Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 34 страниц)

– Катаржина, достань полынь! – велел Тонда.

Он не просил ее о помощи, не предлагал ей поучаствовать в том, что сейчас будет происходить, как тогда, в деревне. Он говорил с Касей как с тем, на кого рассчитывает в сложном деле: пусть резко, приказывая, но Касино сердце отчего-то забилось чаще и ей очень хотелось не сплоховать.

Она нашла полынную связку, зажгла ее от свечи и по избе поплыл сизоватый, остро пахнущий дым.

Сквозь этот дым она видела на лавке искалеченного, изломанного человека, стройного, нагого, молодого еще. Он был бледен и светловолос, с кровоподтеками по всему телу, с запавшими щеками и чернотой под глазами, что появляется от усталости или тяжелой, изматывающей болезни.

– Будешь держать мне свет, – велел Тонда, протягивая ей крученую свечу из темного, почти черного воска. – Зажги от печного огня и встань слева от меня.

– А что ты делать станешь? Ты знаешь, кто это? – спросила Кася.

– Это? – Тонда усмехнулся. – Это, Катаржина, князь Мстиша, который Волчок. И будь моя воля – я бы ни за что на свете, ни за золото, ни за землю, ни за любое свое желание не стал бы ему помогать.

– Так что же помогаешь? – Кася свела брови, думая про себя: может, если Тонда помогать не станет – умрет Мстиша, и сбудется тогда то, о чем ее Смерть просила?

Не так, как Кася хотела, чтобы сбылось, но сбудется само собой.

– Он пришел и попросил, – ответил колдун строго. – А я, Катаржина, должен всякому, кто меня о помощи попросит, помогать.

– А если тебя о плохом попросить? – выпалила Кася.

– Кася! – взмолился он. – Делай, о чем прошу, и не задавай вопросов!

Было в его голосе что-то такое отчаянное, что нельзя было заупрямиться и не послушаться нарочно.

Кася подумала, что сейчас под руку Тонде лезть – только вредить, и сосредоточилась на деле.

Темная свеча горела ровно, как ее ни верти, как ни поднимай над головой. Язычок пламени, похожий на широкий рыжий лепесток, держался, как приклеенный, и не чадил даже. Кася стояла слева от Тонды, светила ему – а колдун серебряной иглой зашивал на Мстише Волчке его шкуру.

Так он ей и сказал: потрепали Волчку его волчью шубку, надо подлатать, соединить лоскуты, чтобы было лучше прежнего. А то тяжело в подранной шкуре ходить и человеку, и Волчку, маяться будет, а от маеты этой – голодать. А от голода… Ну, сама поняла. Злым будет и бед натворит еще больше. Их же первыми и сожрет, как отоспится.

Кася смотрела – и видела все: и нити, и шкуру, и человека. Было это почти так же, как на ткань у Смерти в гостях смотреть ее, Смерти, глазами. Теми, которые больше человеческих видят. Не это ли тот дар, который Смерть колдуну дала в обмен на его службу?

Это что же, спросила Кася, делая вид, что ничего не знает, как же это его так? Кто? Как это вообще может быть, чтобы в одном теле – и человек, и волк?

– Не волк, – поправил Тонда. – Волчок. А задели его черным колдовством – одолеть не одолели, только ранили. Знал же, сучий сын, к кому идти за помощью… – пробормотал он зло – и затянул нить потуже. – Знал, что я отказать не смогу!

Игла с шелковой нитью шила не лоскуты волчьей шкуры, она что-то другое сшивала. Кася смотрела и видела, как выправляются кости, как страшная пасть становится человеческим ртом, как хребет колючий, изогнутый ложится ровными позвонками. Страшно это было, тошно почти, противно даже, но и красиво – тоже. Будто неправильное становилось правильным, будто исчезала злая прореха, из которой лилась в этот мир тяжелая, густая боль, пахнущая кровью.

Кася отчего-то знала, что сунься она сейчас с ножом – только хуже стало бы. Да и не до того было: Тонда велел помогать – и Кася помогала, пусть и желала очень, чтобы не стало Волчка.

Темная свеча горела, не оплывая, и только так Кася поняла, что она не из воска – но не стала спрашивать, из чего. Огонь сам погас, когда Тонда сделал последний стежок, перерезал нить ножничками из ларчика и с тяжелым вздохом вытер лоб рукавом. Он дрожал, кожа покрылась холодной испариной, глаза потускнели.

