Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 34 страниц)

Глава вторая: Мертвец

I

– Я ведро утопила, – сказала Кася.

– Ну утопила и утопила, – пожал плечами Тонда. – Не о том думаешь, Катаржина.

Сегодня он не с носками сидел, а вырезал из деревяшек зверят: на столе сидели зайцы, белочка и спал маленький медведик. В руках у Тонды рождался волчок.

Кася хлюпнула носом. Плакать она уже перестала, но ее все еще колотило, а из носа лилось. Демьян сидел рядом и зыркал исподлобья на колдуна. Он выглядел как мальчишка, босой, в простой рубахе с косым воротом и чумазым носом.

– Достану твое ведро завтра, госпожа, – сказал черт тихо. – Не переживай.

Тонда цокнул языком, покачал головой, посмотрел на волчка, сощурив глаз, получается ли, что хотел.

Домовой прятался. Демьяна он возненавидел страшно, шипел, когда тот в дом зашел, успокоиться не мог. Теперь ворчал из-за печки, но не как на Касю, а по-злобному.

Тонда тоже хмурился.

Черта он впустил в дом с явной неохотой, и Кася из-за этого тоже переживала.

– Ну что, колдун, посмотрел на мертвеца-то? – спросил Демьян и вытер нос ладонью.

– Посмотрел, – ответил Тонда, не отрываясь от волчка.

Резец его легко скользил по дереву, вырисовывая на шкуре неровности-ворсинки.

– И что скажешь?

Тонда снова покачал головой и плотно сомкнул губы. Он не хотел отвечать, Кася и видела это, и чуяла. Тонда был то ли зол, то ли просто закрылся вдруг: может, потому что она привела в его дом черта, может – потому что у него там, в деревнях, что-то не заладилось.

– Поставь воду греться, Катаржина, – сказал колдун, не поднимая на нее взгляд. – Травы завари. И кашу из печи достань.

Голос его звучал резче, чем раньше. Кася смутилась еще больше, покраснела вся, но просьбу выполнила.

– Чего ты две ложки достала, а я что, не буду? – возмутился Демьян, когда она поставила горшок с кашей на стол и положила рядом две деревянные ложки. Наверное, их тоже Тонда вырезал. – На меня тоже давай!

– Я думала, ты человеческую еду не ешь, – прошептала Кася.

– Пффф! Как же!

– Тихо вам! – рявкнул на них Тонда.

Он отложил в сторону и нож, и почти законченного волчка – встопорщенного, оскаленного, злого.

– Разгалделись хуже сорок! Покоя от вас нет!

Колдун злобно схватил ложку и запустил ее в горшок с кашей. Кася смущенно потянулась к еде. Эта вспышка гнева от прежде спокойного Тонды была чем-то неправильным.

– Да ладно тебе, колдун, – тихо сказал Демьян. – Я ж ее отвлечь пытаюсь. Вон, напугалась как. А тут еще ты ворчишь, как дед старый.

Тонда промолчал, только посмотрел на него так, что если бы мог взглядом испепелить – от Демьяна бы ничего не осталось.

Ели молча. Каша, которую готовил Тонда, была вкусной, щедро сдобренной жиром, и хлеб он принес свежий, но у Каси кусок в горле застревал.

Все думала она о том, что сама к мертвецу подошла и коснулась его. О коже холодной, о страшных ранах, о том, что Богдан говорил ей.

– Я у твоих все уладил, – сказал Демьян, когда Тонда разрешил ему зайти в избу. – Сначала тобой притворился, а потом твоя матушка к сестрице твоей старшей поехала, думает, что ты дома осталась. А батюшка думает – ты с ней поехала. Искать не будут, не бойся.

Кася слушала, а сама ревела. Странно так: слезы льются, остановиться не могут, а голова пустая, холодная такая, все видишь, все замечаешь, все слова отчетливо слышишь – и понимаешь их, а успокоиться не можешь. И сказать тоже ничего не можешь, только киваешь в ответ, мол, тут я, туточки, говори.

– Так что, Кася, не бойся. Демьянка-черт все уладил, как обещал.

– С-с-пасибо, – сказала Кася, а Тонда посмотрел на нее, как на блаженную, и скривился весь.

Потом они вообще не говорили ни о чем. Колдун повесил шкуры свои на крючки, вбитые в стену, разобрал мешок, который снова был набит едой: сливки, хлеб, кусок сала, который он велел Касе порезать и закинуть в горшок, к каше. И пока она управлялась с печью, Тонда молча сел своих звериков вырезать.

