко.

– Сеня!

Он обернулся к ней, лицо удивленно вытянулось. Ведро, которое он только что вытащил, опрокинулось и пролилось на землю.

– Г-г-госпожа Катаржина, – Сеня снял шапку и поклонился.

Кася остановилась в шаге от мальчика. Дыхание сбилось – и от бега, и от волнения. Сеня поднял ведро, вернул на место, замер.

– Хотели что-то, госпожа Катаржина? – спросил он.

Кася видела, что глаза у него покрасневшие, щеки обветренные.

– Я… – начала она. – Я узнать… Как ты? Как матушка?

– Хорошо у нас все, – ответил Сеня, цепляя ведро крючком. – Ну… Насколько может быть хорошо.

– Может, помощь нужна? – спросила Кася, потянувшись к нему.

Ведро с грохотом упало вниз, крючок слетел, Сенечка выругался и наклонился над колодцем. Кася тоже наклонилась: влажный холод поднимался из глубины, темнел сруб, плескалась внизу водица, почти не тронутая морозом – а в ней плавали кусочки льда и упавшее ведро.

Сеня тяжело вздохнул, пар вырвался у него изо рта.

– Я… – прошептала Кася. – Мне так жаль!

– О чем жалеете-то, госпожа Катаржина? – спросил Сеня с горькой насмешкой. – О ведре упавшем? Так не говорите под руку человеку, который работает!

Кася отпрянула, как будто бы он в ее сторону водой плеснул, которой полы мыл.

– Не о ведре! – выпалила она.

– Так о чем же? – сощурился Сеня. – Или о ком же? О брате о моем жалеть решили? – спросил он вкрадчиво.

Кася кивнула и открыла рот, чтобы сказать что-то… что-то, что только складывалось на языке, неловкое такое, глупое. Но не сказала, не успела. Сказал Сенечка.

– А нахрена мне жалость твоя нужна?! – выкрикнул он зло. – Помочь она хочет, посмотрите на нее! – Сенечка был зол и от того казался уже не мальчишкой тоненьким, а взрослым, запертым в детском еще теле. – Белоручка балованная!

Он замолчал, и Кася тоже не знала, что ответить. Нищие молчали, кто-то смотрел на них двоих, ехидно ухмыляясь.

Сенечка глотнул воздуха, поправил на голове великоватую шапку.

– Ты, Кася, горя не знаешь, живешь у батюшки за пазухой, творишь, что хочешь, – сказал он спокойнее, но будто бы еще злее. – Думаешь, помощью своей облагодетельствуешь нас? А нет, мы тебе не щенята, которых жалко на улице оставить, вдруг, замерзнут ночью! Помощь свою знаешь, куда засунуть можешь?

Он сказал – куда.

Кася покраснела и от грубости его слов, и от того, как больно они ударили.

– Хороша ты, Кася, – сказал Сеня и поморщился. – Брат мой тебя любил. А ты только себя любишь, я посмотрю. И стоять красивенько, чтобы все видели, как ты хороша.

Он плюнул под ноги, развернулся и ушел прочь, оставив ведро плавать в колодце.