– Кася, – сказал он тусклым голосом. – Сходи на крыльцо. Вели Демьяну баню затопить.

Кася кивнула и бросилась было исполнять, но колдун добавил:

– Ты первая пойдешь, я потом. Ничего, что вчера мылась, ты знаешь, надо с себя след колдовства смыть… А потом – он, – он кивнул на Мстишу, лежащего на лавке – почти мертвец, если не знать, что дышит, Тонда зеркальцем медным проверил. – Отнесем нашего гостя в баню. Не хочу его в доме на ночь оставлять. Лучше уж с чертом под одной крышей ночевать, чем…

Он не договорил, а Кася уже выскочила наружу, захватив одну из свечей, обычных, не колдовских. Слабый огонек затрепетал от движения.

Пурга улеглась, стихла, но в мире все равно царила непроглядная беззвездная чернота. Демьян грустно сидел в сугробе у самого крыльца, не мальчишка – возница их, высокий и широкоплечий.

– Чертушко… – выдохнула Кася.

– Не пускает, – пожаловался Демьян и, запрокинув голову, захныкал, завыл, как зверь.

Тут же налетел снежный вихрь, загасил Касину свечу, ударил ледяной крупой по лицу наотмашь.

– Это не я! – воскликнула Кася.

Темнота навалилась на нее, сжала в своих объятиях. Страшно стало – но ненадолго. Даже эта густая, беззвездная, безлунная тьма не была непроглядной, и Кася привыкла к ней, смогла разглядеть и свою руку, и сугроб, и Демьяна.

– Это не я! – сказала она тверже.

– А вдруг бы с тобой что случилось, хозяюшка? – вскинулся Демьян.

Темные глаза углями в темноте сверкнули.

– Тебя бы убили, а я тут сидел бы, как дурак… И не помог бы ничем!

Касю трясло от пережитого, но она взяла себя в руки:

– Демьян… – сказала она. – Тонда велел баню затопить, пойдем. Пойдем, Демьян, давай, вставай, – она дернула его за рукав, потянула, как большого, грустного ребенка. – Ты чего?

Черт снова завыл – и так было от этого воя тоскливо, таким он был безутешным, что Касе тоже захотелось завыть. Упасть в сугроб – и плакать от безысходности, от темноты, от неприкаянности собственной. От того, что осталась она одна на свете, о жизни своей прежней, теплой, сытой, в любви и радости, в отчем доме. О Маржанке плакать, о Миле, о матушке с батюшкой, о бабушке, да и о Богдане тоже.

Не было оно таким острым, как когда черт ее душу жрал по кусочку, другим было. Неизбывным таким, непреложным, неизбежным, как смерть. Невыносимым, как жизнь. Горьким, как горе.

– Пойдем, Демьян, – говорила Кася и тянула черта за рукав.

А Демьян выл, выл, и ветер выл, поднимал с земли снежные вихри, кусался ледяными клыками, царапался вьюжным крошевом.

Потом все стихло.

Демьян вылез из сугроба, по-собачьи отряхнулся.

– Ну, пойдем, Катаржина, – сказал он. – Натопим баньку.

– Ты чего плакал-то? – спросила Кася, изумленная этой переменой.

– Испугался, – ответил черт, не оборачиваясь.

Они шли к бане, Демьян впереди, раскидывая колдовством снег, чтобы тропку расчистить, а Кася – за ним. Бесполезную свечу она все еще держала в руке.

– Как – испугался? – не поняла Кася.

– А вот так, – ответил Демьян. – Влетел в незримую дверь и нос расшиб себе. Подумал, что еще ж не ночь, только начало темноты, рано колдунову запрету действовать. Ну и решил, что хозяйка меня наказывает и испугался, – он вздохнул. – А потом понял, что у вас там внутри беда приключилась, и пуще прежнего страшно стало. Почуял лихо, – он повернул к ней голову, посмотрел сверху вниз – глаза сияли огнем, блестели в темноте. – То, которое там было, где Богдан твой лежит.

– Не мой! – крикнула она, щурясь от холода и снежной пыли.

– Ха! – выдохнул черт и снова отвернулся. – Не твой – так что же за тобой таскается? Ладно, Кася. Расскажешь мне, что случилось?

– А ты разве не знаешь? – удивилась Кася.

– А с чего бы мне знать?

– Ну ты же черт!

– Черт-то черт, но не дух же всеведающий, над землей летающий? – басовито рассмеялся Демьян, расчищая крыльцо бани.

Он забрал у Каси свечу, провел пальцами по фитилю – и тот загорелся зеленоватым пламенем, таким ярким, что далеко светило.

– Ты ж не рассказала мне, о чем со Смертью договориться смогла.

– Так она запретила мне говорить, сам же видел!

Черт наклонил голову, замер с метлой в лапах.

– А ты сейчас попробуй, вдруг, поменялось что? Может, не мне она рассказывать запретила, а колдуну? Смешная ты, Кася, – он открыл дверь в баню, подпер поленцем. – Вроде ведьма, а всего боишься, как девица, которую мать перевоспитывала. Проверять запреты надо, лазейки искать… Эх, учить тебя еще и учить! – он махнул рукой и ушел в темную глубину бани.

* * *

Мстиша Волчок был хорош собой, ох, как хорош! Еще краше, чем Кася во сне своем видела. Такой молодец первым женихом считался бы, даже если бы князем не был: брови ровные, нос тонкий, лицо – ну ангел с иконки, строгий, но ласковый. И станом вроде строен, но не тонок, чувствуется в нем сила и ловкость.

Кася подняла свечу выше, разглядывая Мстишу, который лежал на лавке, прикрытый простыней и теплым одеялом. Молодой князь – князь же он все еще? – спал глубоким колдовским сном, в который погрузил его Тонда. Мягко поднималась и опускалась грудь, тонкие ноздри тревожно, как у пугливого коня, раздулись, когда Кася подошла ближе, будто почуял ее Мстиша даже сквозь сон.

Нож в руке налился тяжестью, нагрелся, скользким стал.

Ох, ну как же хорош князь! Против воли своей Кася почувствовала, как запылали щеки. Глупости это все, не о красе думать надо, а о том, где разрез вести.

И как его вести, как найти то, что держит вместе двоих – Волчка и Мстишу, Мстишу и Волчка. Вот вроде проступает сквозь марево перед глазами их связь – узлы и нити, сросшиеся суставы, швы, которые Тонда наложил. Проступает – и расплывается.

Кася замерла над Мстишей, пока думала, и восковая капля со свечи упала на щеку князю, как слезинка.

Мстиша дернулся и открыл глаза.

Они у него были светлые, чистые, как родник, как ледяные осколки. Или Касе показалось, или увидела она Мстишу иным, колдовским взором – много ли при свете лучин да свечки разглядишь?

Мстиша смотрел на нее, ресницы у него были длинные, трепетали. Губы в улыбке изогнулись.

– Ты кто? – прошептал он. – Красивая… Ты меня спасла?

И Кася вздрогнула, испугалась, опустила руку с ножом.

– Я еще посплю, – прошептал Мстиша, будто стыдился этого и просил прощения.

И посмотрел осмысленно, ласково, прежде, чем глаза закрыть.

– А ты подумай, – раздался в голове голос Демьяна, те слова, что он ей в бане сказал. – Вот он лежит перед тобой – оболочка, а ты знаешь, кто в ней сидит. Но еще видишь – человека. Живого человека. Из него надо будет вырезать то, что не человек. А вдруг умрет у тебя на руках? Тонда – и тот боялся, пока шкуру ему зашивал, а ты – всего Волчка из человека вырезать хочешь!

Кася тогда ответила, что сможет, а сейчас поняла поняла, что нет.

И не в ласковом взгляде было дело, не в красоте, не в лебединой шее и не в ресницах длинных, а в том, что Мстиша был живой. Не поломанно-больной, неправильный, как когда пришел. Не страшный, как во сне. Тянуло от него яростной, бурной жизнью, красивой, хотя и страшной, и Кася не могла помыслить о том, что возьмет – и оборвет ее, намеренно ли, случайно ли.

Прав был Демьян. Она все ему рассказала, смогла – ни разу горло не перехватило! Пока говорила, сама все вспомнила, подумала, поняла, что взяла на себя тяжелую ношу.

– Ну умрет – и умрет, – сказала Кася. – Все равно мир от него избавлю! Выполню договор!

Сказала – и сама себя испугалась. Вспомнила Ждану, испугалась еще больше. Как же легко она об убийстве подумала!

Демьян будто услышал ее мысли и вздохнул:

– Это рассуждать легко, а отнять жизнь – сложно, – сказал он. – Ты, Кася, хочешь мир спасти что ли? А о себе ты думала, когда соглашалась? Себя-то спасешь вместе с миром? Или погубишь?

– Это что же? – Кася нахмурилась. – Ты меня отговариваешь?

– Я тебя думать учу! – буркнул Демьян в ответ. – Чтоб потом больно не было, когда наворотишь дел! Ладно, пойду я, жарко уже.

Кася осталась одна.

Она смывала с себя следы колдовства и думала: разве Мстиша сам не отнимал чужие жизни – у Виты, у своего отца, у Богдана, у сотен других, тех, кто в землях его сгинул? Разве не грабил он, разве не по его указу другие убивали? Выходило, что это не Волчок зло, а оба они друг друга стоят. И если Кася убьет Волчка, а вместе с ним – Мстишу, большого зла она не сделает, наоборот – уменьшит зло на одного целого разбойника и кровопийцу! Не человек он уже, нет в нем ничего человеческого!

Только в темной бане, пусть и дрожали у нее руки и колени, Касе казалось, что это легко. Она же видела зверя, пока Тонда ему шкуру зашивал: и клыки разглядела, и лапы, и ярость его почувствовала, и злобу. Ох, как страшен он был! Но снова увидеть Волчка в спящем князе у Каси не получалось. Вместо этого видела она человека – и не могла сделать то, что задумала. Ни убить его не могла, ни вонзить нож так, чтобы Волчка из него вырезать.

Или его, Мстишу, вырезать из Волчка?

Кася всхлипнула – не от жалости к себе, а от обиды. Взялась она дело делать – и сплоховала, когда до него дошло. Вон, как рука дрожит! Кася вздохнула, погасила свечу и вернулась на полати, где спрятала нож. Когда пришел Тонда, они втроем с Демьяном отнесли Мстишу в баню и оставили черта его сторожить.

Глава пятая: Лихо

I

Тонда отвел Касю в лес. Не из праздности – следы Волчка искать.

Если найдутся, конечно, вьюга-то ночная все замела.

Сам Мстиша спал в бане. Тонда проверил его, вернулся хмурый, попросил Демьяна следить, а в случае чего – не держать и не связываться.

– Захочет уйти – пусть уйдет подальше, – сказал колдун.

– А если к людям? – спросил Демьян.

– Один не сунется, – ответил Тонда. – Он же князь все еще. К себе в усадьбу убежит, в волчьем логове отлеживаться и силы копить.

Утро было хмурым, холодным, но вскоре распогодилось. Расползлись облака, открылось синее небо, засиял на солнце снег – мягкий, пушистый, будто не царапал вчера колючими иглами в лицо.

Шли они с колдуном в снегоступах, по каким-то одному Тонде понятным тропкам, может, заговоренным даже, а то провалились бы по колено в снег. Кася один раз упала с непривычки – и утонула в рассыпчатом, холодном сугробе.

Зимний лес искрился и сиял. Пахло в нем хвоей, смолой и снегом. Блеклые лишайники, наросшие на еловых стволах, покрылись ледяной корочкой. Солнце проникало сквозь ветви, слепило глаза, рассыпалось бликами, сияло в каплях воды, повисших на ветках. Лес дышал, жил, срывались с веток птицы, качались кусты, в которые ушмыгнул кто-то маленький, вились по снегу тропки следов.

Тонда читал их и качал головой: тех следов, что были ему нужны, под снегом не видать. А Кася вертела головой по сторонам, неуклюже шла за колдуном, закутанная в платки, один поверх другого, как маленький ребенок, которого родители боятся на холод пускать.

Она видела снегирей, стайку свиристелей и сороку, слышала карканье ворона где-то вдалеке. Заметила заячьи уши, когда Тонда указал на них. Нашла перо сойки. Этот светлый, живой лес казался добрым, но стоило Касе чуть-чуть отстать от колдуна, потому что задумалась о чем-то своем – о том, что надо бы рассказать Тонде и про нож, и про остальное – как из синеватых теней густого ельника на нее снова посмотрели – не зло, но и не добро, по-другому, не как человек.

Кася всмотрелась в колючее переплетение веток, сучьев и замшелых стволов, и показалось ей, что стоит там кто-то – такой же, как ель, колючий и тонкий, угловатый весь, прячется.

Жутко стало – до тошноты, будто мир накренился и стал на бок заваливаться, ломаться и рассыпаться, и Кася бросилась догонять Тонду.

Тот стоял у поляны, а на поляне, занесенный снегом, покрытый льдом, с сосульками крошечными на рогах лежал остов лося. Тот самый, который Кася уже видела. Только кровью уже не пахло, одни кости остались, едва видные из-под снега.

Тонда сбросил мешок с плеча. Колдун был хмур, глаза его, ясные, как весенняя оттепель, потемнели, брови сошлись на переносице.

– Нехорошо, – проворчал Тонда, но достал из мешка хлеб, соль и кусок свежего масла.

Кася посмотрела на кости, представила себе кровавые пятна, рассыпанные по снегу, как давленая клюква.

– Я была здесь, – выдохнула она. – Той ночью… как пришла.

– Хорошо, что живая дошла, – бросил Тонда через плечо.

Он, казалось, от останков мертвого зверя подальше держался, сторонкой обходил. Положил сыр на пень, разломил надвое хлеб, посыпал по разлому солью, густо, щедро. Положил хлеб к сыру – и отошел, попятился с поклоном.

Сказал что-то неразборчиво, а, может, на другом языке, и, развернувшись, потянул Касю за собой, прочь с поляны.

– Пойдем, – шепнул он ей. – Не оборачивайся.

Небо потемнело, налетел ветер, закачались верхушки деревьев. Густо-густо посыпался с них снег, попал за шиворот. Кася вздрогнула, смахнула снег со щек.

– Что там?

– Лесного хозяина попросил след показать. Не смотри, – еще раз повторил он, заметив, что Кася вытянула шею, чуть не обернулась. – Захочет – сам покажется.

Кася вспомнила того, кто между елей бродил, и вздрогнула.

Они с Тондой сели на поваленное бревно, замерли, пока лес вокруг шумел, ворчал, двигался.

И за этим лесным шумом, за скрипом деревьев, шелестом веток, пряталась страшная, густая тишина, будто бы все в лесу замерло, попряталось, затаилось, чувствуя другую, страшную и большую, силу.

– Тонда… – позвала Кася, потому что хотелось, чтобы в этой тишине хотя бы голос человеческий прозвучал.

– Что, Катаржина? – отозвался колдун.

– Я… – она вздохнула и выпалила: – Я должна Мстишу расколдовать, чтобы Смерть мне помогла!

– Я знаю, – сказал он.

– Откуда? – Кася удивленно глаза распахнула, они аж заслезились.

– Ты как про обмен с Осокой рассказала, я понял. Не дурак же. Догадался, зачем тебе нож, который что угодно от чего угодно отсечь может, – он помолчал немного, поковырял пяткой снег. – Только не выйдет у тебя ничего.

– Почему это?

Тонда вздохнул, взял с земли обломанную веточку, поводил ею по снегу, потом провел ладонью, стер все, как мусор со стола смахнул.

Нарисовал он палочкой человечка, а потом, поверх него, Волчка.

– Ты знаешь про двоедушников, Катаржина?

– От бабушки слышала всякое, – ответила Кася и поежилась, покрепче себя руками обняла.

– Днем он человек, а ночью – зверем становится, по лесам-полям бегает и звериные дела творит. Разные. Если хищника душа сестрой человеку стала – то может и задрать кого ненароком. Но разделить их можно – без вреда для человека. Твой нож для такого сгодился бы.

– Значит, Мстиша двоедушник?

– И да, и не совсем, – коротко сказал Тонда и снова задумался. – У него Волчок – не зверь бездумный. Он как твой Демьян, только… не черт, который служит, на побегушках у тебя, за плату тебе что угодно сделает. А он, ну… Не скажешь, кто из них кому хозяин. Мстише от Волчка силы достались, колдовство опять же, а Волчку от него…

Он замолчал, постукивая палочкой по снегу.

Касе показалось, что между рыжеватых сосновых стволов мелькнула стройная девичья тень, белые косы, платье, похожее на саван. Мелькнуло – и исчезло.

– А Волчку от него – что-то свое надо, волчковое. Может, душу его жрет, может – через него от людей берет что-то еще. Это злая сила, помыслы ее людям неведомы. Но пока Волчок жив – и Мстиша жив. Он его держать будет до последнего, не подпустит к нему смерть.

– Но вчера же его кто-то потрепал?

– Потрепал, – кивнул Тонда. – Хорошо потрепал, долго готовил заклятие, под Волчка его плел. Может, жизнь свою положил на это. Волчку больно было, но даже без меня он не умер бы. Умер бы Мстиша от Волчковой боли, вот он его ко мне и приволок, чтобы помог.

Колдун нахмурился, закрыл лицо ладонями. Кася поежилась и неловко погладила его по плечу.

– Ох, Катаржина! – вздохнул Тонда. – Мог бы я, оставил бы его у порога подыхать, мир бы чище стал.

– Я знаю, – сказала Кася и подумала, что Тонде, должно быть, тяжелее, чем ей.

Вроде доброе дело сделал, спас человека, а человек тот – злое зло, пойдет дальше – смертей наплодит, нехороших, неправильных.

Стыд за собственную слабость все покалывал ее, как попавший в сапожок крошечный острый камень. И сейчас, посреди холодного, выстуженного зимой леса, стало Касе жарко, как от печи. Аж щеки зарделись.

Она спохватилась, спросила:

– Так почему же, говоришь, ничего у меня не выйдет?

– Потому что они давно не Мстиша-княжич и Волчок, а одно целое, – сказал Тонда. – Приросли друг к другу, как два дерева, крепко переплелись душа с душой. Тут если резать, Катаржина, то по живому нож поведешь. Тебе убить его тем ножом проще, чем расколдовать. Я бы не взялся.

Кася вспыхнула еще ярче, сильнее запылали щеки. Во рту пересохло.

– Что? – посмотрел на нее колдун, грустно так, будто понял. – Об этом тоже думала?

– Думала, – призналась она и сипло выдохнула: – Не могу…

Тонда положил руку ей на плечо, по-братски потрепал.

– И хорошо, наверное, что не можешь, – сказал он и хотел вроде бы что-то добавить, даже рот открыл, но тут сверху посыпались шишки, градом на них обрушились – и они оба подскочили.

Из кустов выпрыгнул заяц – большой, по-зимнему белый, с черными пятнышками на кончиках ушей. Выпрыгнул, вытянулся столбиком, посмотрел на людей выжидающе.

Тонда с себя все горькие думы разом стряхнул, выпрямился, махнул Касе, мол, пошли!

И они пошли – за зайцем, который то и дело останавливался, водил носом по снегу не хуже пса, ищущего след, вытягивался и оглядывался, что там люди делают, не увязли ли в сугробе, не потеряли ли его, белого на белом.

Лес поскрипывал, шелестел, но страшной тишины за этим уже не было. И солнце светило ярко, проглядывало сквозь кроны, рассыпалось золотыми пятнами на снегу.

Касе казалось, что порой смотрит она сквозь привычный мир, куда-то за него, и там, за этим зримым, осязаемым, проступает иное, зыбкое, как в черном тереме, в покоях Смерти проступало за привычным что-то незнакомое.

Вот сосна растет, рыжеет кора, а на ней – снежный покров налип, чуть смазан. Посмотришь прямо – дерево как дерево, а отвернешься чуть, краем глаза коснешься вскользь – видишь, как черное пятно расплылось, знаешь откуда-то, что под снегом крови накапано. Вот – тропка, заметенная ночной вьюгой, бежит по ней заяц, прыгает себе, а тебе за ним – след иной мерещится, будто волокли что-то, тянули.

Тонда, чем дальше они шли, тем больше хмурился. Он снял рукавицу, поднял что-то со снега, растер между пальцев, принюхался – покачал головой. Кася боялась лезть под руку, задавать вопросы, поэтому просто шла следом, осматриваясь, оглядываясь, замечая то, что прежде не заметила был.

– Издалека полз, – сказал Тонда, сев на корточки у выворотня. – Здесь лежал.

Корни выворотня с налипшей на них замерзшей землей можно было бы принять за лесное чудище. Под ними и правда было углубление в снегу, чья-то лежка. Колдун расчистил снег: под свежим слоем прятались темно-красные пятна, шерсть, труха и человеческие светлые волосы.

– А что ты ищешь? – спросила Кася, когда они остановились, чтобы перекусить.

Заяц сдирал кору с соседнего куста, приподнявшись на задних лапках.

Кроны шумели, стрекотали сороки. Лес жил своей жизнью и сейчас не был таким уж страшным.

– Хочу понять, не придет ли за нашим гостем еще кто, – ответил Тонда.

Он жевал пирог, жадно глотая куски. У Каси от запаха выпечки и яблок аж голова закружилась. Устала. Вон, солнце давно за полдень перевалило, давно они ходят.

– И как?

Тонда пожал плечами:

– Пока он один.

– А как же его леший пропустил, раз Мстиша такой плохой и злой? – спросила Кася.

– А он всех тех, кто ко мне за помощью идет, пропускает, – ответил колдун. – Такой уговор.

И снова замолчал.

Когда солнце засияло красным, а тени сгустились так, что снег из белого стал сизоватым, Тонда сказал:

– Хватит на сегодня.

Он поклонился на три стороны, поблагодарил зайца так, будто заяц тот был заячьим царем – ни больше, ни меньше.

– Пойдем домой, Катаржина, – сказал колдун. – В потемках не надо следы искать, самим бы не заблудиться.

Касе казалось – впереди, за деревьями плещется простор. Еще немного – и выйдут они то ли к полю, то ли к реке ли, озеру, и вместо зеленой хвоей над головой будет только небо и облака. Касю тянуло туда, как тянуло ее к тропе, бегущей между полей, будто там, за деревьями, ждало ее что-то чудесное, огромное, красивое.

– Катаржина! – строго окликнул ее Тонда.

И Кася встрепенулась, очнулась, огляделась.

Впереди был лес – и только лес, никакого просвета.

Сумерки углубили тени, исказили их: вроде дерево стоит, елочка маленькая, а кажется – девица в тулупчике, заячьим мехом отделанном. Или словно парень ждет, на пне сидит.

Не Богдан ли там, в шаге от тропы, за еловыми ветками? Прячется, смотрит, выжидает…

– Что… что это было? – спросила Кася, вглядываясь в тенистую глубину.

– Морок, – отозвался колдун. – Играет с тобой кто-то, зовет. Не ходи, не надо, – он тронул ее за плечо. – Ничего хорошего там нет.

* * *

Утром снова приехал Вейко.

Было еще темно, рассвет только-только зарумянился. Хрупкие сумерки таяли, над лесом висела серебряная луна. Кася, которая только закончила расчищать дорогу от крыльца до бани, не сразу поняла, что звон бубенцов и тихое лошадиное ржание – не морок, а явь, испугалась, ошатнулась.

Спала она плохо – маялась думами, решение принимала. Оно зрело в ней, острое, как льдинка, и злое, и к концу ночи вызрело. Потому Кася и выскочила затемно работать, чтобы руки размять и смириться.

– О, Кутжа! – Вейко перетаптывался у саней и улыбался во весь рот. – Что, малец, жив-здоров?

– И тебе не хворать, дядька Вейко! – отозвалась Кася-Кутжа, стараясь говорить по-мальчишески, грубовато и низко.

– Гоняет тебя наставничек? С утра самого с метлой и лопатой?

– А что бы не поработать-то? – Кася поправила шапку на голове. – Вон, завалило как! Вы, пока ехали, сами все видели.

– Видел, – кивнул Вейко.

Касе хотелось спросить, как там Касимира, оправилась ли? Не пострадал ли еще кто? Не поползли ли по округе слухи про упыря-кровопийцу, бродящего в ночи неприкаянно? И про мертвеца замороженного тоже спросить хотелось: что с ним стало? Нашли ли виновного? Или решили, что сам по пьяному делу в сугрубе заснул и замерз?

Вейко молчал, перетаптывался, поскрипывал снег под его ногами.

– Как там Касенька? – все же выдохнула Кася, делая вид, что любопытствует так, походя, из вежливости.

Собственное имя, когда называешь им другую, горчило на языке.

– Касенька? А, Касимирка наша! – не сразу понял Вейко. – Ладно, ладно. Спит только все время, а когда не спит – лежит в постели, мерзнет.

– Ты потому за наставником приехал? Для Касимиры?

– А, нет! – Вейко махнул рукой.

Он резко замолк, переступил с ноги на ногу и поежился. Подмерзал, значит, несмотря на теплый тулуп и меховую шапку. Но Кася не торопилась приглашать его в дом.

Пусть Тонда сам разбирается.

– А ты с нами сегодня, Кутжа? – спросил Вейко.

– Нет! – Кася снова взялась за лопату. – Дел много. Вон, даже за водой не пройти. Откапываю.

Вейко одобрительно хохотнул. Он смотрел, как Кутжа-Кася ловко раскидывает снег в стороны, пробираясь к полынье, приминая снег, чтобы не осыпался. Предлагать помощь возница не спешил.

– Так ты ученик или слуга нашему колдуну? – спросил Вейко, когда Кася поравнялась с ним.

– Одно другому не мешает, – ответила она с шумным вздохом.

От работы дыхание сбилось, голова под шапкой вспотела, да и по спине тоже пот стекал, рубаха липла к коже.

– Что ж тебя, такого работящего, родители в ученичество отпустили?

– А нет у меня папки с мамкой, – соврала Кася. – А в теткином доме лишний рот держать не стали.

– Сирота, значит… – пробормотал Вейко.

– Сирота, – отозвалась Кася, сама удивляясь тому, как легко дается ей вранье.

Вейко достал откуда-то маленькую трубку-люлечку, поджег – запахло курительным зельем, поплыл сизый дымок по воздуху.

– А мамка с папкой что? – спросил он.

– Умерли, – пожала Кася плечами. – Отца волк задрал, матушку грудная жаба задушила. Я маленький был, едва помню их.

– А откуда ты, напомни?

Кася подняла взгляд – Вейко щурился и улыбался.

Ишь, успокоиться не может, выпытывает, прощупывает!

Хотя что бы ему не прощупывать, любопытно же, откуда у знахаря ученик взялся, которого еще недавно не было! Кася сама бы выведывала, будь она на месте Вейко.

Она так и не нашлась, что ответить, хотя подумала – не отшутиться ли, не сказаться княжичем-королевичем, потерянным в младенчестве.

Тонда вышел из избы, в руках у него был дымящийся горшок – видать, хотел гостю в бане отнести. Вчера вечером они Мстишу проверяли, тот спал так глубоко, что казался мертвым, не добудиться было. Тонда только посмотрел по-своему, по-колдовскому, все ли заживает на шкуре Волчка, и они ушли, оставив хлеб и ягодный отвар с медом.

– А вот и Тонда наш! – обрадовался Вейко.

Колдун растерялся и застыл.

Недоверчиво наклонил голову, отдал горшок подбежавшей Касе и кивнул, мол, иди в дом.

Кася послушалась, но, спрятавшись в сенях, осталась подслушивать.

– Что там? – спросил Тонда.

– Так ты ж сам просил после Водокрещей за тобой приехать, – ответил Вейко.

– Да? – голос колдуна звучал удивленно. – Точно! – воскликнул он. – Совсем из головы вылетело!

Вейко добродушно рассмеялся:

– Да вот я тоже едва вспомнил, какой нынче день, испугался, что пропустил, что ругаться будешь… О, а это что? Ты псинку завел?

– Да вот, прибилась…

Кася удивилась, но вспомнила: Демьян в обличии пса черного бегал.

– Ну, хорошо, – сказал Вейко. – Ученика взял, пса приблудного… А я боялся, что совсем задичаешь, знахарь, в одиночестве-то.

Колдун ничего не ответил. Послышался стук, с которым стряхивали снег с подошв на крыльце, и Кася нырнула в избу, поставила горшок на стол, села рядом.

Хлопнула дверь с коротким морозным вздохом. Вошел Тонда, взял мешок, накинул свои шкуры.

– Надо ехать, Катаржина.

– Надо – так надо, – ответила она, не поднимая взгляда.

Смотрела на свои руки, покрасневшие от холода.

– Отнеси еду гостю, присмотри за ним. Соберусь пока.

– Ладно, – ответила Кася.

А сердце сжалось, будто чуяло что-то. Будто подступала беда.

– Что-то ты грустная. Случилось что?

Кася пожала плечами.

– Ничего, – сказала она.

И посмотрела на Тонду. Тот не улыбался, но глаза были теплыми.

Вот был бы у Каси старший брат – так бы на нее смотрел!

– Страшно мне, – сказала Кася. – Все с ног на голову перевернулось. И потом…

Она проглотила горьковатую, вязкую слюну, укусила щеку изнутри, метнулась взглядом в тот угол, где под подстилочкой ее лежал нож, похожий на рыбку.

– Может, с нами поедешь?

– Нет, – сказала Кася и посмотрела ему в глаза. – Я тут… дело не закончила.

Тонда понял, медленно выдохнул.

Снова потянуло морозом – это открылась дверь с улицы в сени.

– Долго там, хозяин? – выкрикнул Вейко, и Тонда откликнулся: