Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц)

– И тогда заголосил где-то петух, – сказал Казимир с улыбкой. – И власть колдовская в землю утекла. Упал мертвец в черный могильный зев, отпустил Елицу. Когда нашли ее, была жива, замерзла только и поседела. И на ноге у нее с той поры осталось пятно, как кожу содрали. Ну что, – он посмотрел на Злату, на Глеба, а потом – на Касю, которая держала Тишу на коленях, как ребеночка. – Понравился мой рассказ?

* * *

По домам расходились неохотно, все ждали, вдруг дядька Казимир на еще один рассказ уговорится, но тот был непреклонен:

– Спать пора уже, вон, старик Аглай наш храпит во всю. Может, у тебя его оставить, Жданушка?

– Так оставляй! – усмехнулась Ждана. – И меньшого оставляй. Поспят на лавках, много у нас места.

Снаружи началась метель, густая, злая. Стала темнота плотной, только белые мухи кружатся, как бешеные. Снег набивался под платок, в рукава, врезался в лицо, залетал в нос, рот открыть было нельзя, чтобы не наглотаться снежинок.

Злая непогода, страшная. Про такую Богуслава говорила, что черт с неба месяц украл, а тучи ему помогали, закрыли собой небо. В такие ночи казалось, что мир с ног на голову перевернулся, что нет вокруг ничего, кроме темноты и снега. Любят черти с людьми зло шутить, потому и насылают метели.

Кася шла вслед за Милой, ежась от налетающих вихрей. Кутжа вызывался их провожать. Кася хотела попросить Марьяна, но тот отшатнулся от нее, как будто бы черта увидел, пробормотал что-то и исчез. Это задело, это было как пощечина, как Сенечкины злые слова у колодца. Кася шла и думала: за что с ней так?!

Дома сестры развесили сушиться одежду и сели у печи, распустили косы – тоже сушить. Ясна согрела им теплый взвар, а сама шмыгнула к себе на полати, заворочалась там и вскоре заснула.

Кася слышала, как за окном воет снежная буря, тоскливо и горько, как в доме потрескивает печка, как дышит Ясна и как с мягким шелестом проходит гребень по волосам.

И уже не так страшно, но замирает сердце от узнавания: во сне Богдан-то приходил мертвецом, и звал Касю с собой – понятно куда! Чужую сказку вспомнил дядька Казимир, но Кася в ней себя узнала, узнала – и стало страшнее, чем от того, что кто-то за забором стоял.

– А ты веришь… ну, – Кася наклонилась к сестре поближе. – В колдовство? Что правда духи есть и русалки по полям ходят?

Мила прикрыла рот рукой, пряча смешок в ладони.

– Тебе батюшка что говорит, Катаржина? – спросила она с лукавой строгостью и посмотрела на Касю сверху вниз. – Что глупости все это. Бог есть и слуги его есть, а чтобы прабабкиным россказням потакать и в колдовство верить – это не от большого ума идет.

– А зачем тогда батюшка домового кормит?

– Так то домовой, – пожала плечами Мила и снова растрясла мокрые еще прядки. – Обряды батюшка тоже чтит всякие. Но в глупости не верит, и в том, думаю, он прав. А то поверишь в чертей и русалок – и начнут тебе мерещиться, во снах приходить, страшно будет. Как придет утопленница и как защекочет! – тут она бросилась на сестру со скрюченными пальцами и начала щекотать по бокам.

Кася взвизгнула, они обе засмеялись. Ясна у себя заворочалась, проворчала что-то, но не проснулась.

– Марьян вон верит, – сказала Мила, успокоившись. – Вчерась подошел ко мне и сказал, что к нему твой суженый во сне пришел и велел от тебя отстать, а то придушит. Он и поверил, дурачок. То-то от тебя шарахнулся сегодня!

– Какой такой суженый? – удивилась Кася, а у самой сердце от догадки екнуло.

– Ну так Богдан, – Мила дернула плечом. – Все давно знают, что он на чужбине сгинул. И про гадание твое слухи ходили. Вот Марьяшке нашему и померещилось. Что? – она посмотрела на Касю и сощурилась. – Думаешь, как в Казимировой сказочке, жених заполночь приедет и с собой в могилу унесет? Не бывает такого, Кася, – Мила протянула к ней руки и обняла, без шуток, с нежностью сестринской. – Не поднимаются мертвецы, не ходят к любимым. И ведьм никаких нет, только знахари и ученые всякие.

– А сны?

– А сны дурные всем снятся. Мне вот снилось накануне, как церковь наша сгорела. Я стою и смотрю, а в огне мечется маленькое что-то, как ребенок, но не ребенок, а зверек.

– Вот почему ты Тиши испугалась!

Мила отстранилась, посмотрела на Касю пристально, смахнула у той со лба непослушную прядку.

– Казимир с ней по улицам ходит. Увидела их, наверное, вот она и приснилась. Чудная зверушка ведь, скажи?

– Чудная, – согласилась Кася.

От тепла ей хотелось спать.

– Но ты же сказала, что раньше не видела!

– Тс-с, разоралась! – шикнула Мила. – Может, видела, просто не запомнила. Дел полно. Давай спать, завтра с утра в лавку пойдем вместе. Хорошо бы, Кутжа до дома вообще дошел, слышишь, воет как?

А оно выло – страшно выло, тоскливо. И в ту ночь выло, и в следующие: все начало короткого поста непогода гуляла, небо тучами затянуло, снег шел, а к ночи поднимался ветер и начинал выть. Кто говорил, что черти это злятся, что люди святой пост блюдут, кто – что напротив, грешил кто-то в пост, а черти тому радуются.

Но к середине недели непогода улеглась, успокоилась. Настали ясные дни, морозные ночи. Месяц истерся весь, но даже без него звезды так светили, так снег сиял, что шить при это свете можно было. Только холодно стало настолько, что дворовых псов сердобольные хозяева в сени пускали, чтобы не околели.

Вот потому, скажут после, и случилась беда, что в церкви от морозов странники спрятались, а с ними был не то ребенок проклятый, не то зверь, которого в храм святой пускать не надо было.

Глава третья: Черт

I

Кася подскочила среди ночи, как будто бы окликнул ее кто. Тихо так, вкрадчиво, знакомым ласковым голосом.

Она открыла глаза и не сразу поняла, что вокруг стоит густая, непроницаемая тьма. Показалось на миг, что это слепота на глаза налипла, что не видит Кася больше ничего вокруг. Она моргнула – раз, другой, третий. Села в постели, потерла глаза. Милино место рядом пустовало, подушка была холодной: то ли ушла сестра куда-то, то ли вообще спать еще не ложилась.

Глаза привыкали к темноте. Сквозь нее проступали очертания вещей: сундуки, прялка на лавке у стены, корзины, шкатулки на полочках, брошенное Милой шитье. Лампадка в том углу, где висели иконы, потухла давно, даже горелым маслом уже не пахло.

Пахло другим.

Гнилью опавших листьев.

Мерзлой разрытой землей.

Подполом пустого дома.

Зимним кладбищем пахло, открытой пустой могилой – и сладковатым ладаном, как бывает, когда из церкви на мороз выходишь.

Блеснуло зеркало, будто поймало случайный луч. Завозилось что-то в углу, зашуршало, потянуло холодом, как от замерзшей реки. Темнота, более густая, чем все остальное, метнулась в сторону.

Кася подскочила.

– Кто здесь? – спросила она.

Губы едва шевельнулись, не то от страха, не от от холода.

Кася потянулась и схватила одеяло, набросила его на плечи. Зубы во рту бились друг от друга, руки дрожали. Как же так, неужели дом вымерз? Это ж сколько не топить нужно было? Это ж сколько она проспала?

Кася попыталась вслушаться в ночь вокруг себя: ходит ли кто по улице или в доме самом не спит, но тишина вокруг стояла такая же густая, как темнота. Ни звука, ни призвука, ни мышиной возни, даже собственное дыхание Кася едва различала.

Доски скрипнули под чьими-то тяжелыми шагами – здесь, внутри спаленки.

– Я закричу, – пообещала Кася.

Шаги замерли.

Не дышит, подумала Кася.

Не дышит и не шелестит. Только ходит, только доски скрипят.

– Касенька… – выдохнула ледяная тьма. – Что же ты, не признала?

Кася хотела закричать, но горло сжало, только хрип раздался:

– Богдан? – спросила она у темноты.

– Я, Касенька, я…

Холод коснулся щеки – как ледяной рукой провели. Жжется!

Кася отпрянула. Вскочила на ноги, бросилась к углу с иконами, зашептала молитву – подумала, что нет под рукой ничего тяжелого. Но помогает ли тяжелое против мертвеца?

Да как же так, думала Кася, да быть того не может.

– Уходи! – велела она.

Язык во рту еле ворочался.

– Гонишь меня? – спросила темнота голосом Богдана, таким печальным, что от жалости у Каси сердце дрогнуло.

– А если бы и гнала?

Темнота ответила не сразу. Она будто бы думала, ворочалась сама в себе, вспоминала.

Кася видела, как в зеркальном стекле, посветлевшим, будто и правда падал в него призрачный свет, мелькнуло что-то.

Холод снова приблизился к лицу – но не смог дотронуться. Иконки над головой Каси не пускали темноту к ней. Здесь, в углу, даже было как будто теплее.

– А что же ты тогда вернуться просила, а? – голос Богдана звучал уже не печально – с насмешливой злобой. – Я ж к тебе шел, за тобой! О тебе думал там, вдали от дома…

Кася замерла, не зная, что делать, кроме как молиться. Все перебрала: и “Богородицу”, и “Отца небесного”, и даже то, что только обрывочками помнила.

– Помнишь, как у ручья тогда…

…и очисть нас от всякой скверны…

– Кася, Касенька…

Кася помнила, помнила, от того плакать хотелось навзрыд – потому что хорошо она помнила, что жалко ей было Богдана, горько расставаться, но ничего, ничегошеньки она ему тогда не обещала.

– Кася, давай сбежим?

Холод вдруг отступил. И мир стал другим. Обычным. Будто сквозь смертную тень, которая окутывала Богдана, как саван, пробилась вдруг жизнь, та, что всегда вокруг была. Шуршание мышей. Поскрипывание старого дома. Тревожный, неправильный звон колокола – бом! бом! бом! Гул откуда-то снаружи.

– Кася, я же к тебе пришел! К тебе! Издалека шел, сапоги стер до дыр!

Кася выдохнула, медленно, тихо, и сказала твердо:

– Ты мертвец, Богдан. Ты – мертв. Тебя здесь быть не может.

Бом! Бом! Бом!

И как будто бы бьется что-то сквозь ставни, что-то страшное, отблески красного, жаркого, бешеного.

Темнота заметалась, загустела опять, обдала злым кусачим холодом.

– Ну, смотри, Катаржина, – прошипела эта темнота искаженным, страшным голосом. – Сама вернуться просила, я вернулся – и от тебя не отстану!

И все исчезло вдруг – и густая тьма, и холод, и страшный голос. А через миг, через один удар сердца – распахнулась дверь и в спальню ворвалась растрепанная Мила в полушубке поверх домашнего платья.

Она держала фонарь со свечой и в его свете лицо Милы было бледным и страшным, испуганным и обреченным.

– Пожар, Кася! Пожар! Церковь горит!

* * *

Кася видела пожары прежде, каждое лето что-нибудь да горело: дом на окраине, сарай, баня ли, старый амбар. И как выжигали старую траву на полях Кася тоже видела. И как жгли однажды камыш, чтобы осушить болотце и проложить тракт через него.

В один год горели в округе торфяники, неблизко, но и не то, чтобы далеко. Дым долетал до Старореченска, густой, пахучий, оседал сажей на лицах и домах, на деревьях, на всходах. Ни белья высушить, ни по улице пройтись. Солнце сквозь дым сияло красное, как воспаленное, и все ходили с лицами, обмотанными влажными тряпками. Плохой тогда был год, а Кася, пусть и была маленькая, но запомнила его.

Страшная сила – огонь.

Без него никак, он – и тепло, и свет, и пища. Но он же – пожирающая все на свете ярость, безжалостное, голодное пламя, от которого нет спасения, если оказался в нем.

Церковь горела страшно.

Кася выскочила из дома, в чем была, только тулупчик поверх накинула и платок кое-как повязала. Они с Милой застыли на мостках посреди толпы. Все вывалили наружу: кто из любопытства, кто – из страха, что следующим займется его дом. Люди уже таскали воду, сквозь толпу пролегла дорожка, передавали друг другу ведра, гасили огонь там, куда падали искры.

Церковь было не спасти, но город – город спасать было нужно!

Кася тоже встала в эту цепь, схватилась за ведерную дужку. Вскоре ее руки, голые, потому что не подумала схватить варежки, занемели от холода.

Отблески рыжего, алого, кроваво-красного ложились на снег. Летел пепел. Сквозь языки пламени, невыносимо яркого в своей сердцевине, проступали очертания остова церкви. Он разрушался.

Пахло огнем, пахло добрым домашним очагом, нагретым деревом, дымом и, что самое страшное, пахло горячим мясом.

Женщина в старом кожухе и сером пуховом платке, которой Кася передавала тяжелое, полное ледяной воды ведро замешкалась. Она встала лицом к пожару, осенила себя святым знамением, яростно зашептала молитву, перемежая ее испуганными словами.

– Люди сгорели там, – услышала Кася. – Пахнет как… Господь, сохрани!

И тут-то она поняла, что не чудится ей, что этот запах – как из печи, когда лежит в ней на глиняном поддоне окорок, как от бараньей туши, повешенной над большим костром, – этот запах горелого мяса означал одно. Там, в огне, внутри горящей церкви, был человек.

Касе стало плохо. Желудок перевернулся, к горлу подкатил кисловатый ком. Она выбежала прочь, пробралась сквозь толпу, кое-как расталкивая всех локтями. У деревянной стены, в двух шагах от тулупов, сапог, кожухов, лаптей и платков, от людей, стоящих стеной вдоль улицы, Кася согнулась и ее вырвало желчью.

Едкий дым расползался над городом, от него из глаз текли слезы. Кася обтерла лицо снегом, сунула в рот льдинку, чтобы смыть неприятную кислую горечь, привалилась спиной к стене.

Огонь, поняла она, не сидел на месте – перекинулся на дворы. Пополз дальше, по заборам и крышам. Его заливали, закидывали снегом, не давали ему пройти дальше.

Лаяли собаки, мычали коровы в хлевах, блеяли овцы, чуяли – что-то страшное творится у людей.

Надо идти помогать. Надо найти Милу, матушку, отца – просто чтобы было не так страшно, не так мерзко на душе.

Церковь горит! В пост! Святое место – и за ночь в пепелище!

Кася заставила себя вернуться на место, схватиться за ведро, но прежде, чем она нашла ту женщину в кожухе, она увидела Желну. Растерянную, в сбившемся на затылок платке. Растрепанные седоватые волосы торчали, как солома. Желна будто искала кого-то, высматривала в толпе, ежась на холоде.

И сердце отчего-то забилось чаще.

Бабушка! Бабушкин дом недалеко! Она там одна – старенькая и слепая!

– Простите! Мне надо до дома бежать! – крикнула Кася, поймала осуждающий взгляд – подумали, наверное, что она врет, что просто испугалась, ручки побоялась морозить.

И пусть! Пусть думают, что хотят!

Кася бросилась по улице к бабушкиному дому, туда, куда и правда полз по заборам и крышам яростный, дикий огонь.

Раздался страшный звук, скрип, долгий, протяжный, похожий на сиплый вздох больного, громкий скрежет. Что-то ухнуло за спиной. Кто-то заорал, заголосил, заплакал.

Это упала колокольня, разлетевшись тысячей искр, тысячей всполохов огня, сотней угольков и деревянных осколков. Но этого Кася уже не видела, она бежала, не оглядываясь, путаясь в подоле, оступаясь в неудобных, надетых на домашние носки старых валенках.

У дома Богуславы было тихо. Гул огня и невыносимый его жар сюда не добрались, они остались за спиной, будто бы свернув несколько раз, пролетев бегом соседние улицы оказалась Кася в другом совсем городе. Только отблески огня на темном небе и запах пожара напоминали, что огонь близок.

Как стремительно бежал огонь по полю! Как быстро пожирал камышовые заросли! Сюда тоже по крышам дойдет, глазом не успеешь моргнуть.

Кася толкнула воротца – те открылись легко – пробежала в темный двор. Звякнула цепь, заворчал в конуре пес, высунул мохнатую морду.

– Тихо, тихо, – прошептала Кася.

Пес вылез, ткнулся мокрым носом в ладонь, завилял хвостом и беспокойно заскулил.

Может, по Касе соскучился. Может, чуял огонь и дым, страх, которым Кася успела пропахнуть.

Кася поднялась по ступеням, прислушиваясь.

Встревоженные голоса доносились издалека. Били в колокол, в другой, на колокольне другого, целого храма. Улица была темна, небо, пустое, безлунное, нависло над головой. Кася замерла на крыльце, сама не понимая, зачем сорвалась сюда: может, бабушка просто отправила Желну проверить, что там, на площади? Может, то и не Желна была вовсе, а другая, похожая тетка?

Кася открыла дверь, вошла в сени.

Тишина вокруг стала по-странному густой, вязкой, как деготь.

Внутри, в самом доме, тоже было темно и по-уличному холодно. Кася сначала не поняла, подумала, что сама замерзла, пока таскала воду, пока бежала сюда, вот и не чувствует обычного домашнего тепла. Но нет. Она выдохнула – и изо рта вырвался пар. Печь стояла остывшая, лампадка у иконок погасла. Пахло гарью и подгнившими очистками, а не привычной смесью запахов еды, лекарственных трав и старости. Как будто бы дом бросили впопыхах и он простоял так уже больше недели, покинутый людьми, богом и домашними духами.

Касе показалось, что по полу за печь метнулась тень, небольшая, размером с кошку.

– Бабушка! – крикнула Кася и, двигаясь почти наощупь, шагнула на лестницу. – Бабушка…

Рука ее легла на перила. Кася поднималась медленно, боясь оступиться в темноте. Ступени поскрипывали под ногами. Она слышала свое дыхание, шелест одежды, этот тихий скрип дерева, а больше ничего не было.

– Бабушка! – снова крикнула Кася, но никто не ответил.

Только показалось, будто бы раздался тихий, болезненный стон.

Дверь бабушкиной спаленки была приоткрыта. Кася скользнула внутрь. Здесь было слюдяное оконце, не прикрытое ставнями, сквозь которое проникал тревожный свет, огненное зарево над городом. На постели у стены лежала Богуслава, слышалось ее дыхание – хриплое, медленное. Страшное. Кася бросилась к бабушке, села рядом, схватила ее за руку, сухую и холодную, такую слабую, безвольную. Бабушкины пальцы не отозвались на прикосновение.

Кася почувствовала, как ее сковывает ужас.

Она наклонилась к Богуславе, приложила голову к груди. Бабушкино сердце билось где-то там, под слоями тряпок и плоти, очень медленно и слабо. В груди что-то хрипело, клокотало, посипывало. Дыхание пахло кислым, щеки были такими же холодными, как руки.

– Кас-с-сенька… – прошептал голос в темноте.

Или показалось?

Кася вздрогнула и обернулась, крепко сжав бабушкины пальцы.

Никого.

Богуслава заворочалась, застонала, охнула.

– Кто здесь? – спросила она слабо. – Желна, ты? Чего ты? Я же просила…

– Это я, бабушка, – ответила Кася.

Горячие слезы потекли по щекам.

– Кася? Что ты здесь делаешь? – слабый голос Богуславы стал вдруг испуганным.

– Там… там…

– Кася, ты плачешь? Что случилось? Ну, иди, иди сюда, моя ласточка, – бабушкина рука крепче сжала Касину, потянула к себе. – Кто обидел?

– Там пожар, – сказала Кася, положив голову на бабушкину грудь. – Церковь горит. Огонь, может, сюда перекинется, надо уходить. Давай, я тебя к нам заберу.

Бабушкина рука гладила Касю по голове, перебирала волосы.

– Не пойду я, Кася.

– Почему?

Богуслава не ответила.

В тишине слышалось, как скулит под окном собака, как бьют в колокол вдалеке, как наверху, под крышей, ухает кто-то. И как хрипит что-то у бабушки в груди с каждым вдохом-выдохом. Страшно так хрипит.

Богуслава закашлялась. Кася помогла ей сесть, подержала бабушку за плечо.

– Тебя родители обыскались, милая. Иди-ка домой.

– А ты, бабушка?

– А я дальше спать буду.

– А пожар?

– Не дойдет он сюда, далеко, – Богуслава снова закашляла, потянулась рукой ко рту, сплюнула что-то вязкое на свою ладонь. – Погасят прежде, не дадут дойти. Я Желну отправила посмотреть, что там, а сама заснула. Хорошо все будет, Касенька, не переживай, – она поправила прядки, приставшие ко лбу и щекам внучки. – За меня не бойся.

Она говорила – а вместе со словами изо рта вырывались болезненные хрипы и клокотало что-то в груди.

Кася отстранилась, осмотрелась. В сумерках предметы различать было сложно, но бабушкину клюку она нашла быстро, взяла ее. Деревянная рукоять была гладкой, отполированной временем и старушечьей рукой.

Внутри что-то будто встало по местам, приладилось друг к другу. Кася отчего-то знала, что Богуславу нужно забрать, вывести отсюда, как будто бы если она не уйдет – случится что-то плохое.

Откуда-то потянуло дымом, смолистым и тяжелым, дымом, полным запаха горелой плоти, такого вкусного, такого страшного запаха лютой смерти. Потянуло – и тут же исчезло.

Кася вздрогнула.

– Бабушка, пойдем, – сказала она тихо и твердо. – Вот клюка твоя. Я помогу.

Богуслава не ответила. Казалось, слова выели последние ее силы, истончили волю. В тишине, повисшей в доме, Кася слышала только тяжелое, хриплое бабушкино дыхание.

А потом вдруг исчезло и оно. Богуслава длинно выдохнула, будто простонала, и замолкла.

– Бабушка? – спросила Кася тихо-тихо.

Она переступила с ноги на ногу – шелест одежды, скрип половиц, собственный вздох показались оглушительно громкими.

– Бабушка… – Кася рухнула перед Богуславой на колени, схватила безвольную, еще теплую руку, приникла к бабушкиной груди.

Тихо. Там, под тканью и плотью, в костяной клетке не было ни дыхания, ни стука сердца. Тело Богуславы лежало в постели, но сама она была уже не здесь, не в этом мире. Когда Кася просунула ладонь под затылок, приподняла бабушкину голову, та показалась ей тяжелой, как полное воды ведро.

Это было так странно – держать за руку мертвеца, который только что был живым, родным, любимым! Так странно и горько, и страшно – страшнее мясного запаха у пожара, страшнее сна, в котором Богдан… Сна ли?

Кася, по щекам которой текли горячие слезы, облизала губы – солоно как! – и огляделась, боясь увидеть в углу высокую тень, почувствовать запах разрытой могилы, смертный холод, проникший в спальню.

Было тихо, пусто и темно. Кася упала рядом с лавкой, на которой лежала бабушка, свернулась в клубок, подтянув к себе колени, и молча, стиснув зубы, зарыдала. В грудь будто кто-то засунул нож, вонзил его между ребер и теперь медленно проворачивал. Только боль та, невыносимая страшная боль, не в теле была, а в душе, и от того не справиться было с нею никак, не вытащить ножа – не перевязать рану.

Кася не услышала ни того, как внизу открылась дверь, ни чужих шагов, под которыми поскрипывала лестница, ни шелеста одежды. Только когда кто-то зашел в спаленку Богуславы, держа перед собой фонарь со свечой, Кася поднялась, опираясь на руку, моргая и щурясь. Ресницы слиплись от слез, щекам было больно, нос распух, а в груди как ледяная глыба застыла. Мягкий, спокойный свет резал заплаканные глаза.

– Кто здесь? – спросила Ждана и приподняла фонарь. – Кася? Что ты… – она поняла все, охнула, закрыла рукой округлившийся в немом крике рот. – Касенька…

Кася вхлипнула и, когда оказалась в Жданиных теплых объятьях, когда уткнулась носом в ее платок, пахнущий по-домашнему травами, шерстью, уютным избяным теплом, печным, совсем не страшным дымом, пахнущий человеческой жизнью, – вот тогда Кася разрыдалась, завыла от горя.

Ждана гладила ее по голове и причитала сама, но причитания эти вскоре превратились в ласковый успокаивающий шепот, в печальную колыбельную. Ждана баюкала Касю, как ребенка, и Касе казалось, что острый нож горя, застрявший меж ребер, исчезает.

– Вот так, девонька, – шепнула Ждана, вытирая тряпицей щеку Каси. – Вот так, ласточка. Слезы смоют горе, унесут печаль. Поплачь еще и пойдем.

– Куда? – спросила Кася.

Она не думала, откуда взялась здесь Ждана, почему пришла, что ей нужно.

– Ко мне пойдем. Негоже рядом с мертвой ночью быть.

Мертвой!

Кася охнула, как от удара в живот.

Мертвой!

Ждана вела ее прочь, постукивая о доски пола, о ступени бабушкиной клюкой, на которой висел фонарь, а Касе казалось, что все это не с ней происходит. Что смотрит она как со стороны: вот выстуженная горница, вот шуба Богуславы – хорошая шуба, тяжелая, висит, как шкура убитого зверя, вот разбегаются по сторонам тени горшков и кринок, прялки, оставленной на скамье, прочей утвари. А среди них – еще какие-то тени, юркие, маленькие. И кошачьи глаза из-за печи зыркнули, зеленые такие, светящиеся.

Кася остановилась.

– Кошку надо забрать, – сказала она вдруг. – А то сбежит в суматохе.

Собственный голос слышался ей глухим, севшим, совершенно лишенным жизни.

Мертвым!

– Кошку? – переспросила Ждана. – Какую кошку? Нет у Богуславы кошки, Кася, ты чего?

Зеленые глаза мигнули, как два призрачных огонька. Не привиделось!

– Так вот же она! – показала Кася. – Приблудилась, может?

Клюка стукнула об пол, фонарь закачался – закачались и тени, закружились вихрем, зашелестело что-то, захихикало вокруг, затопали маленькие ножки, зацокали коготки, будто куры по горнице забегали. Заходил дом ходуном, задрожали стены, горшки и кринки, миски и котелки вдруг начали подпрыгивать, биться друг о друга. Шатался пол под ногами, что-то рвалось оттуда, из подпола, приподнимало доски, постукивало тут и там. Над головой заухало, Касе померещились большие серые крылья, мягкие, по-совиному бесшумные. Она взвизгнула, закрыла лицо руками, села на корточки, потому что это серое, большое, крылатое бросилось на нее.

И тут же все стихло. Погасла свеча в Жданином фонаре и стало темно-темно, будто пусто вокруг.

И потянуло вдруг, как тогда, в их с Милой спаленке – осенними листьями, разрытой землей, тленом. Могилой потянуло, нежизнью, проникшей в жизнь. А потом и другим потянуло: гнилым сеном, болотной водой, звериным тяжелым запахом, мокрой шерстью и прокисшим молоком. Сердце в Касиной груди бухало, билось за ребрами, как запертая в клетку птица, аж в горле отдавалось, так сильно оно билось. От запахов, острых, резких, неприятных, к горлу подкатила тошнота.

Ждана завозилась. Она упала, когда стало темно, ударилась, охнула от боли и поднималась теперь, кряхтя и постанывая. Стукнула об пол клюка: раз, второй, третий.

– Зажгись! – приказал голос Жданы – и везде, во всей горнице засияли огоньки.

И в фонаре – вспыхнула свеча тускло, и на светцах зажглись тонкие лучинки, и в печи с фырканьем и треском зашевелилось пламя. Только у икон лампадка осталась пустой и холодной. Занавесочки были задернуты: спрятаны святые от мира, не видели они ничего.

– Встань, – велела Ждана Касе, и Кася послушно встала.

Тяжело ей было, горячо, будто бежало по жилам горячее, огонь жидкий вместо крови. И голову вело, и сердце колотилось, и ноги еле держали, и в горле пересохло так, что дыхание стало хриплым. Хотела Кася рукой пошевелить, волосы с лица убрать, хотела губы облизнуть – но ни языком, ни рукой двинуть не могла.

Ждана приблизилась к ней, посмотрела прямо в глаза. Чужой она была, эта Ждана, и похожа на себя – и нет, проклюнулось в ней будто что-то недоброе, что скрывала она за любезными улыбками и ласковыми словами: сорочий жадный взгляд, птичьи острые когти, крепкий клюв.

Стукнула клюка Богуславы об пол еще раз.

Заметались огни, сжались испуганно – и снова разгорелись. В печи заворчало что-то, ухнуло, за печью зашелестело, забилось под потолком. Вышла из-за печи кошка, дымчатая, пушистая, большая – и обернулась маленькой сухонькой женщиной в красной кичке будто, о двух рожках, в старом бабушкином платке.

– Брысь, – велела ей Ждана.

– А то что? – ответила женщина. – Не твое – вот и положи, где взяла. А лучше хозяйке отдай.

– Померла ваша хозяйка, – сказала Ждана скупо.

А сама смотрела на Касю, щурясь, будто прикидывала – куда ее клюнуть лучше, как урвать кусочек послаще, пока бьется Кася в Жданиных – сорочьих – когтях, как пойманный птенчик.

Маленькая женщина в красной кичке и старом платке захихикала, застрекотала, захлопала в ладоши:

– Старая померла, а молодая вот она, вот она, живая стоит! Вон, живая стоит! Наша! Наша!

Из уголов, из-за печной заслонки, из-под потолка ей в ответ зашелестело все то же:

– Наша! Наша! Живая стоит! Положи, где взяла! Хозяйке отдай!

– Наша! Живая!

– Молодая хозяйка!

– Кровь не водица, кровь-то наша!

– Ша! – громко крикнула Ждана – и голоса притихли, хотя и не исчезли совсем.

Касе казалось, что те, кто кричал, шелестел и смеялся, просто расселись по углам, не испугавшись ни разу, и теперь ждали, что будет. Только маленькая женщина в красной кичке и платке стояла рядом и потирала крошечные свои ручки, будто грела их.

– Кася, – сказала Ждана своим обычным голосом. – Ты когда пришла, Богуслава уже мертвая была?

Кася замотала головой. Говорить было сложно, как комок в горле застрял, так что шепнула одними губами:

– Нет…

Ждана будто нахмурилась, потемнела лицом. Пальцы ее на клюке сжались сильнее.

Когти! Когти! Птичь когти это, а не пальцы!

Сорочьи жадные глаза впились в Касю – злые! Злые!

– А ты трогала что?

Касин взгляд метнулся к клюке.

– Да… – шевельнулись губы.

Ждана прикрыла глаза и медленно, глубоко выдохнула.

Маленькая женщина в красной кичке хихикнула и подскочила.

– Наш-ша… – протянула она и посмотрела прямо на Касю.

Не разглядеть было ее лица, не понять – старушка это или ребенок. Или вообще из-под платка торчит звериное рыльце, усатое, с вытянутым, как у крысы, носом.

– Хорошо, – сказала Ждана, открывая глаза. Сорочьими они уже не казались, были обычными, хотя и встревоженными. – Удержит силу – будет ваша. Она – ваша, а вы – ее.

– Она – наша, а мы – ее! – радостно отозвалось из углов.

– Мы – ее! – подпрыгнула маленькая женщина в красной кичке. – А она – наша! Наша!

Ждана покачала головой:

– Кася, пойдем! – приказала она.

И Кася послушно шагнула вперед, но что-то из-под печи бросилось наперерез Ждане, зарычало зло.

Ждана вздохнула и обернулась, протянула Касе бабушкину клюку:

– Держи, Катаржина. Это твое наследство теперь. И не только это, – добавила она тише, будто сама себе под нос, но Кася услышала.

Она схватила протянутую клюку обеими руками, сжала ее в непослушных пальцах – и тут же будто отпустило. Дышать стало легче, пересохший рот наполнился слюной, и только жар в теле был все тот же. Кася подняла взгляд на Ждану.

– Что? – спросила та с усмешкой. – Не знала, что бабка ведьмой была?

– Не знала, – выдохнула Кася.

– А вот так. Пойдем ко мне, там поговорим, как следует, – Ждана сделала знак идти за ней.

Они вышли сначала в сени, все еще темные, полные шепотков и шевеления, а потом наружу, на крыльцо, и замерли на ступенях.

Густая, красноватая ночь, повисшая над городом, сменилась серебристым сиянием, искрящимся снегом, синеватой прозрачной ясностью, что бывает, когда полная луна светит в лютые морозы, только луны-то не было и быть не могло. Тени удлиннились, лежали на снегу, черные, страшные: от крыш и забора, от крыльца, на котором стояли Кася и Ждана. И от Богдана тоже лежала на белом снегу черно-синяя тень.

Был он в рубахе, без шапки, бос, сам как темный весь, только мелькнет то щека бледная, то лоб, то ладонь – что снег бела. Одной рукой он держал за ошейник пса Богуславы. Тот поскуливал, дергался, царапал воздух лапами, неловко так, еле-еле.

И если не считать этого поскуливания, шуршания собачьих когтей, задевающих снег, поскрипывания ступеней под весом Жданы и гулкого стука крови в ушах, Кася не слышала ничего. Мир за забором будто вымер, притих, ни пожаром не тянуло уже, ни обычными запахами города.

Пахло разрытой холодной землей, и тленом, и ворохом прелых листьев.

– Что, Кася? – спросила Ждана. – Жених явился?