Ловко у него получалось, красиво.

Стружку он стряхнул в ладонь и кинул в печь.

– Хороша каша, – сказал Демьян, довольно поглаживая живот. – И впору чаша. Спасибо, хозяин.

Тонда покосился на него все с тем же недоверчивым прищуром.

– В бане ночевать будешь, – сказал он. – В доме тебя не оставлю.

– В бане так в бане, – ответил черт. – Я черт простой, как скажут – так и сделаю.

Он подмигнул Касе и уставился на окно.

Ставни были закрыты. Может, черт сквозь них видел что-то – или чуял, от того сидел, навострившись, как любопытный пес.

Кася вспомнила, как он был псом, как лаял на Богдана и как страшно рычал, и ее передернуло.

– Ладно, Катаржина. Я обещал тебе, что поговорим, – сказал Тонда, наконец. – Готова? Или повременим?

– Готова, – прошептала Кася.

Она хотела сказать это громче, увереннее, но голос не слушался ее: получилось робко, как у глупенькой скромницы, прячущей глаза, чтобы кто не подумал о ней плохо.

– Готова, – сказала она еще раз и закашлялась.

– Вот, голосок-то прорезался! – хихикнул Демьян.

– А ты бы помолчал, – строго сказал Тонда.

И Демьян поднял перед собой руки, мол, понял, понял, молчу. Лицо он при этом скривил недовольно и снова Касе подмигнул.

– Умер твой Богдан плохой смертью, – сказал Тонда. – А те, кто плохой смертью умирают, если не похоронить по-правильному, превращаются знаешь, в кого?

Кася знала – от бабушки слышала, что если не прожит путь земной, если умер кто до сроку – убил быт, сам с собой что сотворил или колдовством промышлял – то будет по миру мертвым ходить, пока срок его не выйдет.

– Знаю, – сказала Кася. – В заложного мертвеца.

И подумала: Богуслава, наверное, куда больше знала, чем рассказывала, и все эти баечки ее, все сказочки – они были не просто игрой, щекотным страхом для любимой внучки, которая просила на ночь рассказать что. И была бы Кася умнее, может, запомнила бы больше.

Тонда кивнул:

– Правильно, в заложного. А если дури много или в колдовстве замешан был, то и в упыря, как твой Богдан.

– Это почему же, – спросила Кася. – Он упырем стал?

– Черт его знает, Кася, не могу сказать, – ответил Тонда.

– А черт и не знает, – хохотнув, сказал Демьян, и колдун посмотрел на него зло.

– Может, проклял кто, может, колдовством твой Богдан баловался, – сказал Тонда. – Может, связался с кем-то сильным и злым и тот его упырем сделал. Мы того пока не можем сказать, сейчас другое важно, – он вздохнул, набрал воздуха, как перед прыжком, и снова объяснять начал: – Мертвецу ходячему все равно, кого поймал – того и сожрал, если только не тревожили его в посмертии или если не держит кто-то. А Богдан, видишь, – Тонда голову наклонил, на Касю посмотрел пристально: – Нашел тебя и в родительском доме, и сюда пришел. Значит, Кася, ты для него – особенная.

Кася вздрогнула.

– А на кой ляд ему она нужна? – спросил Демьян. – Мало ли девок на свете?

Тонда ему не ответил, все на Касю смотрел. С грустью будто бы, будто бы жалел, но сделать ничего не мог.

– Может, хочет утащить, выпить и упырицей своей сделать. Вдруг, одиноко ему ходить и пить кровь людскую, – сказал он. – Может, кажется ему, что она его от проклятия спасет и к жизни вернет. Одно ясно: держишь ты его, Кася, и держишь крепче матери, раз не к ней, а к тебе идет. Что, говоришь, не обещала ему ничего?

– Н-нет, – ответила Кася.

– Может, с подружками гаданиями баловалась или ворожбой? – Тонда наклонил голову набок, глядя на Касю, прищурился. – Если ты ведьма, баловство могло настоящей привязкой обернуться.

– Нет, – сказала Кася тверже. – Только гадала год назад. Сапожок кидала и в него попала.

– Суженого, значит, пришибла, – рассмеялся черт.

Тонда тоже дернул уголком губ, но сдержал смех.

– Может, может, и оно, – он почесал бороду – и под подбородком, там, где была отметина. – А не загадывала что на него?

– Нет, – снова ответила Кася. Она перебирала в памяти все, что было с Богданом связано. – По осени свечи ставила святому Христофору, чтобы сберег.

– Христофору, значит, – вздохнул Тонда.

– Так, может, он сам решил, что она ему в невесты обещалась? – спросил Демьян. – Раз свечки ставила.

– Может, может, – снова пробормотал Тонда. – Все быть может. Колдовство – наука точная, но не всегда.

Он, казалось, задумался глубоко и не знал, что делать. Смотрел на Касю, на печь, на поделки свои, кривил губы, постукивал пальцами по столу.

– Ага, чтобы точно узнать, это самого Богдана спрашивать надо, – хохотнул черт.

– Ну так поди и спроси, – сказал колдун.

– А чего я-то сразу? – чуть не вскочил черт.

– Может, Ждана его ко мне привязала? – спросила Кася.

– Нет, – сказал вдруг Демьян, забыв про начавшуюся перепалку.

– А ты откуда знаешь? – покосился на него Тонда.

Демьян расплылся в улыбке – на мальчишеском лице она смотрелась чужеродно, страшно.

– А я спроси-ил, – сказал он. – Ух, как спросил.

Глаза его блеснули огнем.

– Я и за Богуславу Кирилловну спросил. Так спросил, что Жданка-ведьма долго теперь сорочий клюв из дома не высунет! И прислужничка ее подрал, как следует, паскудника такого! Будет знать, как моим людям вредить!

Кася снова вздрогнула, почему-то подумав о том, как именно он мог спрашивать. Было ей жалко Ждану – и все равно, зашевелилось будто бы в душе что-то темное, злое, гадкое. Что-то, что думало, мол, так ей и надо, сорочьей ведьме, пусть бы все ее зубы жемчужные черт повыбивал!

От этих мыслей стало и страшно, и мерзко от самой себя. Начнешь так думать – и ничем не лучше Жданы сделаешься!

– Да и незачем ей, – добавил черт – уже не так злобно. – Жданка у вас в городке сидит и жирует, а Богдан твой помер в чужой земле. Не в ведьме дело, а в тебе, Кася. Может, дарил тебе что?

– Бусину алую, – кивнула Кася.

– Она у тебя с собой? – спросил Тонда. – Долго ее носила?

Кася провела рукой по шее и покачала головой, нет, мол, не с собой. Цепочка с иконкой слетела с нее ночью, когда Демьян перенес их сюда, а бусину Кася… А бусину Кася в шкатулке хранила, боялась потерять. И не надевала почти, так, летом немного.

– Я его вернуться просила, – выдохнула Кася. – Когда прощались. Не знала, что сказать, и сказала, мол, возвращайся. А что еще было делать?! Он так смотрел, будто любит без меры. Обещал, что как вернется – замуж позовет.

Колдун и черт переглянулись.

Демьян хмыкнул ехидно.

Тонда лишь покачал головой.

– Может, Катаржина, в этом и дело, – сказал он. – Ты просила вернуться, он и вернулся. Думает, что ты его любишь и что он тебя любит, вот он за тобой и ходит, от любви мается, с собой зовет…

Кася подумала про мертвого Богдана у озера, про холод, идущий от него, про слова его страшные. Про каплю крови тоже подумала.

– Так разве ж любовь это? – спросила она горько. – Страх это, а не любовь. Боль страшная, голод безмерный, тоска темная.

Тонда посмотрел на нее как-то по-новому, будто бы разглядел в Касе кого-то другого.

– Верно, Катаржина, – кивнул он. – Тоска темная, голод безмерный – это то, что от любви осталось, когда сердце в могиле сгнило, – Тонда усмехнулся, тоже горько. – Злость и боль, тоска и голод – удел мертвеца. И то, что он любил прежде, он хочет забрать с собой в темноту, а тех, кого любил, сожрать. Потому к тебе идет.

Тонда вздохнул и взял в руку деревянного волчка.

– Даже если и осталось в нем прежнее, человеческое, мертвый голод будет расти, – сказал он. – Хорошо, что ты понимаешь: уже не Богдан это. А то, знаешь, бывало, что в мертвеце родных видели, ждали их, тосковали – и мертвецы являлись. Ничем хорошим это не заканчивалось, – он поднял на Касю взгляд, посмотрел пристально. – Злая сила – любовь, хуже иной волшбы.

Кася не знала, что ответить. Демьян тоже притих, даже сжался весь, в сторону колдуна не смотрел – взгляд его бегал по всей избе, с печи – на ставни, со ставень – на потолок, с потолка – на полати.

– Что же мне делать? – спросила Кася. – Бежать и прятаться? Сколько он за мной ходить будет: пока я не умру или пока не истлеет весь?!

Она чувствовала, что вот-вот снова заплачет – от страха, несправедливости и от того, что любовь – она вот в такое превращается, в голод, страх и тоску. Будь дело в бусинке – она б ее выкинула, не задумываясь. Будь между ними с Богданом что-то большее, чем летние встречи, обещание какое или еще что – и Кася бы сказала себе, что сама виновата. Будь в самой Касе любви чуть больше, думай она о Богдане, как о том, кого хотела бы ждать, может, знала бы она сейчас, что чувствовать. Но Кася не знала и потому сидела, замерев, и только слезы по лицу текли.

Жалко ей было саму себя, матушку с батюшкой тоже, а уже потом – Богдана. Но и его тоже жалко было. Никому такого не пожелаешь – упырем стать, маяться после смерти, черным голодом мучаться.

Тонда тоже молчал. Он так и не ответил на ее вопрос, снова задумался, снова сидел и постукивал пальцами о стол. То ли ждал чего-то, то ли не знал, что сказать.

В печи потрескивали дрова, домовой ворчал, но уже тише, будто бы смирился с чертом в гостях. Сам Демьян тоже притих, голову в плечи вжал и был сейчас похож на злого старика, запертого в мальчишеском теле.

– Ходить будет – пока срок его не выйдет по миру ходить, – сказал Тонда, наконец. – Кто знает, сколько ему отмерено еще было: пять лет, десять, все пятьдесят.

Кася представила себя монахиней в монастыре святой Серафимы, старушкой уже, которая по ночам вслушивается в темноту – не ходит ли за монастырской стеной мертвый жених? Не зовет ли?

– Но есть способы заложного если не упокоить, то остановить. Отвадить, – сказал колдун. – Для этого надо лежку найти и тело.

Кася содрогнулась от мысли, что нужно к упырю в пасть лезть, но кивнула, мол, слушает.

– Если похоронили его, будет могила, если не успели – то яма может быть, чужая могила, покинутая изба с глубоким подполом. Что нашел, там и остался. Главное, чтобы днем там темень стояла. Он же только ночью вылезает, днем спит, сил набирается и от солнца прячется.

– И что же, – спросила Кася, вспомнив, что бабушка рассказывала. – Надо будет колом ему грудь проткнуть? Или голову отсечь и в ноги положить?

Тонда рассмеялся, но как-то невесело.

– И так можно, – сказал он. – И сжечь можно. И просто вниз головой зарыть. Или колдовством запереть понадежнее. Молитвой тоже запереть можно, если найти попа, который такое умеет.

– А ты таких знаешь? – спросила Кася.

– Знаю, – кивнул Тонда и посмотрел на черта. – И могу о помощи попросить. Но прежде надо Богданову могилу найти… или не могилу.

– Что ты смотришь на меня? – спросил Демьян. – Люб тебе, что ли?

– А то и смотрю, что смекаю: сможешь ли отследить мертвеца, если снова явится?

Демьян вскинул подбородок:

– Смогу! – фыркнул он. – Чего не смочь-то? Я и так смогу, я ж его за ногу тяпнул, пока псом вокруг бегал.

Глаза Тонды вспыхнули.

– Славно! – улыбнулся он. – Тогда, значит, иди и поищи. Хватит тебе ночи на это?

– Чего это ты мною распоряжаешься, как господин? – возмутился Демьян и стал как будто бы больше.

Начал из мальчишки превращаться в темного, страшного.

Тонда посмотрел на него, усмехнулся.

– Ты здесь не гость, а слуга, – сказал он.

– Так не твой! – огрызнулся черт. – Захочу – избу твою по бревнышку разнесу!

– Тогда не помогу Катаржине, – так же спокойно ответил колдун.

– Хватит! – крикнула на них Кася и выскочила из-за стола. – Хватит, бога ради!

Они посмотрели на нее, Тонда – смущенно, будто забыл, что она вообще здесь, Демьян – недовольно.

– Пожалуйста, Демьянушка, – попросила Кася. – Поищи Богдана…

– Уж богом бы побоялась черта с колдуном заклинать, – сказал Демьян ворчливо, встал и, сгорбившись, пошел прочь. – Доброй ночи, гостеприимный хозяин, – глумливо поклонился черт у дверей. – Доброй ночи, госпожа моя Касенька. Пойду, поищу твоего женишка. Вдруг по другим девкам гулять вздумал?

И исчез в темноте сеней, только пахнуло холодом, пылью и гарью.

– А плата? – спросила Кася, озираясь, будто бы ото сна очнулась.

– Что – плата? – не понял колдун.

– Заплатить я черту должна. И тебе должна, – добавила она. – Не за кашеварство же ты мне помогать будешь.

Тонда моргнул, вздохнул тяжело.

– Плата, – пробормотал он, снова постукивая пальцами по столу. – Плата от помощи зависит.

Кася замялась.

Тонда это заметил.

– Ну? – сказал он. – Чего встопорщилась?

– Казимир просил сказать, – начала Кася и тут же подумала: а вдруг после ее слов Тонда в лице поменяется? Вдруг сразу злым станет? Честно ли это – о долге говорить, когда он так к ней добр? Особенно – о чужом долге?

– Так что дядька Казя сказать просил? – Тонда наклонил голову набок.

– Он сказал, что за помощь мне будет считать твой долг выполненным, – выпалила Кася и посмотрела на колдуна.

Тонда удивленно вскинул брови, почесал бороду, покачал головой.

– Вот оно как сложилось… Хорошо, – он смотрел на Касю прямо и беззлобно. Кивнул: – Добро, Катаржина. Такая плата за помощь сойдет.

Касе было любопытно, что там за долг, но спросить она не осмелилась. Чужое дело, еще и колдовское.

– А теперь спать иди, – велел колдун. – Время позднее уже.

– А ты? – вырвалось у Каси само собой.

Тонда тихо рассмеялся:

– А я еще посижу. Подумаю, может, упускаю чего.

* * *

Сон был теплый, глубокий и добрый. Снился Касе дом: батюшка, матушка и сестры. Было в доме светло и хорошо, все на местах, все по местам, сквозь открытые окна солнце ясное смотрит, колокола поют. Звон такой радостный, и свет весенний, и чисто в доме, и на душе легко.

А потом в дверь постучали – и Кася проснулась.

Вокруг была глухая ночная темнота, когда все спят.

Стук снова раздался, стучали в ставни, а не в дверь. Тонда, спящий внизу на лавке, подскочил, домовой – зашуршал, обернулся котом и пригнулся, будто готовился прыгать, зарычал.

– Кто там? – выдохнула Кася.

– Сейчас узнаем, – сказал колдун.

Она слышала его шаги, слышала, как он взял что-то – не то ухват, не то метлу, как грозно стукнул им об пол.

– Кто? – рявкнул Тонда зло – Кася аж голову в плечи втянула, не ожидала от него такого.

– Демьян это! – крикнули в ответ. – Впусти, колдун!

Тонда пошел открывать. Когда они с чертом вышли из сеней, Кася уже спустилась с полатей, запалила светец и сидела за столом, прикусив губу и наматывая конец ленты на палец. Она поняла, что Демьян принес новости, и ждала этих новостей, страшилась их и желала.

– Ну? – спросил Тонда.

Он стоял, скрестив на груди руки.

– Что, “ну”? – Демьян отряхнулся, как большая собака. – А напоить гостя, накормить? Потом уже разговоры обычно ведут.

– Смелый ты, черт, – усмехнулся Тонда и кивнул Касе. – Угости слугу своего, Катаржина. Щи остались.

Кася торопливо вытащила из теплой печи горшок со щами и поставила посреди стола – от запаха у нее в животе заурчало. Пока суетилась, пока разжигала огонь, чтобы воды еще согреть, слушала, о чем черт будет болтать, но тот ничего дельного не сказал: все жаловался на холода, на мороз, а потом угощение нахваливал.

– Хорошая из тебя хозяйка вырастет, Кася, – сказал он, сверкнув глазами. – И ведьма добрая получится, если захочешь.

Кася потупила взор – не хотелось ей быть ведьмой, но было что-то в словах черта такое, от чего щеки зарделись и внутри разлилось тепло.

– Ты лучше слова в дело употреби, – пробурчал Тонда. – Быстро обернулся. Удалось узнать что?

– Удалось, – сказал Демьян, откидываясь назад. Он наелся, ложку к горшку приставил, крякнул совсем не по-мальчишески, а как старик. – Удало-о-ось. И не удалось.

Тонда вздохнул, показывая нетерпение.

– Да не суетись ты, колдун, – отмахнулся Демьян. – Все расскажу по порядку, только не торопи меня. Вдруг важное упущу?

Тонда снова вздохнул, но ничего говорить не стал. Только рукой махнул, мол, давай, рассказывай уже.

– Обернулся я псом и пошел по следу твоего женишка, Кася, – сказал Демьян. – Искать не пришлось – свежий след, смердит – страх, но ничего не поделаешь, пришлось идти. Сквозь лес прошел, поднырнул под него, поплутал тропами особыми, – он зыркнул на Тонду, ожидая вопроса, но тот лишь кивнул. – Богдан этот уже разобрался, откуда силы брать, так что по пути я другого мертвяка встретил. Ну, совсем мертвого, не как этот ваш. На днях узнаешь, колдун, о похоронах – не удивляйся.

Тонда сжал губы, едва зубами не проскрипел, нахмурился зло.

Кася охнула и закрыла рот ладонью. Она поняла, что мертвый этот, должно быть, жил где-то недалеко, и Тонда мог его знать. И это она, Кася, виновата, что привела за собой беду.

А в Старореченске, дома? Там-то что? Может, и там по ее вине люди гибли?

– Псом я быстро бегаю, – Демьян поковырял в зубах длинным острым когтем. – Но соображаю плохо. Так что когда понял, что до рассвета придется ждать, пока Богданушка успокоится и нагуляется, время уже прошло. Пошел я в другую сторону – не куда он шел, а откуда пришел, и тут-то мне повезло. Нашел, в какой стороне упырево лежбище. Но на этом мое везение закончилось.

Он замолчал, ковыряясь в зубах.

– Так что там? – спросил Тонда.

Кася видела, что колдун сидит встрепанный, сонный, но держится, слушает черта. Темнота все еще сохранялась – значит, ночь стояла глубокая и до рассвета было далеко. Может, ходил мертвый Богдан где-то поблизости, караулил в ночи тех, кому хватило ума выйти одному за околицу.

– А там, – Демьян понизил голос до шепота. – А там, колдун, сидит то, что меня не пустило. Зубами клацнуло, хвостом махнуло – я только уши прижал, на зад присел и заскулил. Куда Богдан ушел, помнишь? – спросил он Касю. – Тогда, летом.

Та помотала головой: не помнила совсем! Вроде Кутжа говорил что-то, объяснял, но у Каси за полгода все из головы выветрилось.

– Знать не знаю, – сказала она. – Он с наемниками ушел, с дядькой Щукой и его парнями. Слышала только, что в приграничье шли, что там разбойники шалят, а куда – не говорили мне.

– Вот дуры вы девки, – сказал Демьян беззлобно, но у Каси снова щеки вспыхнули. – И растят вас дурами. То вам не скажи, это не расскажи, а когда до дела важного доходит – пользы от вас, как от шелкового платочка в мороз, ни срам прикрыть, ни согреться.

– Неправда! – возмутилась Кася и подскочила.

Тонда сделал ей знак, мол, сядь, но Кася не послушалась.

– Неправда! – сказала она твердо.

– Что же ты тогда не знаешь, куда жених твой пошел с разбойниками воевать?

– Так он и не жених мне, – ответила Кася, задрав подбородок. – Я ему ничего не обещала и замуж за него не собиралась идти.

– А он звал? – зачем-то спросил Демьян.

– Звал, – сощурилась Кася. – Сбежать с ним предлагал. Только не стоил он того, чтобы с ним сбегать!

– Это тебе мамка твоя особо умная сказала что-ли? – усмехнулся развязно черт. – Она у тебя шибко правильная, Кася, я таких баб, кислых и холодных, давно не видал.

– Да как ты…

Тонда сидел рядом, скрестив руки и чуть откинувшись назад, и даже не смотрел в их сторону. Кася понимала, что он слушает, и даже догадывалась, что колдун не вмешивается по каким-то своим причинам, но злилась сейчас и на него тоже. Ей мерещилась ехидная улыбка за кудрями, закрывшими лицо.

– А вот и смею, – сказал черт и стукнул кулаком по столу. Негромко получилось – кулачок-то маленький! И сам Демьян из мальчишки ни в кого превращаться не спешил. – К людям надо по-людски относиться, а не как к вещам, а ты с парнем погулять погуляла – и бросила, как только тебе сказали, что он-де тебе не пара. Нехорошо, Кася.

Кася вытерла рукавом слезы.

– Неправда! – всхлипнула она. – Мне сказа… Сказа…

– Так, хватит, – наконец, вмешался Тонда. – Чего ты ее довел?

Он встал и шагнул к ведру с питьевой водой, зачерпнул ее ковшиком.

– А того, – ответил Демьян. – Что я черт злоехидный, дело мое – с пути сбивать и мысли путать, а слезы девичьи – мне что вино сладкое. Ладно, ладно, – он посмотрел, как Кася жадно пьет воду и старается не икать. – Хотел понять, есть ли в сердце любовь или хотя бы жалость. Злость вижу, любовь – нет, а жалость… А жалость есть. Иначе не подошла бы к нему тогда, у мостков. Так что тебе сказали, Кася?

– Что игрок он, – буркнула Кася, не смотря на черта – не хотела его видеть. – Что отца моего обманывал, и свою мать обманывал. Что не любил он меня – из корысти со мной ходил… Ты думаешь, мне больно не было это узнать? – спросила она, все еще не поворачиваясь. – Что сердце мне не разбило то, что друг мой милый – лжец и хуже пьяницы?

– А ты не думаешь, Кася, что тебе самой наврать могли? – спросил Демьян уже мягче. – Или не наврать, но сказать о вещах не так, как они были на самом деле?

Кася снова всхлипнула.

Она тогда не думала об этом, приняла слова Маржаны, как должное, и даже не стала их проверять. Да и Богдан, как дали ему отворот, так и не искал разговора. Она тогда подумала – потому что понял, что раскрыли его. А теперь думала – может, потому что на самом деле любил? Потому что боялся в глазах ее себя уронить? Потому что горд был?

Касе захотелось к матушке: спросить ее, что и как, и послушать, что скажет, как успокоит свою непутевую дочь. Хотелось оказаться в крепких отцовских объятиях, пожаловаться, узнать правду, услышать отцовский ответ – он всегда умел найти правильные, хорошие слова, даже когда был недоволен. Хотелось вернуться в тот день, когда они с Маржаной гуляли, и вместо того, чтобы слепо верить, сбежать в дом Оксаны – и там уже самой спросить, что и как. Но Кася…

– Но Кася, конечно, старших слушать привыкла и верить им беспрекословно, – цокнул языком черт.

Может, прочитал ее мысли, может – угадал их.

– А поступать привыкла – так, как бог на душу положит, – сказал Демьян – и посмотрел на Касю хитрым, злым взглядом.

Кася вспомнила разговор с матушкой, когда сама же и сказала, что не пойдет за Богдана, что знает – он ей не пара, не судьба ее. И как уже после этого разговора позволила себя поцеловать, как подарок приняла, как сердце в груди часто билось, как щеки алели и как было на душе легко от счастья. Только счастье это она сама же в руках не удержала, отпустила легко, когда оно жечься начало.

Прав был Сенечка, ой, как прав! Только о себе Кася и думала!

Даже не навестила Оксану потом! А почему? А потому что матушка сказала, что…

Тонда зевнул, глубоко и громко, даже рот не прикрыл.

– Ты от главного в сторону ушел, черт, – сказал он. – Говоришь, нашел, где мертвец в землю лег?

– Нашел, – сказал Демьян. – Только не подобраться мне к нему было. Там зло сидит большое, больше меня и страшнее. Это я – черт маленький, подай-принеси, через лес перенеси, а там, колдун, лихо настоящее засело и сидит в довольстве. Это земли Мстиши, Волчьего князька, слышал о таком?

Тонда с шумом выдохнул воздух и нахмурился.

– Слышал, как же не слышать, – ответил он спокойно и холодно.

– Сам же, небось, про него подумал первым делом?

– Отрицать не буду.

– И что скажешь теперь? – спросил Демьян.

– А ничего хорошего, – ответил Тонда.

Кася перевела взгляд с черта на колдуна, с колдуна на черта. Дышала она часто, приоткрыв рот, потому что от слез нос забился, а сморкаться в рукав или пальцы Кася постеснялась.

– Мстиша этот – колдун, – сказал Демьян Касе. – Колдун, убийца и оборотень, что первым было – разное говорят. Но не важно это, а важно то, что это к его землям твой Богдан пошел с дядькой Сомом… или как там его, Щука? Видать, как пошел – так и остался на этих землях, а они, Кася, колдовством отравлены, как вода, когда в ней дохлятина лежит, трупным ядом отравляется. Вот Богдан и стал упырем. Так бы и бродил по Мстишиным землям, выл по оврагам и зайцев жрал, но любовь твоя помогает оттуда выйти, – ехидно добавил черт. – Великая сила эта любовь.

Кася пропустила ехидство мимо ушей, пусть и кольнуло оно больно.

– Это Мстиша их так… отравил? – спросила она.

Она чувствовала себя невежей, но откуда ей было знать что-то о колдовстве? Вот и спрашивала, что понять не понимала. Лучше же спросить, чем опять прослыть дурой-девкой?

– А кто ж еще, – ответил черт. – Мстиша и так поганцем слыл, а как волчком стал – открыл для большого зла дверцу в мир человеческий. А большое зло – это не маленький черт и не городская ведьма. Оно и людей, и землю травить начинает, умы баламутит, с верного пути сбивает. Потому и смута такая была. Потому и ходил дядька Окунь со своими мальками разбойников укрощать. Разбойников они, может, укротили, а на лихо большое силенок не хватило. Мстиша-то жив все еще.

Он замолчал и снова взялся за ложку, поскреб в горшке, добыл куриное крылышко и смолотил его целиком, с костями и кожей.

Тонда сидел и хмурился.

– Што, колжун? – спросил его Демьян, не переставая хрустеть. – Ешть што шкажать?

– Есть, – ответил Тонда. – Но помолчу пока.

– И мне ешть, но я молчать не буду, – Демьян дожевал, вытер рот тыльной стороной ладони, уперся руками в колени и совсем не по-детски посмотрел на Касю. – Я, хозяйка, задачку твою не выполнил, значит, и платы с тебя не возьму.

Кася почувствовала, как у нее сердце в груди ухнуло от счастья, как дыхание перехватило.

– Но я тебе другое скажу, что колдун этот забыл рассказать, – начал Демьян. – Во-первых, Кася, даже если найдешь ты Богданово тело и запрешь, чтобы не ходил по ночам, если даже хорошо запрешь, что он никогда не вырвется, он все равно до своего срока беспокойником будет. Верно я говорю, Тонда-чародей? – посмотрел он на колдуна.

Тот лишь кивнул и руки на груди сложил.

– Это как это? – не поняла Кася.

– А так это, – передразнил черт. – Будет лежать в земле и маяться, пока срок его не придет. Во сне может являться еще.

– Не будет он во сне являться, – сказал Тонда. – Это ты уже загнул.

– А ты рассказать забыл. Подумал, небось, что Кася, пусть и дурища балованая, девица добрая, она и мертвеца пожалеет, и не стал говорить. А я, колдун, правду люблю, пусть и черт. Я лучше скажу – больно будет, но зато честно. Так что, Касенька, – Демьян посмотрел на нее, не улыбаясь, но будто ласково. – Сама ты от мертвеца избавишься, а вот его самого от голода и тьмы не спасешь.

– А что надо, чтобы спасти? – спросила Кася.

Она представила себе, как лежит Богдан во тьме, лицом вниз, и землю грызет. Не страшно стало – жутко, противно так, и от мысли, и от себя.

– А вот я к тому веду, – подхватил черт. – Чтобы мертвого от несмерти освободить или судьбу переплести, срок отмеренный сократить или продлить, это надо идти к той, что над всем этим власть имеет. Это к Смертушке на поклон идти надо. У нее попросишь для Богдана покоя, а там уж как она скажет… как решит…

– К смерти? – непонимающе переспросила Кася.

– К ней, к ней, – кивнул черт. – Что, не веришь?

Кася помотала головой, крепко сжала губы.

– А вот всякое в мире есть, и бог есть, и черти, и святая Серафима была, это я тебе говорю, Кася. Я и Ольгу-заступницу знавал, она меня как-то в пекло отправила за баловство. И Смерть есть, которая каждому срок отмеряет и нити судеб на полотне в один узор складывает.

Он замолчал, дав Касе время, чтобы подумать, но почти тут же продолжил, обращаясь будто бы ни к кому: