Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 34 страниц)

Кася усмехнулась.

– Я сама его попросила. А к тебе он принес, потому что ему то сказал господин Казимир Кирьяновский.

Мерный стук деревянных спиц друг от друга на мгновение стих.

– И как там дядька Казя? – со странной, горчащей усмешкой в голосе. – Живой?

– Не знаю, – ответила Кася. – Когда видела в последний раз – живой был. Меня ведьма прокляла за то, что сняла с него другое ее проклятие.

Тонда цокнул языком.

– Живучий он. Выкарабкается.

Прозвучало это едко, но по-доброму.

– Но я не за тем к тебе, – сказала Кася. – Не за тем, чтобы то проклятие снять.

Она посмотрела внутрь печи, туда, где сквозь узкую щелочку у края заслонки виднелись огненные всполохи, и вздохнула.

Лицо пылало то ли от жара, от ли от того, что у Каси было внутри: и страх, и ярость, и смущение, и чего там только не было, на сердце-то. С чего бы начать, чтобы объяснить все Тонде?

– Я не хотела быть ведьмой, – сказала Кася. – И с чертом не собиралась связываться. Но нажила себе врага – другую ведьму, потому что она хотела силу моей бабушки, а та случайно досталась мне. Я ж в ученицы к ней не пошла, потому что господин Казимир, – дядя Казя, надо же! Кася сглотнула. – Господин Казимир поймал меня на улице и рассказал, почему Ждана меня в ученицы зазывала. Чтобы вместо нее дурные дела делала и своей душой за то платила.

– А ты поверила? – спросил Тонда.

– Да, – выдохнула Кася. – И он был прав, как оказалось.

Про бабушкину сказочку, которую во сне услышала, она пока умолчала, спросит – тогда расскажет.

Спицы снова мерно бились друг о друга. Пламя трещало, шипело, кот-домовой ходил вдоль стены, подергивая хвостом, мышей чуял.

– Но хуже того то, – сказала Кася. – Что за мной мертвец ходит.

Ей показалось, что в избе стало вдруг тихо.

Даже пламя замерло.

– Мертвец? – переспросил Тонда.

– Да, – сказала Кася. – В начале зимы появился. Милый мой, – она горько усмехнулась тому, как едко звучали эти слова. – Дружок сердечный. Я ничего ему не обещала, – Кася повернулась к Тонде, который замер, забыв про свои спицы и недовязаный носок. – Ничего не обещала! И замуж за него не собиралась! Ну, любила, как дурочка, приятно было, что подарки дарит, но я не ду-у-умала…

– Тихо, тихо, – сказал колдун мягко и встал из-за стола.

– А он говорит, что он мне жених…

Она не хотела плакать, но слезы сами из глаз полились. Кася вытирала их рукавом чужой рубахи, всхлипывала и ничего сказать не могла, так сильно рыдание сдавило ей горло.

Тонда подошел, положил руки ей на плечи, встряхнул легонько.

– Ну-ка… – сказал, и когда она встала – прижал к себе, как старший брат, баюкая и успокаивая.

Ох, как порой Кася завидовала Агнеше, у которой были братья!

Маржанке тоже можно было поплакаться, да и Мила никогда не отталкивала, но брат – это другое дело, за ним как за стеной.

– Расскажи мне, Катаржина, все, – сказал Тонда, когда Кася успокоилась и снова села у огня.

Он ей даже принес взвар – тот, который она делала, только меда добавил.

– И про мертвеца расскажи, про ведьму, – сказал колдун, подвигая ближе перевернутое ведро, на которое сел, чтобы лучше Касю слышать. – И про Казимира Кирьяновского, как вас вообще судьба свела? И про черта тоже расскажи. О чем ты его попросила?

– Помочь попросила, – ответила Кася, хлюпнув носом. – Лучшим способом, которым можно.

Она отхлебнула взвар – вкусно. Вкуснее, чем было!

– И он тебя ко мне отнес?

– Да, – кивнула Кася.

И все ему рассказала.

II

Ночью Кася долго ворочалась на полатях, прислушивалась к дому, к дыханию Тонды, который спал внизу, под печью, к шуршанию в углах. Тело ее после бани и сытного ужина расслабилось, разуму будто бы тоже стало легче – стоило рассказать все без утайки кому-то, кто понял, кто не осудил ни за что: ни за черта, ни за смерть одного из ряженых, ни за этот побег в неизвестность.

– Надо подумать, Катаржина, – сказал Тонда, хмурясь. – Как беде твоей помочь. Бедам, – поправил он сам себя. – Хотя может статься, что не все то беда, что случилось. Посмотрим. Оставайся пока, – он кивнул на полати. – Поживи у меня. Если будешь каждый день пироги печь, будем считать, что за проклятие мы в расчете.

Он снова улыбался по-мальчишески светло, но тут уже Кася нахмурилась.

– С чего это ты такой добренький? – спросила она прямо.

Тонда улыбнулся шире.

– А с того, что давно таких щей не ел и пирогов таких не пробовал, – ответил он, но Кася поняла: врет.

Скрывает что-то, говорить не хочет.

– А за жениха? – спросила она упавшим голосом.

Солнечность Тонды не исчезла, но взгляд на миг сверкнул чем-то темным.

– А за жениха – посмотрим. Вдруг, ничем помочь не выйдет? Тогда и спросу нет.

Вот Кася и ворочалась в ночи, думала: и о Тонде и его странной доброте, и о семье своей, и о черте, который обещал на третий день явиться – завтра то есть. О Ждане думала, о Казимире – дядюшка Казя! Надо же! Как он сказал? Что если Тонда Касе поможет, то долг ему простит? Что это за долг-то за такой? И как об этом самому Тонде сказать, не чувствуя себя паскудно, будто принуждаешь?

Кася перевернулась на другой бок, вздохнула, подумала о Богдане.

Прислушалась, не завоет ли ветер за стенами? Пригляделась к темноте – не блеснет ли в ней серебро? Нет, тихо было, уютно, никакого серебра и тоскливого воя, и пахло не могилой и морозом, а дымом, травами, едой, домашним ласковым теплом.

Это успокоило и Кася провалилась в сон, хороший, добрый, и ничего в нем не видела будто бы.

Проснулась она от обычной утренней возни и сквозь сон почему-то подумала, что это Ясна хозяйничает. Кася натянула одеяло на нос, пробормотала, мол, дай еще поспать, не буди, а потом подскочила: ну не могла же она заснуть на печи внизу, а не в девичьей спаленке?!

И поняла, что не дома.

– А, проснулась! – лохматая макушка колдуна мелькнула внизу. – Хорошо, а я думал тебя будить. Вставай, Катаржина, время уже позднее. Рассвет скоро.

Он напевал что-то себе под нос, пока Кася бегала умываться и переплетала косу. Она не удержалась и вышла из избы: сумерки уже таяли, от озера поднималась дымка, золотилась и румянилась в рассветных лучах. И опять Касю поразила тишина вокруг, мягкая, благостная.

Тонда готовил блины. Кася поразилась тому, какие они у него вышли: тоненькие, кружевные будто бы, ни одного подгоревшего.

– Вот так да, – сказала она удивленно, пока ставила на стол мед, масло и горшочек с вареньем – земляничное, она проверила. – Колдуны, оказывается, умеют и рукодельничать, и готовить.

– Взрослый человек, Катаржина, – ответил Тонда, пропустив мимо ушей ехидство. – Сам себе может и носки заштопать, и прореху в рубашке залатать. И кашу сварить. И рану зашить, если понадобится.

Касю передернуло, когда она представила, как зашивает на себе глубокую рваную рану.

– А ты думала, за нас все черти да духи всякие делают? – усмехнулся колдун, ставя блюдо с блинами посреди стола.

– Нет, – ответила Кася. – Просто вчера подумала, что ты скромно живешь.

Одиноко. Пусто.

– И мышей ем, которых мне домовой наловит? – рассмеялся Тонда. – Нет, Катаржина. Я в деревни рядом работать хожу, там меня и покормят, а иногда и ночевать оставят, если работы много.

– Колдуном работаешь?

– Лекарем, – он улыбнулся и сощурился от этой улыбки. – Колдовство – оно так, по надобности, когда без него никак не справиться. Ешь давай, потом попрошу для меня кое-что сделать. А то я опять на весь день уйду.

Кася подумала, что если бы не она – он бы сегодня не вернулся. Да и, может, ей вообще повезло, что той ночью он дома был, а не где-то еще.

– И много тут деревень? – спросила она.

Блины были вкусные – язык проглотить можно! Щедро сдобренные маслом, сладкие, а с медом – ох, Кася аж зажмурилась от удовольствия.

Она так не умела, а хотелось бы!

– Несколько, – Тонда ел медленно и осторожно. – За два дня можно все обойти, если дорожки через лес знать и с лешим дружбу водить. Ты сама додумалась тулупчик свой наизнанку вывернуть или черт твой подсказал?

– Так получилось, – буркнула Кася в ответ.

– Значит, повезло очень, – сказал Тонда. – А то лешак здесь злой, мог и не пропустить. И остались бы от тебя косточки под высокой елкой и алая ленточка поверх.

Сказал он это шутливо, легко, но Касе захотелось пнуть его под столом за такие шутки.

Вместо этого она похвалила блины: доброе слово и колдуну приятно, вон, как зарделся, заулыбался, кот котом!

Тонда рассказал ей немного про свою работу – лекарскую и колдовскую, рассказал, что летом держит кур, но к осени забивает, потому что в первую зиму, как он тут жил, они все перемерли от ударивших на Крещение морозов, когда его самого задержала в усадьбе одного князька лихорадка княжеской дочери. Рассказал, что порой рыбачит и что если дружить не только с лешим, но и с водяным, то в рыбалке очень везет.

– Но ты не бойся, – весело добавил Тонда. – Надо воды принести или белье постирать – иди к полынье. Разрешения попроси только, скажи, что моя гостья, а то над чужаками дядька озерной шутить любит, если его разбудят. Не злобно, но больновато.

А вот от того, чтобы в лес ходить, Тонда предостерег. Сказал: гуляй, где хочешь, но за деревья не ступай. А если кто чужой придет – к нему не выходи, жди в сенях за порогом. Переступит – значит, позволено ему. Не сможет – значит, и не надо.

– Я тебе еще трав для взвара оставлю, там полынь и другие травы, от которых человеку только польза, а нечисть оно свяжет. Если гость какой придет – угощай. За остальным домовой присмотрит, он у меня ученый.

Домовой, который снова сидел рядом в облике кота, посмотрел на Касю презрительно зеленущими своими глазами и зевнул широко, во всю зубастую пасть.

– А мне самой что делать? – спросила Кася. – Просто сидеть и ждать?

Тонда пожал плечами: не знаю, мол, что с тобой делать, девка.

– В подполе приберись, – предложил он. – Подгнившее все выкинь. Можешь вон рубашки и портки мне заштопать, они в сундуке лежат. Половики на снегу пробить. Запасы проверить, не завелись ли жучки. На мельницу сходи посмотри, только не упади там. Все, что нужным считаешь, делай. Что не захочешь – не делай, ругать не буду.

– А если куда не туда полезу?

– Мяу, – сказал домовой.

– Вот-вот, – рассмеялся колдун. – Не бойся, нет тут ни зачарованных книг, из которых чудища лезут, ни мертвяков в подполе, ни висельника на мельнице. И черта у меня тоже нет, Катаржина. С чертями связываться – себе дороже.

– Я знаю, – ответила она.

– Раз знаешь, так чего связалась? – спросил Тонда строго.

– Так выбора не было.

– Выбор всегда есть, – он погладил кота и тот лег ему на колени, только уши над столом торчали. – Ты учти, черти – они хитрые. Знаешь, как наставничек мой говорил, покойничек? – Тонда посмотрел прямо на Касю. Улыбка его стала кривой: одним углом губ улыбался, другой вниз поник, не то печально, не то хмуро. – Смерти не бойся, бойся черта. Он и с этого свету сживет, и на том покоя не даст.

– Демьян не такой, – буркнула Кася. – Мне его бабушка дала.

Как будто бы она сама не знала, что связалась с силой, от которой лучше подальше держаться!

– Демьян? – хмыкнул Тонда. – Имя есть – давно с людьми, значит. Может, правда, бабка твоя за тебя попросила и расплатилась тоже. Но все равно, Катаржина, будь осторожна. Такова их чертова природа – будут подталкивать к тому, чтобы ты попросила о том, чем замараешь себе душу навсегда. И тогда тебе ничто не поможет: ни я, ни молитва, ни монастырь. Даже если всю жизнь праведницей проживешь – после смерти заплатить придется высокую цену, если вообще расплатиться сможешь.

– А тебе-то откуда знать? – хмуро спросила Кася.

Она отложила недоеденный блин в сторону – кусок в горло не лез от таких разговоров.

– Мне-то? – Тонда приподнял бровь и смахнул с лица прядь светлых волос.

Сейчас, с открытыми ставнями и утренним светом, льющемся сквозь прозрачную слюду, Кася могла разглядеть, что волосы у него светло-русые, с нитями седины.

– Я-то, Катаржина, успел посмотреть, что волшба с людьми делает и что после них оставляет, – сказал Тонда почти зло. – И тебе расскажу, как вернусь.

– А чего не сейчас-то?

– А вдруг напугаю и ты сбежишь? – он посмотрел ей в глаза, а потом задрал голову и почесал шею у подбородка. – Заплутаешь в лесу, одни косточки и ленточка под елью останутся. Я ж себе не прощу такого.

Кася поджала губы и отвела взгляд.

Но успела заметить, что на шее у Тонды, у самой головы темнела борозда круглого шрама – не то ожог, не то грубый порез, опоясывающий шею, как след от веревки.

Откуда он взялся – Кася побоялась спросить.

* * *

Тонда закутался в свои шкуры и поднял мешок, уже пустой. У крыльца он взял посох, высокую гладкую палку причудливой формы. Обернулся, поправил шапку и улыбнулся Касе.

– Ну, Катаржина, не скучай, – сказал он. – И не бойся ничего. Вернусь – подумаем, как с твоей бедой быть.

И он ушел по тропке к лесу. Кася смотрела ему вслед, обхватив себя руками, подождала, пока колдун не скроется в лесу – и пошла назад в дом.

Домовой от нее спрятался, шуршал себе за печью. Кася легла на лавку, посмотрела в бревенчатый потолок. Было спокойно, будто на душе у Каси стояло тихое, румяное утро в снежной дымке, вот такое, как сегодня. Солнечный свет полз по стене россыпью ярких пятен, вилась в луче пыль, пахло тепло и пряно, дымно, травянисто, и казалось, что с плеч спал тяжелый груз. Она поняла, что осталась одна посреди снежного нигде, в чужом доме, окруженном лесом и водой, и предоставлена самой себе до самого вечера.

Кася полежала так немного, пока шуршание за печью не стало отдавать раздражением, и со стоном поднялась.

Что бы ни говорил Тонда, что ругать не будет, Касе хотелось сделать для него доброе дело. И до мельницы пройтись, посмотреть, что там? Не сидеть же на лавке и не лежать на полатях, жалея себя? Лучше работой занять и руки, и голову, чтобы не лезли мысли всякие, тяготившие сердце!

Она убрала со стола остатки завтрака, оделась потеплее и вышла наружу.

Ясный зимний день, морозный и солнечный, резал глаза после полумрака избы.

Чтобы дойти до мостков и мельницы, надо было расчистить тропинку от снега. Вот с этого Кася и начала – и запыхалась от работы, вся взмокла. Дома-то не привыкла к тяжелой работе.

Мостки уходили в воду недалеко, были прочными, из светлых новых досок. Кася встала на них и дошла до самого края, не забыв поклониться и шепнуть, мол, разреши, дядька озерной, к воде подойти. Не то, чтобы она верила – и так смущалась своему неверию, ведь видела уже и домового, и кикимор, и много кого еще! – но раз колдун сказал, что так надо, значит, надо.

Мельница стояла за спиной, высокая, темная, неживая будто бы. Деревянное колесо чуть поскрипывало, покачивалось безвольно. Потока воды, который заставлял бы его двигаться, не было, желоб забился льдом и снегом, сухими листьями и прочим сором. Только ветер, путаясь в лопастях, залетая в старую крышу, начинает тоскливо выть. Мельница была покинута – и давно, выпотрошена, оставлена, как прошлогоднее гнездо, и теперь умирала, врастая в берег.

Кася, конечно, не знала, что здесь случилось и почему в доме мельника теперь живет колдун, и спросить было не у кого. Может, умер мельник много зим назад, а Тонда просто занял его дом, чтобы не пустовал? Или у колдунов принято селиться на мельницах – о таком Кася тоже слышала, еще про бондарей и кузнецов, что все они колдуны. Или, может, Тонда сын того мельника, обучился колдовскому ремеслу – и вернулся в отчий дом, но сохранить мельницу не смог?

Ох, а откуда тот страшный шрам на шее?

От воды шел холод, пронизывающий и злой. Кася постояла на мостках, посмотрела, как мягко плещется в полынье черная вода, как блестит снег, послушала, как где-то там, под прочной ледяной коркой журчит поток, сильное течение реки, которая, замедляясь, разливалась в озеро.

Сердце пронзила тоска – вроде той, которая была, когда Кася смотрела на убегающую вдаль дорогу, или когда ей снилось, что она птица. Теперь Кася и правда была далеко от дома, от родного города, в чужих, незнакомых местах. И птицей тоже была – ночью, когда черт нес ее среди звезд и лунного света над замерзшим темным миром.

Кася хлюпнула носом, поняла, что из него течет – не потому что плакать хочется, нет, вовсе не потому! Просто холодно у воды стоять! Пора в дом – и что там Тонда просил? Половички вытряхнуть? Рубашки заштопать? Да что угодно!

Зимний день короток, а когда занял себя – еще короче. Время за делом летело быстро, Кася не заметила, как стало небо золотым, вечерним, как начали сгущаться сумерки и на западе вспыхнули алым облака.

Тонда все не приходил. И другой никто не приходил, одна была Кася – и в этом одиночестве было ей легко и спокойно.

Она вынесла на снег половики, залезла со светцем в подпол – вытащила из ящичка немного подгнившей репы и все, остальное в порядке было, колдун за припасами следил. Нашла штопку и отложила ее на поздний вечер. И стирку нашла, снова пришлось за водой до полыньи идти – вот Кася и пошла, взяв по ведру в каждую руку.

Полные не унесет, наберет, сколько сможет.

В сумерках вода стала еще чернее, еще холоднее. Течение не давало ей застыть, но в полынье плавало мелкое ледяное крошево. Кася наклонилась над водой, увидела свое отражение – бледное лицо, темные волосы, глаза почти черные, алый – темный-темный в неверном отражении – платок.

Кася зачерпнула воду, всколыхнула ее гладь, разбила отражение на осколки.

Поскрипывало, качалось колесо мельницы, тоскливо подвывал ветер, хрустко бились друг о друга мелкие льдинки.

Вода притягивала, вода заставляла смотреть в себя и на миг Кася подумала, что зря, наверное, не поклонилась озерному еще разок, зря не спросила разрешения…

– К-кася...

Она вздрогнула и выронила ведро, то с всплеском ударилось о воду, зачерпнуло ее и утонуло быстрее, чем Кася успела подхватить дужку.

Послышалось?

Почудилось, в этой тихой пустоте?

Кася обернулась.

Темнела невдалеке колдунья изба, скрипело сбоку мельничное колесо, журчала вода подо льдом.

Сумерки еще не сгустились до полной темноты, а Богдан стоял перед ней, прямо там, где деревянный мосток ложился на берег. И запах могильной земли пробивался сквозь запах дыма, мороза и близкой воды.

– Кася! Я так искал тебя, Кася!

Кася застыла на месте.

– Что же ты сбежала, родная?

Слова звучали нежно, почти любовно, но у Каси сердце в пятки ушло от страха.

Сейчас-то не сбежать – только в воду, холодную и черную, только туда, где жила другая, призрачная Касенька с черными глазами и бледным неживым лицом.

Богдан сделал шаг вперед, но остановился у самой воды, будто не мог идти дальше.

– Не подходи! – сказала Кася твердо и зло.

– Да куда я… Ох, Касенька, – он раскинул в стороны руки.

Был Богдан бос, потерял где-то обувку. Потрепанный кафтан распахнулся, на груди, прямо на красной рубахе, было темное, страшное пятно. Один глаз заплыл, щека была разодрана чем-то, разбитые губы страшно улыбались.

– Пойдем со мной, милая, – сказал Богдан ласково. – Или опять побежишь?

Да куда я побегу, подумала Кася и посмотрела под ноги. Куда я побегу от тебя, злой, глупый мертвец! Позади у меня только вода ледяная, а передо мной – ты сам.

Вода плескалась, шуршал лед, дробилось Касино отражение, подмигивало ей из глубины. Кусал за нос холод, загорались в небе звезды.

Ало-золотой солнечный отблеск упал на Богдана.

– Нужна ты мне сильно, ох, как сильно ты нужна мне, – сказал он мертвыми губами. – Жизни без тебя нет! Не сбегай, родная, прошу!

Кася рассмеялась, слезы брызнули из глаз.

Да куда она сбежит-то? Не в воду же прыгать? Вдруг и там он ее достанет? Или побоится текущей воды и стоять Касе в полынье, превращаться в ледяной столп, покуда колдун не вернется?

Бежать было некуда – и Кася выбрала не бежать.

Она сделала шаг вперед, потом еще один, к мертвецу, который переминался с ноги на ногу.

И как он пришел сюда? Как добрался так быстро? Что за сила заставляет его, с дырой в груди, с разбитым лицом, двигаться и говорить?

– Глупый, – сказала Кася, когда оказалась рядом с Богданом. – Ты и так мертв.

Она протянула руку и коснулась его щеки, той, которая не была искалечена. Кожа Богдана была холодной, как будто бы наст ладонью трогаешь, шершавый и хрупкий.

Богдан прикрыл глаз, прильнул к ее руке, схватил за запястье – такие холодные, холодные пальцы, такая крепкая хватка, будто железным обручем руку сжало!

– Я не мертв, Кася, – прошептал он. – Но и не жив. Пойдем со мной, – он перехватил ее руку и дернул на себя. – Пойдем, пойдем! Поможешь мне отогреться!

Он потащил ее за собой, а Кася уперлась ногами, как могла, не двинулась с места.

– Пойдешь со мной! – прорычал Богдан и дернул ее сильнее.

Ласка исчезла из его голоса. Все человеческое, что еще оставалось, исчезло. Перед Касей стоял злой, голодный мертвец, руку ее сжимал крепко, скалил белые зубы. Не было в нем ни жалости, ни любви, только голод колючий смотрел на Касю из мертвого глаза.

– Не пойду! – крикнула Кася.

Она упала в снег, ударилась коленями о ледяной слой, руку вывернуло до хруста почти. Слезы текли из глаз и тут же замерзали, щеки жгло, нижняя губа треснула – брызнула кровь.

Богдан замер, как будто одумался, осознал что-то. Он поднял Касю за плечи, сжал так крепко, что даже если бы ноги подкосились – она не упала бы. Провел пальцем по губе, смахнул кровавую капельку – и поднес ее к своим губам.

– Тем и спасешь, – сказал он. – Любовью своей и кровью горячей…

Лицо его было близко-близко, мертвое лицо и страшное, и ладонь лежала у Каси на затылке – как тогда, летом, у ручья. Когда он был жив, а она беззаботна, и было тепло, и пахло летом, а не падалью, и птицы пели, а не ветер холодный свистел. Ох, как больно стало от этого!

Кася привстала на носочки и обняла Богдана – что сугроб, такой же ледяной и неподвижный.

– Касенька, – услышала она его голос.

Ярость исчезла, вернулась ласка. Внутри у Богдана что-то щелкнуло, заклокотало. Крепкие мертвые руки обхватили Касю, притянули ближе.

– Мертвое сердце не бьется, Кася, а твое скачет, что птичка малая.

Кася смотрела на избу Тонды, высматривала, не вернулся ли колдун, не мелькнет ли на крыльце белый кот-домовой, не придет ли помощь.

– Мертвая кровь не греет, Кася, а твоя горяча.

Святая Серафима, помоги мне, подумала Кася. Святой Христофор, защити меня. Святая Маржана, отведи беду.

Она прикусила лопнувшую губу, кровь брызнула в рот, солоно стало, больно. Эта боль не давала Касе потеряться в темноте.

– Не живой я, Кася, и не мертвец. Помоги мне, любимая, спаси меня.

Святой Петр, сбереги. Святая Анна, сил дай мне.

– Не хочу я так, Кася… Не могу так больше! Страшно одному в чужой земле спать…

И руки его сжались сильнее, у Каси ребра едва не треснули от этих объятий.

Святой Демьян…

– ДЕМЬЯН! – закричала она, заметив у крыльца кого-то маленького, черного.

Черного, страшного… Не страшнее, чем ходячий мертвец!

И раздался в воздухе низкий собачий лай, злобный рык, топот лап.

Из-за холмика, покрытого снегом, выскочил пес, большой, как теленок, весь черный – только глаза огнем горят и клыки блестят в темноте. Бросился к ним – и Богдан отскочил, оттолкнул Касю – та упала в снег.

– Ах, вот, как ты! Вот как ты со мной! – крикнул Богдан зло и сплюнул в снег – чем-то темным, гнилым, таким, что снег прожгло и дымилось зловонно.

Пес рычал, прижимался к земле, грозясь прыгнуть. Он оказался между Касей и мертвецом, заслонил Касю собой.

Закат погас. Солнце скрылось за лесом и не осталось даже тлеющей огненной кромки. Темнота стала густой, как деготь. Богдан в ней казался тенью, тяжелой и страшной. Он отступал в темноту глубже и глубже, пока не скрылся в ней, не слился с нею.

И только тогда Демьян обернулся мальчишкой.

– Касенька, – сказал он взрослым голосом и сверкнул зло глазами. – Ни на день тебя оставить нельзя! Пойдем, а то на носу сосулька вырастет. Вон, колдун твой возвращается уже, познакомишь нас.