Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 34 страниц)

– Я еще подумал, что в Мстишкины земли если идти, то надо, чтобы помогал кто-то. Кто-то большой, над колдунами и упырями стоящий. А то страшно, – Демьян хитро улыбнулся. – Вдруг Волчок зубами щелкнет – и нету ни колдуна, ни девки дурной. Один черт останется, плакать будет.

Кася пропустила дурную девку мимо ушей, спросила прямо:

– Как к Смерти попасть?

– Помереть придется немного, – сразу же ответил Демьян и снова полез в горшок – придвинул его к себе и заглянул внутрь, засунул руку, пытаясь достать что-то, что лежало там на дне. – Так, на полпальчика, одной ногой. Вон, колдун тебе об этом лучше расскажет, чем я. Я-то черт, создание в некотором роде бессмертное. Не мне тебя таким премудростям учить.

И он посмотрел на Тонду.

Кася тоже посмотрела.

Колдун сидел, сгорбившись и скрестив руки на груди, похож он был на больную курицу, нахохлившуюся в углу птичника.

– Казимир Кирьяновский мне кое-что сказал, да и сам я искать умею, – начал Демьян, хитро улыбаясь. – Сразу, как про Мстишу выяснил, думать начал. Я черт смекалистый. Знаю теперь, есть у тебя договорок один, но не с нашей братией нечистой, а с кем-то посильнее да постарше. С кем-то, кто в этом деле помочь способен. Если, конечно, правильно попросить…

– Есть, – ответил колдун неохотно.

Плечи он расправил, но рук не разомкнул. Ноги расставил пошире, оперся на них, будто боялся, что черт на него дунет – и собьет на пол.

– И с кем же? – спросила Кася тихо, потому что голос ее срывался.

Демьян хохотнул над ее непонятливостью.

– Со Смертью и есть, – сухо, сквозь зубы ответил Тонда, а потом встал и вышел из избы в раннее зимнее утро, черное, как вода в полынье.

II

За Тондой приехали, едва рассвело. Кася услышала лошадиное ржание, звон бубенцов, поскрипывание полозьев. Она так и не заснула больше – поворочалась на печи, поплакала и встала по-хозяйски хлопотать. Демьян ушел в баню, как ему велел колдун, и домовой вылез из-за печи, обернулся котом, под ногами вился.

Тонда принес воды, наколол дров и снова уселся с вязанием. Ждал, пока будет готова каша. Он помалкивал, не лез к Касе и она к нему тоже не лезла – побаивалась.

Ночной разговор не то, чтобы рассорил их, но Кася поняла: бед она принесла больше, чем думалось, и колдуну это не нравится. Ей и самой не нравилось. Будь ее воля – она бы осталась дома, в Старореченске, а не сидела бы сейчас за столом в избе, потерянной в чужих лесах.

– Пойду гляну, кого там принесло, – сказал Тонда.

Он накинул лисью шубу, висевшую у двери, и вышел. Кася помедлила, но выскочила за ним – хоть подслушать, кого там принесло.

В сенях было зябко, а с улицы так вообще тянуло влажным речным холодом, неприятным и липким. Кася прислушалась: голоса Тонды и того, кто приехал, едва долетали до ее ушей. Она различала слова, вылавливала их сквозь лошадиное ржание, топот и собственное дыхание, ставшее отчего-то слишком громким.

– Так это… – сказал приезжий. – За тобой велели ехать, знахарь.

Тонда проворчал что-то.

Ему ответили, но эти слова проглотил всхрап лошади.

– Да тихо ты! Дурная кобыла!

Шлепок. Ругань. Звон бубенцов.

– Так что, знахарь? Поедешь? Или что мне своим сказать?

Кася не услышала, что Тонда ответил. Она вернулась в дом, уложила косу вокруг головы, подвязала платком – а сверху надела старую колдунову шапку, которая тут же на гвозде висела. И когда он вернулся, взлохмаченный и сонный, заявила:

– Я с тобой поеду!

– Вот те на! – ошарашенно развел руками Тонда.

Кася шмыгнула носом.

– Скажусь твоим учеником!

Тонда окинул ее испытывающим взглядом, обошел сбоку, голову склонив, покачал головой. Кася думала – все, откажет. Она готова была в ноги упасть, умолять, голосить – не потому что хотела отсюда выбраться, а потому что поняла, с чего вдруг у Тонды с утра гости.

Потому что Богдан-мертвец добрался до кого-то здесь, в деревнях. А кто его привел? Она, Кася. Значит, нельзя в стороне оставаться, сама же себе не простит.

Колдун же молча открыл сундук, тот, в котором хранил одежду и который Кася недавно перетряхивала. Покопался в нем, бормоча себе под нос “это не то, и это”, и вынырнул, держа в руках безрукавочку из лоскутов и еще одну, совсем новую шапку, валяную, красную, с узорной лентой по краю.

– На вот, – протянул он Касе свои находки. – Приоденься… ученик.

Кася чуть не расплакалась от радости.

В этой одежке она и правда за мальчика-подмастерье легко сошла, возница их, невысокий мужичок, еще не седой, но жизнь поживший, с окладистой бородой и усталыми темными глазами, ничего не заподозрил. Только удивился – откуда, мол?

– Откуда надо, – беззлобно ответил Тонда и они вместе с Касей залезли в сани.

Теплый запах лошадей, сена и капусты, которой тянуло от возницы, успокаивал. Касю будто бы завернули в одеяло, пропитанное домашними запахами, знакомыми, уютными, обычными и от этого на душе стало спокойно и хорошо. Неправильный, чужой мир отступил, отпустил ее из своих острых когтей, и пока они ехали – ох, как было хорошо! Сначала сквозь лес, совсем не такой страшный, как ночью, потом – по полям и перелескам, вдоль реки и через нее, по блестящей зимней дороге, по льду и снегам – звенели бубенцы, морозец ласково щипал за щеки и скрипели полозья, стучали лошадиные копыта. Кася смотрела по сторонам и невольно радовалась ясной синеве неба, снежным искрам, быстрому бегу.

Возница, которого звали Вейко, прямо ни о чем не спрашивал, но болтал много и за этой болтовней будто бы пытался выведать, что же это за ученик у Тонды и откуда он. Говор у него был непривычный, но Кася быстро приноровилась его понимать.

– Тут деревенек-то немного, вдоль реки разбросаны. Мы в Листвянках живем, к востоку ближе – Темная гать, а еще есть Порожек, Козлики и Бортников дол. Тонда наш вон, за день все обойти может. Рядышком стоим, соседствуем.

Кася кивнула, хотя Вейко и не мог этого видеть.

– Был еще Мельничий ручей… – Вейко замялся, поцокал языком. – Но то дела минувшие. Ты лучше скажи, Кутжа, – чужое имя, которым назвалась Кася, прозвучало дико. – Сам-то откуда?

– Из… – начала было она, но поперхнулась.

– Из Черноводья, – ответил за нее Тонда. – Как я сам.

Этого хватило, чтобы Вейко на время замолчал.

– Как жена твоя, Вейко? – спросил Тонда, когда молчание сделалось тяжелым и вязким.

– Потихоньку, господин знахарь, – ответил возница. – Твоими стараниями – поправляется. И ребятеночек не хворает. Глянешь?

– Как пойдет, – Тонда хмурился, оглядываясь по сторонам. – Для начала посмотрим, что с вашей мерзлячкой сделать можно. И можно ли после этого к детям лезть.

Вейко не отозвался. Он пробурчал что-то себе под нос, выругался на лошадей и хлестнул хлыстом по воздуху. Кася подумала, что две лошади в санях – это много для простого знахаря, значит – дело и правда важное.

– Дурные девки, – сказал Вейко сердито и так, чтобы они слышали. – Знают, что время недоброе, а лезут со своими гаданиями… Вот и примерещилось, видать, в ночи что, вот и помешалась. Я своей старшей всыпал по первое число, как узнал, что она тоже ходила, – добавил он – не самодовольно, скорее уж с беспокойством. – Сидит теперь за пряжей дома, злится, но хоть не страшно за нее. Ох, грехи наши… – вздохнул он и присвистнул, прикрикнул на лошадей.

Касе хотелось расспросить подробнее, но она боялась выдать себя или полезть, куда не надо. Поэтому Кася молча слушала.

Тонда покачал головой.

– Будто сам по молодости не искал приключений на зад, – пробормотал он.

– Что? – переспросил Вейко.

– Говорю, по темноте будем возвращаться назад! – ответил Тонда как ни в чем ни бывало.

– Так у нас заночевать можете! Найдем местечко!

– Посмотрим, – ответил колдун и дальше они ехали молча, только Вейко завел какую-то песню, невеселую, тоскливую.

Кася смотрела по сторонам, на чужой лес, на незнакомый мир, и казалось ей, что мир этот присматривается к ней, тянется из-за еловых зарослей, хочет познакомиться. Это было незлое любопытство, но оно пугало, и Кася не выдержала – и отвернулась, замоталась в воротник, прятала в нем нос и, пригревшись, дремала, пока впереди не показались ограды и крыши деревни.

Дома здесь были большие, на всю семью. Резные столбы у крылец, резные наличники, коньки, украшения на крышах – все крашено белым, похоже на кружева. Где птицы дивные на стенах нарисованы, где – звери, цветы и ягоды. Богатая, красивая деревня, ухоженная: снег расчищен, прибрано все.

Сани остановились у одного из домов на окраине, маленького, будто вросшего в снег по самые окна. Из трубы поднимался дым. Хлипкий заборчик из серых досочек отгораживал двор, на столбиках, торчащих из снега, висели битые горшки и даже козий череп.

– К колдунье отвезли? – спросил Тонда.

– А куда еще? – сказал Вейко и слез с козел, пошел к крыльцу. – Сейчас, проверю, не померла ли.

Кася с Тондой вылезли из саней. Ноги затекли в поездке и Кася немного походила туда-сюда, осматриваясь.

Деревня стояла на холме. Отсюда было видно спуск с него, а за ним – широкий разлив реки, покрытой льдом, бело-голубой простор, заснеженный лес и где-то там, чуть дальше, еще одну деревню на другом холме, побольше этой, и церковь, у которой раскинулось деревенское кладбище.

Лаяли собаки, ржали кони, из дворов доносились людские голоса, квохтанье кур, чья-то ругань, звон ведер и цепи, поскрипывание колодезного ворота.

– Заходи, знахарь, – велел Вейко, высунувшись на крыльцо – уже без шапки.

На его голове блестела круглая лысина, вокруг которой, как трава вокруг озера, росли темные короткие волосы, влажные от пота.

Тонда кивнул и вошел в дом первым, Кася – Кутжа – за ним, стряхнув с валенок снег у порога.

Внутри было темно, тепло и пахло так…

– Нет, – прошептала Кася.

Тонда обернулся и посмотрел на нее.

– Смертью пахнет, – сказала она так же тихо.

– А чем же еще? – колдун снял шапку и накидку из шкур. – Пойдем, ученик, посмотрим, с чем работать нужно.

* * *

На скамье у печи лежала девушка, не старше самой Каси. Вся закутанная в одеяла и шкуры, она казалась тонкой, как будто сделали ее из снега и льда, вылепили всю – и она в тепле начала таять, сереть. Губы были синие, щеки – запавшие, кожа – тонкой, как бумага, на которой Касин батюшка письма писал, и такой же высохшей.

А еще она была ледяной: Кася дотронулась до девушкиного лба и ойкнула, потому что ожидала, что от него жаром повеет, но нет – холодом едва не обожгло.

Девушка открыла глаза, безумные, темные от расширенных зрачков.

– М-ме-е-рзн-ну, – прошептала она сухими губами. – Х-х-хол-лод-дно м-м-мне, с-с-сестра!

И на Касю так посмотрела, что страшно стало – голодным был этот взгляд, звериным почти.

– Д-дай-й… – бледная ручка потянулась к Касе, но Тонда перехватил ее, закутал девушку в одеяло покрепче и шепнул что-то на ухо – та и заснула, спрятавшись в шкуры с головой, только макушка торчала, да коса вилась – седая почти, вся в серебре, будто инеем покрытая.

Он велел всем выйти вон, кроме старухи-колдуньи: ее он вежливо попросил нагреть водицы и молиться по-своему. Еще Тонда позволил остаться девушкиной матери – той было велено сидеть тихо и отвечать, только если спросят, ничему не удивляться и не двигаться, пока не скажут.

– А ты стой и смотри, – сказал колдун Касе. – Надо будет – сам попрошу.

Он закрыл все двери и ставни, запалил свечу, которую вытащил из своего мешка вместе со связками трав, тонкую, из темного воска, от лампадки, висевшей перед образами святых.

Старушка молилась в уголке – Кася таких молитв прежде не слышала. Было это похоже на тот заговор, который ей Казимир подсказал: не только к святым он обращался, не только к богу всевышнему, но и к заре светлой, к воде быстрой, к огню живому и к земле сырой. К луне, к звездам и к солнцу. К птице-веретенице, той, что каждый боится, никто от нее не укроется – ни царь, ни царица, ни красна девица…

– Ти-и-хо, – ласково сказал Тонда, и Кася посмотрела в его сторону.

Он стоял у лавки, а девица, только что лежавшая без сил, к свече в его руке тянулась, выгибалась вся, цеплялась за рукав Тонды, за полы рубахи, будто забраться по нему хотела и огонечек отобрать.

– Кася, – позвал Тонда так же ласково, и Кася подумала, что он ее позвал, но обращался колдун не к ней. – Касимира!

Кася – другая Кася, которая на лавке, вздрогнула вся и будто бы от наваждения очнулась.

– Хол-лодно, – произнесла она печально. – Матушка, холодно мне.

Мать ее, сидевшая на лавке, только дернулась, будто от боли, и по слезам ее потекли слезы.

Старушка-колдунья продолжала молиться.

– Кутжа, – позвал Тонда ученика. Касю. Катаржину. – Возьми со стола полынную связку и нож и подойди сюда.

Кася послушно выполнила то, о чем он просил.

Тонда передал ей почти уже догоревшую свечу и велел поджечь травы и тут же притушить пламя, чтобы связка только тлела медленно и дымила. Нож он забрал, резанул им себя по ладони, сбоку, где мяса побольше и приложил руку ранкой к губам Касимиры. А та… А та как щенок к мамкиной груди присосалась к этой ранке, чуть не заурчала, лицо сделалось довольным-довольным.

– Я что сказал? – почти рявкнул Тонда и Кася вспомнила, что должна была зажечь пучок травы.

Полынь пахла остро, горько, и дым ее горчил тоже. Свеча оплавилась, растеклась в пальцах жидким горячим воском, обожгла – Кася выронила ее.

– Смотри сквозь дым, – велел Тонда.

Кася посмотрела.

Касимира тянула из Тонды жизнь – теплую, солнечно-золотую, нежную силу. Этой силой все кругом сияло: и огонь в лампадке, и люди, и сам дом, потому что – Кася поняла это – он был сделан из дерева, а значит, в нем жили маленькие жучки, и само дерево было некогда живым, и на нем рос мох, трава из-под него лезла. Все-все было живым, весь мир, но Касимира – нет, не была.

Точнее, поняла Кася, когда пригляделась, в ней еще теплилась жизнь, крохотный комочек, свернувшийся в груди, где сердце. А остальное…

– Это смерть? – спросила Кася.

– Это не смерть, – ответил Тонда, не без труда убирая от губ девушки свою раненую руку.

Он провел пальцем по царапине – и она затянулась.

– Это не смерть, это и не жизнь. Это холод страшный и голод лютый. У нее забрали тепло – теперь она у других забрать пытается. Хочешь помочь ей?

Кася не сразу поняла, что он спрашивает ее. Она смотрела сквозь горький дым, как в Касимире, у сердца, темнота смешивается со светом и теплом, как свет и тепло то побеждает, то начинает затухать, будто порыв холодного ветра на свечной огонек налетает, а тот не гаснет, упрямый, маленький, жалкий…

Вот как оно, значит. Вот чем Богдан стал.

– Хочешь помочь ей? Одному мне не справиться, – повторил колдун.

– Хочу, – выдохнула Кася.

– Тогда поделись своим, – сказал Тонда.

– Но как? – спросила Кася.

И не поняла сразу, что ни у нее, ни у Тонды губы не шевелились.

Будто бы в этом полынном дыму, в горьком изменчивом мареве, при взгляде сквозь которое открывалась истина и менялось все вокруг, они с колдуном говорили иначе – не звуками, не словами, не человеческим языком.

– Просто отдай. По доброй воле, с намерением чистым – исцелить.

Кася взяла другую Касю – Касимиру – за тонкую, холодную руку, сжала чужие пальцы, такие хрупкие, ледяные, будто их держали в воде долго-долго. Она дохнула на них, как дышала на руки Милы, когда пыталась ее согреть, и сквозь полынный дым, еще висевший в воздухе, увидела, как вместе с дыханием передает то, другое тепло, жизнь и свет.

И темнота, которая сидит в Касимире, начинает таять.

* * *

– Шевелись давай, – сказал Тонда ворчливо. – Раньше дойдем – раньше есть пойдем!

Они шли через поле – к церкви, к той, которую видели с края холма. Казалось – рядом она, но нет, обманули снеговая белизна, небесная синь, простор морозный. Тропку замело, по ней никто давно не ходил и Кася пробиралась сквозь рыхлый, легкий снег, спотыкалась в нем. Из-под снега торчал сухостой, вились по нему следы птиц и маленьких зверушек.

После колдовства есть хотелось – страх. Тонда сказал, что это потому что Кася собой поделилась с той, другой Касей и жизнь ей спасла. Вот, оказывается, как можно, колдовством – жизнь спасать, чинить ее, сшивать, а не калечить, как Ждана. Кася чуть сама не расплакалась, когда Кира, матушка Касимиры, вся в слезах радости, обнимала дочь и благодарила их с Тондой.

– Пусть поспит до вечера, – сказал колдун. – И похлебку жирную свари, будет просить есть – пои юшкой и вареным мясом корми, так быстрее силы себе вернет.

– А вы ж куда, милые? – охнула Кира, когда они оба засобирались. – Неужто не останетесь?

– Мы за отцом Ильей, – ответил Тонда. – Не тебе же ходить?

Он ласково погладил Киру по плечу, приобнял, как добрую тетушку.

Кася думала остаться в избе, но Тонда велел идти за ним – и она послушалась.

– Когда касаешься дурного, Катаржина, – говорил колдун, пока они шли до церкви. – Проклятий, болезни, смерти или, вот как тут, неживой голодной силы, может так статься, что она к тебе прилипнет – а ты и не заметишь. И пойдешь с этой грязью еду есть или детей обнимать. Потому всегда после такой работы нужно… очиститься.

– Это как ты меня тогда в баню отправил?

– Это как я тебя в баню отправил, проклятие досмывать, – согласился он с доброй усмешкой. – Сейчас бы тоже в баньку сходил, но не до того, нам по свету вернуться надо, а то до утра застрянем. Потому идем в храм.

Пока шли, он много чего говорил. И про то, что колдуны и ведьмы, те, которые дурные, в храмы ходят – сбрасывают там с себя налипшее, а благодатью наоборот, напитываются, и если священник не дурак – он таких от храма отваживает, не пускает. И про то, что на западе, где он, Тонда, учился, иные колдуны постятся перед ворожбой, как монахи в монастырях, и это называется ученым словом “аскеза”. И про то, что Касимира упырицей не станет – успели спасти, не умерла, а если бы умерла – тогда бы превратилась в такую же, как Богдан, нежить.

– Демьян про мертвого говорил, – вспомнила вдруг Кася. – Ну, что Богдан кого-то убил, а не просто сожрать пытался.

Тонда поцокал языком, покачал головой, нахмурился:

– Тогда тем более к отцу Илье надо, – сказал он и зашагал быстрее.

Сельское кладбище было тихим и пустым: только темно-серые кресты, припорошенные снегом, и голые деревья.

Вспорхнула и улетела куда-то птица, Кася не разглядела, кто это был. По снегу вилась цепочка заячьих следов. Откуда-то со стороны леса раздавалось хриплое, отчетливое, низкое карканье. Это ворон, не ворона. Кася поняла, что с опаской вглядывается, не появится ли откуда сорока, не начнет ли кричать.

И кроме этого всего, кроме ветра, свистящего в тишине, кроме птичьего крика и едва слышного шума деревьев, не было больше никаких звуков. Словно Кася опять провалилась из обычного мира в какой-то другой, в мир измененный колдовством, в мир сорочьих ведьм, колдунов-филинов и ходячих мертвяков.

Деревянная церковь, низенькая, гораздо меньше того храма, который был в Старореченске, стояла тихо. Кася даже подумала, что в ней никого и нет, заперто. Но они зашли внутрь, в пахнущий воском и благовониями полумрак, теплый от десятков горящих свечей.

Отец Илья оказался невысоким, худым, как подросток, мужичком, еще не старым, но уже седым, со сморщенным, как полежалое яблочко, лицом. Когда Кася зашла в избу, священник был занят уборкой – подметал деревянный пол, рассыпав опилки. Делал он это прытко, ловко, еще и пел себе под нос. Кася с удивлением поняла, что песня это – девичья, прощальная, такие накануне свадьбы поют, чтобы плакалось легче.

– Ой, дубравушка зеленая, что ж ты рано зашумела? Не сама я зашумела… – он оторвался от своего дела. – Ох, вот кого ветер принес! Колдунишку! И не одного!

– И ты будь здоров, отец Илья! – поклонился Тонда и с улыбкой обнял священника, крепко, как доброго друга.

– А это кто? – кивнул отец Илья на Касю. – Только не говори, что ученика взял, не поверю.

Бородка у него была клинышком, узкая, брови приподняты, будто удивлялся батюшка, а темные глаза сияли чем-то почти детским, добрым таким ласковым светом.

Врать в храме Тонда не стал.

– А это, отец Илья, девица в беде, Катаржиной зовется. Принесла ее на мою голову нечистая сила, вот, помогаю, чем могу.

– Милосердие, дитя мое, суть добродетель человеческая, – важно сказал отец Илья, опираясь на метлу, которая была даже выше, чем он. – Когда не в ущерб себе делается, ибо тот, кто в ущерб себе действует, сам себя обижает, а значит, на любовь к ближнему неспособен. Ты по поводу беды девицы Катаржины пришел али по другому какому делу?

– И да, и нет, – сказал Тонда, снимая шапку.

Храм был беден, но чист. Низкий и темный, с крошечными окошечками, закрытыми слюдяными кусочками, он казался обжитым, как чей-то любимый дом. Пахло здесь воском, опилками, рассыпанным по полу, ладаном, свечным нагаром, сухими травами еще будто бы, лампадным маслом. Крошечные огоньки горели тут и там, с икон, скромных, темных, без позолоченных нимбов и окладов, на Касю смотрели святые, строгие, но добрые. Она нашла и Серафиму, и Христофора, и Катерину, и Ольгу-заступницу.

– А хочешь ли чаю, дитя? – спросил у нее отец Илья.

Он сам походил на одну из этих икон: блаженный старец со взглядом ребенка, ласковый к прихожанам.

– Хочу.

– Тогда угощу тебя, но сначала… Этот ко мне просто так не приходит, а значит, случилось что-то. Ну, что? Рассказывай, колдунишка, не томи, а я пока работать буду. Скоро служба большая. Где святая вода, сам знаешь.

Тонда подвел Касю к большой бадье с водой, стоящей в углу у стены. Черпачок лежал на краю, его даже не прикрепили ничем – не боялись, что кто-то решит украсть.

– Выпей и умойся, и руки сполосни. Лей прямо на пол, – велел Тонда, и Кася подчинилась.

Вода была ледяной, вкусной, такой вкусной, чистой, свежей, сводящей зубы холодом. Кася сделала глоток, другой, выпила все, что зачерпнула, и потянулась за добавкой, но увидела взгляд Тонды – и отдала черпак ему.

– Беда случилась, отче, – сказал тот, хлебнув воды. – Нежить рядом прошла, девку задела. К тебе приведут – ты знаешь, что делать, но людей не пугай. Не хватало еще, чтобы напугались и озлобились.

– Вон оно что… – отозвался отец Илья.

“Шорх, шорх” – сказала его метла.

Кася задумалась, как так оказалось, что священник пустил в храм колдуна, говорит с ним, как с приятелем, еще и чаи пить зовет. Должен же был прогнать – той самой метлой, которой сейчас опилки в совочек собирал.

Отец Илья вывалил опилки в ведро, которое вынес за дверь, на лесенку.

– А откуда у нас нежить-то взялась, а, колдун? – спросил он – уже по-деловому, без этой его полудетской-полустарческой благости. – У нас же уговор был, помнишь?

Тонда вздохнул.

– А вот это, отец Илья, как раз и есть та беда, которая случилась с Катаржиной.

Отец Илья посмотрел на Касю и ей показалось, что сейчас он свое предложение почаевничать назад заберет.

– Что же… – потер он бороду длинными, почти паучьими пальцами. – Что же, что же. Сам сказал, что бог велел нам ближнему помогать и милосердие проявлять, от слов не отступлюсь. Чего хочешь от меня, колдун Тонда? Благословения, али серебряный крест тебе одолжить снова? Он тяжелый, – подмигнул священник Касе. – И от нечисти защитит, и от лихого люда, ежели по темечку правильно ударить.

* * *

Жил отец Илья один, без семьи, даже кота или пса у него не было. Маленькая избушка, новая, свежим срубом пахнущая, стояла недалеко от кладбища – с крыльца могилы видно.

– Раньше тут землянка была, – сказал отец Илья Касе. – Долго в ней жил, хорошо было.

– Пока лихоманка тебя чуть не забрала, – проворчал Тонда.

– Плоть – тлен, – ответил священник, отворяя дверь – она не была заперта, только прикрыта.

– А как же забота о теле, богом данном? – ехидно спросил колдун, заходя за ним в темную утробу избы.

Здесь было теплее, чем снаружи, но не намного.

Отец Илья ничего на ехидство не ответил. Он открыл печную заслонку, поворошил кочергой угли, мерцающие алым, цокнул языком:

– Сейчас вот и позаботимся. Чаю попьем, пирожки у меня еще были. С брусникой. Давай, колдун, подсоби, принеси дровишек. А ты, дева, стол протри пока, негоже за грязный садиться. И лучинку бы зажечь, а то мрак такой…

Он не приказывал, даже не просил, а будто бы направлял – и сложно было его ослушаться. Кася зажгла лучины на светце, протерла стол тряпицей – не был он грязным, зря отец Илья наговаривал! Она взяла с печуры прикрытую рушником – ах, что там была за вышивка, дивные, дивные цветы! – корзину, в которой лежали ржаные пирожки с ягодами, свежие, а запах, запах! В животе заурчало.

– Что, дева, голодна? – хитро спросил отец Илья.

– Очень! – ответила Кася.

– Знамо дело! Колдунство-то сил немало отбирает, – он почесал бороду, покачал головой. – Садись давай!

– А вы откуда знаете? Ну, про колдунство?

И про то, что она, Кася, сегодня колдовством занималась. Тонда ему ничего не сказал, но отец Илья сам понял: по тому, как они оба в храм пришли и святой водой с себя то колдунство смывали.

– Я много чего, дева, знаю, много вижу, – священник сел на лавку напротив Каси. – И за то, что с душегубцем-духом дружбу водишь, ругать не буду.

Может, он и хотел еще что сказать, но отворилась дверь – вошел Тонда с дровами, красный весь, растрепанный.

– Принимай работу, – сказал он, сваливая дрова у печи и вытирая со лба пот. – Дня на два тебе наколол, батюшка Илья.

– Вот славно, славно! – священник сложил ладони, прижал к сердцу. – Отработал помощь, значит.

– Отработал, – усмехнулся Тонда и начал разводить огонь.

Вскоре они пили чай – у отца Ильи был правильный, черный, привезенный с ярмарки, крепкий и терпкий. От этого чая пахло домом, и Касино сердце сжалось от тоски. Пироги оказались вкусными, пусть и подсохшими слегка. Кася съела три, сама удивившись, как в нее влезло, съела бы и четвертый, но совесть запретила. Тонде совесть не мешала и за пятым потянуться.

– Значит, говоришь, нежить… – пробормотал отец Илья, когда они наелись.

Он сидел, хмурый, как мокрая галка на заборе, и постукивал своими длинными, как паучьи лапки, пальцами по столу.

– Упырь, – отозвался Тонда и откусил еще пирога. Жевал он молча, потому и говорил коротко и мало. – Видать, невесту себе искал. Запасную. Раз Катаржина его прогнала.

– Упырь… – пальцы прошлись по дереву: тук-тук-тук. – Невесту искал, – тук-тук-тук-тук. – Еще придет?

– Кто ж его знает, – ответил Тонда. – Лежка у него не тут.

– А где?

– Где-то на землях Мстиши Волчка.

– Далековато, – простучали пальцы по слогам. – Прыткий упырь, лихой, я бы сказал.

– Да просто научился упыриными тропами ходить, – отмахнулся Тонда. – Но если придет, то снова к ней, – он кивнул на Касю. – В этот раз не упущу его, обещаю.

Отец Илья покачал головой:

– Что ж ты, колдун, сплоховал-то?

– Не успел…

Тонда не огрызнулся, нет, но Кася почувствовала в его голосе злую горечь. И еще почувствовала стыд – уже в себе. Ее же вина, ничья больше, что Богдан чуть девицу не загубил.

– Может, его невесту ему отдать? – спросил вдруг отец Илья.

– Как – отдать? – выдохнула Кася.

Тонда тоже поднял на священника недоуменный взгляд.

– А вот так, – сказал отец Илья и сцепил свои длинные пальцы домиком. – Оставим ему Катаржину, пусть забирает. Там и успокоится. От нас отстанет.

Тонда покачал головой:

– Хрень полную несешь, батюшка, – сказал он сквозь зубы. – А как же милосердие? Человеколюбие? Сострадание?

– Всем сострадать нельзя, – сказал священник. – Я о своей пастве забочусь. Не хочу, чтобы их нежить по одному перегрызла от злости и голода. Ты чего не ешь, дева? – он посмотрел на Касю – и не было понятно, шутит он сейчас или вправду хочет отдать ее Богдану. – Кушай, сил набирайся. А то придет ночью твой суженый, а ты не готова. Ни любви ему дать не сможешь, ни по лбу кочергой.

– Дурно шутишь, отец Илья, – покачал головой Тонда.

– А что остается? Дурная шутка лучше горьких слез. Но ты подумай, – добавил отец Илья. – Может, не гнать надо мертвеца, а приманивать.

– И крестом по темечку? – спросил Тонда – и тоже не ясно было, шутит он или нет.

А даже если и шутил – Касе смешно не было.

Разговор на том стих, как если бы ветром свечу задуло. Неуютно стало, пакостно на душе. Кася хотела было тронуть Тонду за рукав, спросить, что дальше делать, но не успела.

– Ну ладно, – примирительно сказал отец Илья и встал. – Отдохнули и хватит. Пойдем, покажешь мне болезную деву.

* * *

Кася снова спрятала косу под шапкой и закуталась потеплее. Вроде недолго у отца Ильи гостили, а уже далеко за полдень перевалило, солнце к закату ползло, золотом окрасило мир вокруг.

Прошли мимо кладбища, спустились по холму – и поднялись по другому. Щетинился лес острыми еловыми кронами, вились над ним черные точки птиц. Дым над избами чуть клонился набок от ветра, на севере виднелась темная низкая туча.

– Буря будет, – сказал отец Илья. – Надо вам домой собираться.

– А если остаться? – спросила Кася.

– А где вы останетесь? – сощурился священник. – В храме задницы морозить? В дом-то вас не пущу и другим не разрешу, приманите еще вашего мертвеца.

От его слов стало холоднее, чем от зимы вокруг. Касю будто промозглым, дующим от реки ветром мазнуло, таким, от которого до костей продрогнуть можно и кажется, что сам вот-вот ледяной коркой покроешься.

– В хлеву или в овине, – ответил Тонда. – В бане, наконец. У бани свои хозяева, меня – и мое, – добавил он, покосившись на Касю, – и от мертвеца сберегут, и от дурного люда.

– Ну, сам смотри, – хмыкнул отец Илья. – А я за своим смотреть буду.

Посреди белого зимнего поля был он похож на большого хорька – тонкий, в черной сутане и выцветшем, потертом тулупе поверх.

Касимиру оставили в доме у травницы-ведьмы, но они до него дойти не успели. У дома старосты собралась толпа, мужики, в основном, и пара баб. Там стояли сани, те самые, на которых Вейко забирал Касю и Тонду с мельницы, и сам Вейко тоже рядом был.

– О, знахарь тут! – воскликнул он со странной, неприятной радостью. – И отец Илья тоже. Стойте! – Вейко замахал руками. – Не надо никуда идти – сами пришли!

– Ну как чуяли!

– Слава богу!

– Отец Илья, смотри-ка, любезный наш. Не с Порожков ли этот?

У крыльца дома на рогожке лежал кто-то. Кася присмотрелась, охнула: мертвец там лежал – тело человека, заледеневшее, страшное в этой своей скованной стужей смерти. Промерзлый кусок плоти, с белой до синевы кожей и слипшимися в сосульки волосами, с инеем на одежде – странно легкой для зимы, будто вышел из дома ненадолго – и так и встретил свою смерть в рубахе и безрукавке, даже без шапки. Босые стопы, выглядывающие из портков, были синюшные, с потемневшими ногтями.

И пахло от него… нет, не только смертью и тленом. Тянуло от него нежитью, сырой могилой, мерзлой землей, запредельным холодом. Слабо тянуло, как будто прицепился этот запах к мертвецу, как чертополох к подолу. А мертв ли он? Кася пригляделась – так, как умела теперь, по-ведьмински: мертв, как есть мертв, мертвее некуда. Но неправильным, немертвым все равно пахло и от этого на душе становилось паскудно и тошно.