Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 34 страниц)

Глава шестая: Добрые люди

I

В горе под башней были подземные ходы. Не крысиные норы, темные и узкие, не покинутаая медвежья берлога, но клетушки и переходы между ними, выложенные камнем стены, утоптанный земляной пол, ровный, пусть и прорвались где-то сквозь почву древесные корни. Здесь даже окошечки-бойницы были.

– Вот так крепость! – сказал Демьян. – Тут жить можно. Как в княжеских палатах!

Он первым спустился вниз, в подземное это царство, и так и шел первым. Собаки его сторонились, смотрели подозрительно, скалились, если Демьян на них смотрел. Собаки чуяли чертову суть, но все равно следили.

– Так мы и живем, – сказала Найдена. – По-княжески.

В клетушках стояли сундуки и лавки, прикрытые шкурами и коврами, на стенах висело оружие и звериные головы. Место было обжито: если не по-княжески, как Найдена шутила, так по-божески. Не бедствовали, вон, сколько добра! Иконы с золотыми накладами, рулоны тканей, чаши медные, серебряные, бронзовые зеркала...

Кася перехватила встревоженный взгляд Тонды.

О том ли он думал, что и она: что попали они в логово разбойников?

Как в рассказах Аники-Вельгемины! Тут тебе и волки, и люди лихие, облюбовавшие старую крепость себе под логово. Разбойников, правда, самих не видать: только Найдена с собаками и дед ее, к которому она вела гостей.

– Вот сюда, – сказала Найдена – и махнула направо.

Рукава-то у нее больно длинные, такие носят, когда никакой работы нет, чтобы руками делать.

И пахло от девицы вроде и маслом цветочным, дорогим, у матушки и сестер Каси такое было – один пузыречек на всех. А пройдет близко-близко – и чуешь за этим запахом что-то гадкое, будто тряпки на земле полежали, подгнили, а их тем маслом залили и надели потом на немытое месяц тело.

Они зашли в большую темную клеть с закопченым потолком. В углу горели лампады, семь огненных лепестков в красном и синем стекле. Со стены строго смотрели лики святых старцев Соломона и Николая, покровителя мудрецов и покровителя нищих, святая Серафима с бельмами на слепых глазах тоже тут была, и блаженная Ксения, к которой шли с покаянием в тяжких грехах. Были и другие, Кася их не знала, не встречала раньше.

Богатые были иконы, камнями драгоценными украшены и золотом. В большом городе в главном храме, белокаменном, добром, таким иконам место, а не в подземных лесных палатах!

Над очагом, выложенным серыми камнями, висели котлы, в которых что-то готовилось. Пахло мясной похлебкой, гороховой кашей и ягодным варевом. Вокруг котлов ходил с поварешкой старик, сухой, сгорбленный, как поломанное дерево, седой, с клочковатой бородой и блестящими залысинами.

Стоило им всем войти, как старик вскинулся, повернул лицо в их сторону.

– Найденка моя идет, – сказал он удивительно ясным, почти молодым голосом. – Гостей ведет. Хороши ли гости? С добром пришли?

Он улыбался: зубы во рту были крепкие, белые...

...жемчуг, а не зубы! страшные зубы!

И глаз один был слепым, белым, зато второй – Касе показалось, что этот живой глаз впился в нее, блеснул остро, обжег.

– Хороши гости, хороши, дедушка, – пропела Найдена и подошла к старику. – Говорят, на волков охотиться хотят, вот и заглянули на огонек.

Она обняла его, поцеловала в лоб, подхватила поварешку.

– Ты отдыхай, дедушка Хорь – проворковала она ласково. – Я покашеварю.

– Рукава не подпали, егоза! – с насмешливой строгостью отозвался Хорь и сел на маленькую скамеечку у стены. Посмотрел на гостей, сощурился: – На волков, значит, охотиться?

– Ага, – ответил Демьян. – Есть у нас девица, которой очень уж хочется себе в свадебные сани волчью шкуру кинуть, чтобы не замерзнуть, пока к жениху своему едет.

Старик покивал, покрутил головой.

– Мы тут обычно на зайцев охотимся и на лис. Иногда на птиц-голубиц, да и заблудших овечек в лесу находим. Но, – Хорь погладил бороду, щурясь на Демьяна, будто бы размышлял: помогать или нет. – Но приехал к моему сынку дружок, братец названный. Он как раз на волка решил пойти.

– Во как! – радостно сказал Демьян.

– Да ты раньше времени-то не радуйся, – оскалился старик и вдруг ловким, не старческим совсем движением схватил черта за ухо и что-то яростно зашептал.

Демьян завизжал по-звериному, перекинулся в мальчишку, закричал:

– Дядька! Дядька! Отпусти, отпусти!

Стал визжащим черным котом, потом – щенком, потом – забил по воздуху черный змеиный хвост, зашипело зло, а потом Демьян исчез – и стало в подземелье на миг темно и тихо, только рубиновые угли подрагивали.

Кася застыла, ни жива, ни мертва. Заозиралась – и увидела в углу, в том, который самый дальний от угла с иконами, черного, страшного – тот забился в земляную нору, дрожал там, доносилось едва слышное звериное повизгивание, будто Демьян плакал.

– Как же ты черта проглядела, Найденушка? – спросил дед Хорь ласково.

Живой его глаз в полутьме светился колдовской зеленью.

– А я не проглядела, дедушка, – ответила Найдена, наливая себе в глиняную миску густой похлебки. – Я сразу поняла, кто передо мной. Колдун, – она посмотрела на Тонду и улыбнулась ему, облизнула полные губы. – Который всех спасти хочет, а ему себя бы спасти надо. Девка-ведьма, – она сощурилась на Касю – глаза поблескивали огнем, будто угли в них отражались. – Которая косу отрезала, сиськи прикрыла и думает, что за парня сойдет. И черт. Обходчивый такой, ишь, угодливый. Хороший черт, ведьма, – обернулась она к Касе. – Почем отдашь?

– Не отдам, – процедила Кася.

Губы едва слушались. И Тонда рядом столбом стоял, только брови хмурил и челюсти сжимал зло.

Чарами их держали, поняла Кася, колдовством сковали, не двинуться, пока Найдена с дедом не разрешат. Вот так помог Богдан, женишок любимый! Из огня – в полымя кинул!

Найдена пожала плечами, отвернулась и достала откуда-то две деревянные ложки. Она протянула их Касе и Тонде:

– Разделите с нами, дороги гости, угощение, – проговорила она, кланяясь. – А как пообедаем – так поговорим.

Она взяла свою миску, глядя Тонде в глаза, села на рассыпанные по полу подушки и принялась есть, медленно, покачивая головой и мурлыкая от удовольствия, будто хотела показать, что бояться нечего, что вкусно.

– Зайцев сынок мой наохотил, – пробормотал дед Хорь. – Из зайца похлебка-то. Вы не бойтесь, от души угощаем.

Застучали ложки. Кася, которая не ела ничего, считай, со вчерашнего дня, с жадностью набросилась на еду. И правда – вкусно! Густо, горячо, пряно! Хлеба бы еще свежего, зелени... Кася довольно прикрыла глаза.

Старик усмехнулся, положил руку себе на грудь, будто проверял, бьется ли сердце, а затем тоже зачерпнул из котелка.

– Вот и хорошо, – сказал он. – Вот теперь верю, что не со злом пришли, а по нужде. Вот теперь помогу вам. И ты, черт, иди сюда!

Демьян в углу заворочался, заскулил. Снова темнота сгустилась.

– Да не бойся ты, больше обижать не буду! – пообещал Хорь. – Только если сам меня обидеть не решишь.

– Я на рожон не полезу, – сказал Демьян и осторожно выполз из угла – в облике хмурого мальчишки. – Но и ты хозяйку не обижай.

Старик глянул на Касю, хмыкнул, но ничего не сказал.

– Так ты с разбойниками живешь? Им помогаешь? – спросил Тонда прямо.

И получил ложкой по лбу.

– Молча ешь, дурачина, – проворчал старый Хорь. – А то залетит муха в рот – и дыру прожрет!

Он засмеялся, а Кася хотела было спросить – какие мухи, зима на дворе! – но промолчала, чтобы тоже по лбу деревянной ложкой не получить.

После еды мысли в голове стали тяжелыми, неповоротливыми. Кася насытилась, пригрелась у очага, осоловела вся. Взяла у Найдены берестяную чашу с ягодным отваром, горячим и сладким, обожгла язык, охнула.

Дедушка Хорь глянул на нее коротко, глаза блеснули.

– Так как же так получилось, что девка косу срезала, парнем оделась и к нам пришла с колдуном и чертом? – спросил он, усаживаясь поудобнее – ждал, что сейчас веселую историю услышит.

Касю как за язык обожженый кто потянул:

– Я Мстишу Волчка убить хочу! – выпалила она и сама испугалась этого.

Закрыла рот руками, вытаращила глаза, посмотрела на Демьяна.

Тот горестно вздохнул и уронил лоб на ладони, спрятал лицо, прошептал что-то про дурных девок, которых пороть и пороть, пока думалка не отрастет, а только потом к людям выпускать.

Найдена заливисто засмеялась, а Тонда нахмурился и открыл рот, но закрыл его и лишь удивленно вращал глазами.

Колдовство – поняла Кася.

И так ей страшно было, а стало еще страшнее.

Дед Хорь усмехнулся:

– Ах, так вот на какого волка вы охотиться пришли! Добро!

Он смотрел лукаво, но не смеялся над ней, не осуждал, будто каждый второй, кого он встречал, хотел убить Мстишу Волчка.

– Так зачем, – спросил Хорь. – За что ты Мстишку убить хочешь?

Кася с шумом выдохнула и медленно вдохнула горчащий дымом, отдающий псиной и людским потом воздух. Рот как огнем горел, язык щекотало желание все рассказать старому Хорю. Вот взять – и выложить все, как было, и про Богдана рассказать, и про бабушку, и про то, как у Смерти в гостях была. И про то, как хотела Мстишу расколдовать, но не смогла. И про то, как он по снегу ее валял, и про то, как звезды в небе смеялись и как хорошо Касе было, когда думала она о Мстишиной смерти.

Но Кася молчала, прижав кончик языка к зубам, так меньше зудело желание рассказывать, чего не следует, и так лучше думалось.

– Личико он ей попортил, – проворковала Найдена. – Мне б кто лицо так – я б тоже захотела убить.

Вошли собаки, заскулили, притулились у колен своей хозяйки. На чужаков они даже не смотрели – только на котел с похлебкой. Найдена кинула им косточки – но не позволила сдвинуться с места, коротким свистом приказала сидеть, где сидели.

Дед Хорь покачал головой:

– Так то ты, разбойная царевна, а тут, глянь, девчонка-то домашняя, даже сквозь чужие тряпки видно, что в любви росла и кроме любви ничего не видела. И вдруг – убить, – он посмотрел на Касю, сощурил колдуний зеленый глаз. – Я тоже его убить хочу, – сказал Хорь. – Я его уже травил, седмицы не прошло с последнего раза, глаз отдал за то проклятье, чтобы прочно легло... Значит, не взяла его моя связочка, не изничтожила.

В его голосе звучало что-то глухое, безнадежное, Хорь осунулся весь, сжался будто бы, посмурнел.

– Так это ты! – вскинулся вдруг Тонда и посмотрел на старика.

– Я, – признался Хорь. – А ты откуда знаешь?

Тонда не сразу сказал, собирался, зубы сжимал.

– Я ему шкуру зашил, – наконец, признался он так же глухо, как Хорь сетовал на невзявшее Волчка проклятие.

– Ты... Что?! – старик, казалось, вот-вот за сердце схватится.

– Шкуру сшил. – Повторил Тонда твердо. – Не добило его твое проклятье, Хорь. Бежал по лесу раненый – и от того злой пуще прежнего.

Хорь покраснел, потом побледнел, потом колдовской его глаз вспыхнул зеленым – и погас, будто не было больше той силы, что этот огонь держала. Он смотрел на Тонду, открыв рот, губы его дрожали:

– Как же... Как же так-то... Что же ты его не добил-то? – спросил он с отчаянием. – Как же ты сплоховал, а?

– Не мог я добить его, – признался Тонда.

Кася помнила, что ей Смерть сказала: не может Тонда живое существо убить. Даже Мстишу Волчка не может.

– Это я попросила, – выпалила она. – Мстиша к нам пришел, раненый, вот я и… Думала, что смогу расколдовать его, спасти княжича от проклятья. Ты прав, дедушка Хорь, я в любви росла и другого не знала. Ни тяжелой работы, ни страшного горя, ни обиды злой. Ни ярости, ни смерти.

Пусть думают, что она дура, чем о слабости колдуна узнают.

– А когда поняла, кто это, уже поздно было.

– Черта бы попросила, – процедил Хорь сквозь зубы. – За тебя бы все сделал!

Кася замотала головой:

– Нет, – сказала она. – О жизни, любви и смерти я его просить не могу. И не буду.

– Вот как... – протянул Хорь и замолчал, сжал губы в тонкую полосу.

Стало тихо, только собаки ворочались и зевали и потрескивали угольки.

– Гляньте, хитрая какая! – наконец, прошипела Найдена. – На елку хочет влезть и зад свой нежный не ободрать! Черта себе завела, колдовать научилась, а как решать что – так сразу ой, не могу я так… Спасу! Расколдую!

– Да ты меня знать не знаешь! – огрызнулась в ответ Кася. – Ни кто я, ни откуда, ни почему я тут оказалась! Я, может, и не просила о черте...

– Так отдай мне! Я-то ему получше применение придумаю!

– А вот не отдам! Он бабушкин!

– Эй, чертушко! Давай ко мне! Со мной-то веселее будет!

– А вот не пойду, – тихонько сказал Демьян.

Он превратился из мальчишки в мужика-возницу и сидел, натянув шапку на голову так, что только нос торчал.

– Больно надо с ведьмами еще связываться, – добавил он и снял шапку, начал ее заминать, складывать. – Отслужу этой – и стану вольным чертом. А ты, Найденка, меня бы не отпустила, все соки выжала бы, выпила. Я вас таких знаю, видывал, моего брата такая же ретивая мучила, пока не померла лютой смертью. Вот уж тогда-то он отыгрался, ох, как отыгрался...

И он посмотрел на побледневшую Найдену так, что даже Касе страшно стало.

– Хватит, – строго сказал Хорь. – Растрещались, сороки.

– Прости, дедушка! – вскочила Найдена и всплеснула руками. – Лучше скажи, чем помочь!

– Гостей устрой, – сказал старик. – Девку и черта ее. С колдуном мы поговорим еще, а эти двое пусть отдыхают. Вернется твой дядька Чугай – тогда и решим, что делать.

Найдена бросила на Касю раздосадованный, но не злобный взгляд. Ноздри ее расширились.

– И не ссорьтесь! – прикрикнул Хорь. – Чтобы ласкова была с девкой, понятно? Богатства свои покажи, спать уложи, если захочет, ты умница, разберешься. Что? – он с хитрым прищуром посмотрел на удивленного Тонду. – Не пленники вы, гости, я же сказал. И мы не разбойники, пусть и стало нам приютом старое их логово. Да ты, думаю, и не в таких местах бывал.

– Приходилось, – согласился колдун. – Только вижу, что не из доброты сердечной ты помочь нам хочешь.

– А я и не из доброты, – усмехнулся Хорь. – И ты не из доброты Мстишу зашивал, колдовство мое изводил. Но хотим мы все одного, значит, договориться надо, как бы вместе это сделать. Не прав я?

– Прав, – согласился Тонда и криво улыбнулся.

– Вот и славно, что понимаешь.

* * *

В Найдениной клетушке было окно, под самым потолком, закрытое шкурой так, чтобы мороз и снег не пробрались. К нему можно было подлезть, подставив сундук, что Кася и сделала. Отодвинула шкуру, высунулась: не окно – лаз в толстой башенной стене, а снаружи – крутой склон, древесные корни. Землей пахнет, прелью, снегом, дымом... И мокрым камнем, и зверем тянет от шкуры.

Внутрь холод этот, затхлость не лезут – маленькая печь, самодельная, из камней и железа, греет клетушку, а дым по трубе вверх уводится. Печь была беленая, с красочными узорами на боках. На тоже ней лежали шкуры: лисьи, барсучьи, волчьи, настоящее богатство!

Вот она – светлица разбойничьей царевны.

Разбойничьей ли? Почему ее так старик назвал, раз сказал потом, что они не разбойники? Кася не решилась спрашивать.

– Что? Сбегать не надумала? – спросила Найдена.

Кася спрыгнула с сундука, отряхнула о порты руки.

– Да куда мне сбегать? – сказала со вздохом. – От себя не сбежишь.

Вон, бежала Кася от мертвеца – чуть когти ведьмы-сороки ее не сцапали, сбежала от ведьмы – и Мстиша Волчок ее чуть не убил. Теперь надоело бегать.

Кася шмыгнула носом, но при Найдене реветь было стыдно, гадостно как-то. Назовет опять домашней девочкой, засмеет, скажет, мол, сопли на кулак наматываешь, дурочка. Потому пришлось осматриваться и разговаривать.

Демьян-пес спрятался в уголке, свернулся крендельком, засиротинился. Другие псы на него поглядывали недоверчиво, за своего не принимали – но и нападать не спешили. Может, не могли взять в толк, кто это: псом бегает, но псом не пахнет?

– Спать хочешь? – спросила Найдена.

Радушную хозяйку она из себя не строила, но и кусаться не кусалась.

– Хочу, – ответила Кася.

– Я тогда тебе покрывалку достану, – Найдена подошла к одному сундуку, самому большому, сдвинула замок. – Ух, тяжелый, зараза!

– Давай, помогу!

Вместе они подняли крышку, выпустили наружу пыль и запах трав, которыми переложили тряпичные богатства от насекомых. Кася чихнула, отмахнулась от пылевого облачка, а потом охнула – внутри-то лежали свертки тканей, разноцветье настоящее, и шерсть там была, и сукно, и даже парча!

– Где ж оно? – ворчала Найдена, роясь в этом всем. – О, нашлось!

Она вытащила плотное одеяло, сшитое из лоскутов, так, чтобы узорами цвета завивались. Одеяло было большое, Касе дважды завернуться – и еще останется. С лицевой стороны по краю еще плотная кружевная лента шла и маленькие бусины-камушки. И бубенцы на углах. И ткань с изнанки подобрана мягкая, теплая.

– Красивое такое... – пробормотала Кася.

– Нравится? – вскинулась Найдена. – Так бери! Дарю!

Она протянула одеяло Касе. Та отшатнулась.

– Нет, я...

– Бери, кому говорю! – Найдена шагнула вперед.

Кася попятилась.

– Да не могу я! – воскликнула она. – Куда мне?! Куда я его потащу?! Я даже не знаю, где завтра ночевать буду!

Если вообще – буду завтра живой.

– Ой, заладила! – Найдена ее как не услышала, зато ножкой топнула, губы скривила. – У меня добра полно, захочу – дядька Чугай еще добудет! Хочешь, серьги золотые подарю? Браслеты? Поясок с пряжечкой литой? – ее взгляд скользнул по Касе, задержался на сапогах, побитых, чужих. И Найдена, кажется, поняла. – Может, сапоги надо тебе? Одежку потеплее? Чего хочешь?

– А чего это ты такая добрая вдруг? – настороженно спросила Кася.

Найдена замялась. Взгляд ее закружил, забегал по комнате, щеки вспыхнули румянцем. Смутилась, значит. Замолчала.

Слышно было, как собаки за дверью поскуливают, просятся к хозяйке.

– Ты прости меня, Кася, за подначивания, – сказала Найдена, глядя куда-то в пол. – У меня подруг не было никогда, а хотелось... Ой, как хотелось!

Кася хотела спросить: как же так – без подруг остаться? Неужели других девушек рядом не было? Но успела только рот раскрыть: Найдена подалась вперед, схватила Касю за запястье, усадила на сундук, на который кинула то самое покрывало, чтобы мягко и тепло было.

– И я вот подумала… Ты ведьма, и я – ведьма, – сказала Найдена. – Ты – девица, и я девица. Давай дружить!

– Ну, давай, – ответила Кася и добавила не без едкости: – Только я девчонка домашняя, а ты – разбойная царевна.

Кася села на сундуке, выпрямив спину и подобравшись.

– Не боишься, что соплями да слезами тебе рукава парчовые испачкаю? Что ныть буду и канючить, когда пряничка печатного на завтрак не найдется? Что к мамке-папке запрошусь завтра утром?

Найдена посмотрела на нее, чуть откинув назад голову:

– Девчонка домашняя, говоришь, – ехидно протянула она. – В любви выросшая, иного не знавшая. У которой колдун в друзьях, черт в прислужниках и которая Мстишу Волчка убить пожелала! Нет, не боюсь! Не запачкаешь, да и канючить не будешь. Те, которые канючат, они досюда не добираются. Своим ходом не добираются, – поправила она себя.

И замолчала.

Демьян в углу встал, завертелся на месте по-собачьи, и лег на другой бок. Желтые его глаза мерцали в полумраке – следил, значит.

– Так что, найти тебе сапожки новые? – предложила снова Найдена. – Или, может, кафтан парчовый хочешь? Как подруге нежной, сердечной – подарю, что попросишь!

– Так, значит, и я тебе что подарить должна, – ответила Кася.

– Можно!

– Только нет у меня ничего, – сказала Кася – без грусти, просто как есть. Еще и улыбнулась – ждала, что Найдена скажет.

– Как – нет? – удивилась та. – Целый черт есть!

– Так Демьян мой друг, – ответила Кася. – А друзей не дарят и не продают. И не отдают никому. Да и дружба, – она спрыгнула с сундука и взяла покрывало в охапку. Ух, тяжелое! – Да и дружба, раз на то пошло, не подарками измеряется.

– А чем? – спросила Найдена.

Кася пожала плечами – как могла, покрывало чуть не выскользнуло из рук, пришлось наклоняться, подхватывать.

– Не знаю, – сказала она, тяжело дыша и пытаясь поправить прядку, слишком длинную, прилипшую ко лбу так, что щекотала глаз. – Может, вообще ничем ее не измерить. Спасибо за покрывало... разбойничья царевна. И за приют. Где лечь-то можно? А то глаза слипаются, сил нет…

* * *

Спала Кася крепко и снилось по началу ей хорошее, теплое. Может, в одеяле красивом было дело, может – устала ее душа так, что хотя бы во сне искала утешения. Были во сне и матушка, и отец, и сестры, и ребенок Маржанкин – весной народившийся, на Пасху. Кася смотрела на него, подержать просила, а Маржанка такая отпрянула, обхватила младенчика покрепче, лицо его от Каси отвернула.

– Ты кто? – спрашивает, а у самой глаза огромные, испуг на их дне плещется.

Тут-то Кася и проснулась. Не сразу – поворочалась, полежала с закрытыми глазами, пригрелась же, не хотелось вылезать.

Рядом кто-то ходил, песенку тихо пел: про широкую степь, у которой ни конца нет, ни края, и холодно в ней, и звезды острые светят, и смерть по степи ходит, волчьими глазами смотрит, железными клыками лязгает, воет жалобно.

– Развела тоски! – проворчало голосом Демьяна. Возницы Демьяна, взрослого. – Других песен нет что ли?

– Отчего нет? – ответила Найдена лукаво. – И веселые знаю. И... такие, что девкам знать не положено.

– Так спой!

– Душа не лежит к ним, – вздохнула Найдена с напускным сожалением. – Грустить хочется, плакать – хоть в песнях. Но не пора ли, – она подошла к тому уголку, в котором Кася спала, – хозяйку твою будить?

– Да она сама уже проснулась, – ответил Демьян.

Кася засмущалась, не нашла спросонья, что такого ответить, только рассеянно улыбнулась.

– Поднимайся давай, – сказал Демьян ласково. – Ждут тебя.

– Кто ждет? – спросила Кася.

– Господь с Богоматерью и святая Серафима! – выдохнул Демьян и добавил ровно и спокойно: – Чугай вернулся. Тонда с ним говорит, велел тебя привести.

Голос у него был почти веселый, не испуганный, но Кася все равно подскочила, заозиралась. Она попыталась отряхнуться, расправить одежду, помятую от дороги, от сна, пригладить пятерней растрепавшиеся волосы. Новый гребешок, подаренный колдуном, она с собой взять забыла.

Найдена заметила эту суету, скривила губы, повела презрительно глазами. Она сбросила с сундука, на котором сидела, овечью шкуру и открыла его.

– Выбирай! – махнула она рукой. – Что понравится – то твое!

Кася не стала воротить нос и скромничать.

Если в первом сундуке лежали ткани, то тут была одежда, разная, побогаче и поскромнее. Кафтаны, платки, юбки, сарафаны, мужские порты, женские платья, рубахи из льна и из шелка, платки, пояса – целый ворох всего. Не все было новым, попадались вещи с потертостями, заплатами, прорехами, даже с пятнами.

Кася вытянула рубаху, которая казалась ей впору, спросила:

– Откуда это?

Найдена ответила:

– Что в наследство досталось, что благодетели подарили. Не бойся, сирот не грабил никто, с мертвецов добро не снимал.

– Да, я слышала, что вы не разбойники, – ответила Кася.

Она приподняла цветастую шерстяную юбку, которая ей приглянулась, синюю, с пущенной по подолу широкой узорчатой полосой. Под юбкой пряталась старая тряпичная куколка, показавшаяся знакомой. Кася взяла ее в руки, чтобы рассмотреть.

– А это мое! Не трогай!

Найдена выхватила куклу, прижала к груди. Глаза ее недобро сверкнули, как будто бы Кася попыталась куклу украсть, а не просто любопытствовала.

– Больно надо! – огрызнулась Кася и тут же пожалела о резкости.

Подумала: а что, если эта кукла – все, что у Найдены на память о ком-то важном осталось?

А та сунула куклу себе за пазуху, посмотрела на Касю внимательно.

– Лучше порты бери. Вон те, красные. Их мой средний братец носил. И кафтан тот – тоже его, тебе впору будет. В платье на волков не охотятся, Кася. Особенно – на этого.

Демьян, который терпеливо ждал, сидя в углу, согласно хмыкнул.

– Давай, Кася, побыстрее наряжайся. Я за порожком подожду, – сказал он и вышел прочь, оставив девушек одних.

Чуть дрожа от холода и волнения, Кася переоделась в чужое. Пришлось подпоясаться ремнем, чтобы портки не слетели, а кафтан из доброго, теплого сукна был широковат в плечах. Найденин брат, когда носил эти вещи, был, может, младше самой Каси. Что с ним стало? Вырос? Погиб?

– Держи! – Найдена кинула ей сапоги, добротные, кожаные, с маленькими ремешками на голенище, чтобы затянуть под себя.

Когда Кася переобувалась, выронила ножик, замотанный в тряпицу. Она успела его поднять, но это не укрылось от Найдены.

– Что там у тебя?

– Нож.

– А зачем?

– А зачем нож нужен? Чтобы резать!

Кася заткнула нож за пояс.

– Я на волка с ним пойду, – сказала она.

Найдена расхохоталась. Замолчала она резко, посмотрела на Касю, наклонив голову к плечу.

– Правда, что ли?

– Ну, правда, – ответила Кася.

Свой платок она накинула на плечи, завязала узлом концы, чтобы не слетел.

Найдена подошла ближе, надела ей на голову шапку – темно-синюю, теплую, заломила лихо, положила руки Касе на плечи.

– Вот теперь – хорошо! На разбойницу стала похожа, – ухмыльнулась она довольно. – А про Волчка я тебе вот что скажу, – Найдена наклонилась к Касиному уху и прошептала. – Я слышала, что убить его может девка, которую он всего лишил. Что одна девка его создала ненавистью – другая убьет.

Она провела пальцами по Касиной раненой щеке, прошептала что-то – щеку обожгло, как лед приложили, и ноющая, саднящая боль, которая беспокоила Касю весь день, исчезла.

Найдена улыбнулась.

– Иди, – сказала она. – Не бойся дядьку, он добрый. Не обидит. А если кто другой обидит, так я разберусь.

* * *

Демьян похлопал Касю по плечу. Сказал:

– Вот теперь видно, что ведьма. Сама в красном, глаза злостью горят!

Прозвучало это самодовольно, будто бы это Демьян ее приодел и разозлил.

Кася сдвинула брови, стиснула зубы, кивнула, мол, пойдем. И они пошли.

Снаружи уже ночь была, в подземелье серый сумрак сменился непроглядной тьмой. Огонька, который Демьян с собой в фонаре взял, хватало, чтобы на три шага вперед видеть. Зато слышала Кася многое: шорохи, шаги, голоса чьи-то.

Вдалеке раздался смех. Ему неистово, с подвыванием ответила собака.

– Отстань от псины, Зван! – подземелье проглотило гневный оклик.

Зван ответил что-то, Кася не разобрала, что-то про "играюсь", "сама же лезет".

Кася пыталась посмотреть на обжитое подземелье новым, ведьминским взглядом, прощупать его ведьминским чутьем, но не получалось. Лес за башней отзывался, сама башня – нет. Она молчала, она стояла, застыв, как будто бы чья-то воля приказала ей оцепенеть или затаиться.

Демьян остановился у поворота.

– Ты, правда, не бойся, Кася, – сказал он тихо. – Я за тобой встану, ежели что, черный и страшный.

– Тебя, страшного, Хорь за ухо оттаскал, – напомнила Кася. – Забыл что ли?

– Так то я от неожиданности слабину дал, – пробурчал Демьян. – А теперь присмотрелся, собрался, сам кому хочешь ухо откушу. И ты, – он ткнул пальцем ей в грудь, царапнул сквозь одежду коготь. – Ты – ведьма. Брови сдвинула, губы скривила, зубы им показала – пусть тебя боятся.

Кася фыркнула в ответ, забрала у него фонарь и завернула за угол.

Ей было страшно, очень страшно. А когда ей страшно не было? С бабушкиной смерти – так все время в страхе жила, пора бы уже страху этому исчезнуть, истереться, потерять в цене и весе. Протух он, страх этот, испортился.

Проход в клеть Хоря завесили тяжелыми шкурами, которые едва пропускали звуки и запахи. Кася отодвинула их, вошла.

Жарко и весело горел очаг, пахло наваристой мясной похлебкой, подогретым вином и – крепко очень – куревом и мужским потом. На скамье у огня сидел человек, одетый в пестрое, с золотым кольцом в ухе. Он был невысок, широк в плечах и напоминал чем-то добродушного до времени медведя, вдруг прикинувшегося человеком. Он увидел Касю, сощурился, блеснули отблески огня в темных глазах.

– А вот и госпожа ведьма пожаловала к ужину, – сказал он громко и махнул рукой: – Проходи, красавица!

Кася осмотрелась, прежде, чем пройти к огню. Людей вокруг было немного: Хорь, сам Чугай, Тонда, который поймал ее взгляд и кивнул, незнакомый Касе седой, но не старый мужчина, очень худой, с тонким носом, изогнутым, как птичий клюв. А еще – Щука, который сидел от Чугая по правую руку, и степняк, в котором Кася не сразу, но узнала Лису.

Волосы его отросли почти до плеч, но в косы Лиса их пока не заплетал.

Сердце в груди заколотилось бешено, в ушах зашумело.

Кася облизала пересохшие губы.

Чугай смотрел на нее, щурясь и раскуривая длинную тонкую трубку.

– Я, госпожа Катаржина, человек деловой, – сказал он. – Вокруг да около ходить не приучен. У тебя, я знаю, черт есть.

– Есть, – ответила Кася.

Она стояла напротив Чугая, переминаясь с ноги на ногу, и не решалась сесть на указанное место – рядом с Хорем и Тондой, слева от главаря.

– Почему отдашь?

– Не отдам.

– А если я очень попрошу? – вкрадчиво спросил Чугай. – Племяшенька моя, Найденушка, очень черта хочет завести. А ты, как я слышал, очень хочешь Волчка найти и убить. Может, сговоримся, а, госпожа Катаржина? Ты нам – черта, а мы тебя на волков охотиться возьмем.

Кася сглотнула.

Седой смотрел на нее из-под полуопущенных век, лениво, как дремлющий пес смотрит на гуляющих по двору котят. Лиса – с хитрой выжидающей ухмылкой, Щука – безразлично. Они то ли не узнали ее, то ли делали вид, что не узнали.

Живой глаз Хоря посверкивал зеленью.

– Я его отпустить обещала, – сказала Кася. – Как отпущу, он волен на службу наняться, к кому захочет.

– Вон оно как, – покачал головой Чугай. – И о смерти, я слышал, не просишь? Совестливая ведьма, ишь! В тебя такая, колдун?

– Не я воспитывал, – ответил Тонда и вдруг улыбнулся. – Но кого другого в ученичество не взял бы.

Кася почувствовала, как в груди теплее стало.

Чугай затянулся трубкой и закашлялся. Хорь подал ему питье, зачерпнув из котла.

– Я тоже совестливый был, – сказал Чугай, прочистив горло. – Пока беда за тощий зад не схватила. Хорошо быть добреньким, когда ничто жопу оттяпать не норовит, – он усмехнулся. – У Мстишки, вон, совести нет, давно Волчок ее сожрал, переварил и… кх-кххррр…

Он снова закашлялся, сплюнул на пол и зло отбросил трубку.

– Дрянь какую-то мне подсунул этот твой степняк, Щука, – проворчал Чугай. – Сам пусть ее жжет!

Лиса улыбнулся во весь рот, мазнул взглядом по Касе, подмигнул – узнал! узнал!

– Черта не продам, – сказала Кася, глядя на Чугая. – И приказывать ему убивать не буду. Но на волка охотиться очень хочу!

Щука с Чугаем переглянулись.

– Говори ты! – велел Чугай.

– Да что говорить-то, – Щука вздохнул. – Девка дура, видать. Мы, – он поднял на Касю взгляд, усталый настолько, что казался мертвым, – Мы все, и мои люди, и люди моего брата Волчка с осени гоняем по лесам. Людей его кого повывели, на площадях повесили, кого в суды передали, на том спасибо. А самого Мстишу ни железо не берет, ни колдовство.

– Или мешает кто, – пробормотал Хорь.

Тут уже закашлялся Тонда.