Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 34 страниц)

Жемчуг, а не зубы!

Нет, у Смерти зубы были не ведьминскими, обычными, но крепкими и ровными, будто бы и не старуха перед Касей сидит, а молодая девушка.

– Пра-а-а-авильно, Кася, – протянула Смерть. – Пра-а-авильно.

И махнула рукой.

Тут же в нос ударил зловонный запах разложения и Кася чуть не отбросила от себя блюдо с угощением: все оно кишело червями, хлеб заплесневел, еда черной стала. Касю едва не вывернуло от этого.

Смерть стукнула клюкой – и блюдо убрали.

– Я все равно ужинать буду, – сказала Смерть и запустила костлявые пальцы в мясо. – А ты рассказывай, с чем пришла? О чем просить будешь?

– А откуда ты знаешь, госпожа моя, – спросила Кася. – Что я просить буду?

– Так вы все ко мне идете просить, когда с жизнью своей не справляетесь. Одни покоя просят, другие – помощи. Вот, как ты.

Она ела мясо, отрывая его кусками, кровь текла с пальцев, кровь капала на стол. Кровью окрасились губы, зубы, подбородок. Смерть ела – а Кася смотрела.

– За мной мертвец ходит, – сказала Кася. – Темное колдовство его в мире держит. Хочу, – сказала Кася. – Чтобы не просто отстал он, а упокоился.

– Ты же ведьма, Кася, – сказала Смерть, жуя кусок. – Чего сама не отвадишь? С мертвецом ходячим разговор простой: вниз лицом в могилу и железным штырем сквозь сердце. Накрепко это его к земле привяжет, будет вниз рыть, пока до чертей не докопается.

– Так человек же он, – сказала Кася. – Был человеком. Нет, не хочу так. Хочу, чтобы умер, упокоился. Душа чтобы освободилась.

– Любый твой, что ли? – усмехнулась Смерть.

Из уголка ее губ непрожеванное мясо свесилось. Касю снова едва не вывернуло.

– Любый… был.

Смерть помолчала, пожевала, стряхнула кровь с рук и снова клюкой стукнула.

Убрали мясо, поставили чашу с водой – руки омыть, и полотенце положили – вытереть.

Смерть руки вытерла, на белом полотне кровавые пятна расцвели, что маки.

– Любый, значит, был… Покоя ему хочешь… Что дашь мне за помощь и совет? – спросила она Касю.

– Не знаю, – растерялась Кася. – А что берешь?

– Могу жизнь забрать, могу волю, – Смерть пожала плечами. – Отдашь?

Кася вздрогнула.

– Нет.

– И правильно, – со старушечьим выдохом Смерть встала из-за стола и велела Касе тоже встать. – Пойдем, покажу кое-что.

Они подошли к ткацкому станку. На станке полотно лежало с дивным узором: и птицы там, и цветы, и кости, и черепа, и ветви весенние, и плоды, соком налитые, и звери дикие, и чего только нет. Луна и солнце, звезды и облака, реки и горы – весь мир в узоре заключен, вписан в него ловкой рукой мастерицы. Смотришь – и кажется, что летишь над землей высоко-высоко, все вокруг видишь.

Кася моргнула – все осталось на месте, не исчезло, как морок. Только узор на полотне простым стал: цветы, звери да птицы, синенькое что-то, беленькое, алое и зеленое. А все равно красивый, Кася таких красивых не видела!

Смерть хохотнула коротко и беззлобно, довольная тем, что ее работа нравится, и погладила полотно любовно, обвела узоры пальцами:

– Это, Кася, судьба. Тут и ты есть, и матушка твоя с батюшкой, другие люди. И дорожка твоя ко мне тоже. Не смотри, не разглядишь – маленькие вы слишком.

– Мне, Кася, дела нет ни до зла, ни до добра, ни до того, что вы там себе еще придумаете. Я узор на полотне плету, а в нем – судьбы людские, жизни их и все то, чем та жизнь полнилась. И это узор тот не исправить, как не переписать жизнь, его только продолжать можно. Что сделано – то сделано, что было – то было. Время вперед бежит, за ним не угнаться, от него – не спастись.

Кася разглядела на полотне трех волков, один другого страшнее: пасти скалятся, глаза злые, шерсть торчит, как иглы.

– И что же, – спросила Кася. – Как ты узор положишь – так и сложится жизнь?

Смерть хрипло рассмеялась.

– Нет, Кася, не так, – ответила она. – Наоборот. Вы жизнь свою живете, а я вот, – она указала рукой на полотно. – В узор ее укладываю. Кто красиво прожил – тот красивым цветком расцветет, кто пожадничал, бессмысленно жил – точкой в уголке останется. Вот волки бегут, видишь? Это Мстиши Волчка судьба. Слышала о таком?

– Слышала, – сказала Кася.

– Вот потому и слышала, что большой кусок он в челюстях сжал, не отпускает, подлец! – Смерть хрипло рассмеялась. – Но немного на судьбу повлиять можно. Стянуть правильно нити, подогнать узорчик, кому дорожку открыть, кому закрыть, кому – распутье, а там он сам выберет, куда пойдет.

Она обернулась, показывала ровные зубы в улыбке. Над верхней губой была бородавка, из которой торчали темные волоски пополам с седыми. Глаза Смерти по-прежнему были белы, но Касе казалось, что видят они все на свете: и ее помыслы, и ее душу, и все то, что Кася скрыть хотела бы.

– Чего ты смотришь на меня так? – нахмурилась Смерть. – Спросить что-то хочешь?

– Хочу, – сказала Кася. – Как же ты, слепая, полотно такое выткала? Работа же тонкая, тут острый глаз нужен!

– Вроде твоего что ли? – лукаво усмехнулась Смерть – страшной была та усмешка. – Ну так давай!

– Что? – охнула Кася.

– Как – что? Глаз мне свой дай, молодой, острый. Им, небось, лучше видно, как узор вести, чтобы ты с любым своим встретилась. Как звать-то его, беспокойного?

– Богданом, – выдохнула Кася.

– Богдан, значит, – довольно оскалилась Смерть и сощурилась, глядя на полотно. – Вижу-вижу, вон, по землям холодным бродит, пожрать чего ищет. Да не смотри ты! – прикрикнула она на Касю. – Тебе не разглядеть. Для того, чтобы такое разглядеть, уже мои глаза нужны.

– Как так? – растерялась Кася. – Я запуталась уже! Так глаза тебе отдать или не надо?!

Смерть рассмеялась.

– А вот так, Кася! Своим глазом одно увижу, свое, рабочее. Твоим – то, что ты видеть привыкла. Обоими – все то, что могла упустить, разгляжу. Не дергайся, девка, не навсегда прошу меняться. Ты поспишь пока, моим глазом на мир посмотришь, авось тоже чего разглядишь и надумаешь.

Она приблизила свое лицо к Касиному лицу, дохнуло гнилью, теплой прелью, ладаном и болезнью:

– Или что, Кася? Думала, я тебя по головке поглажу, в зад тебе дуну – и вот ты уже у могилки Богдана стоишь, слезки платочком смахиваешь, а он спит себе спокойно и даже когтями землю не царапает? Нет, так не бывает. За жизнь, смерть и любовь…

– Дорого платят, – сказала Кася. – Так что же? Это и есть плата – глаз мой тебе одолжить?

Голос Каси звучал так яростно, что она осеклась. Растерялась, разозлилась, думать забыла про вежливость и про то, чтобы Смерть госпожой называть.

– Это пока не плата, Кася. Это пока обмен. Плату я с тебя потом спрошу, когда видно будет, что спрашивать.

– Хорошо, – сказала Кася. – Пусть так будет.

Смерть улыбнулась шире, обхватила Касино лицо ладонями, посмотрела в глаза. Лицо ее было бледным, как высохшая косточка, плыло у Каси перед глазами: то старухино лицо это было, то вдруг Касе Мила примерещилась, то матушка, то Василинка даже. А потом вдруг стало оно черепом голым, а в глазницах – не слепые бельма, а звездная темнота. Кася охнула и провалилась в темноту эту, как в сон.

* * *

Снится Касе, что она – мышь. Сидит под полом в избе, чистенькой, не бедной. На улице холодно, предзимье – морозец с утра и листья пожухлые в инее, вот и поползло все в дома, в сени, в бани, в хлева прятаться. И нечисть, и зверье мелкое, привычное соседиться с человеком.

Тихо в доме, замерло все. Непривычно тихо, неправильно, не долго быть так в месте, где люди живут. И огонь в печи пылает, пеклось там что-то, но уже до углей спеклось – забыла хозяйка, не вынула вовремя, испортила еду. Мыши не страшно, ей все равно до людей – лишь бы тепло было, а Касе вот страшно.

Она из мыши становится девицей – и сидит в углу, за печной занавесью, погружается в не свой страх, лютый, такой, от которого мысли путаются и руки дрожат.

Сидят они вдвоем теперь, боятся – и Кася, и незнакомая девица, одетая в чуждую одежку: подол покороче, чем Кася привыкла, рубаха покроя иного, безрукавочка поверх вроде той, которую Касе Тонда давал. И волосы в две косы заплетены, не в одну. Чужачка.

Нет, понимает Кася, это она сама здесь чужая. В чужой земле гостит. Чужими глазами на мир смотрит. Чужими ушами вслушивается в тишину и чужую мысль ловит, что тишина эта – страшная.

Слышит вдруг – голоса, злые, веселые. Слышит – звон, будто сбруя конная, будто чешуя шелестит. Слышит – смех, гогот мужской. И шаги слышит: идет кто-то.

И Касе страшно, а девице незнакомой – еще страшнее.

Отворяется дверь, в избу заходят трое. Пахнет от них брагой, лошадиным потом и кровью еще пахнет. Лютой злой удалью, которая как в голову ударит – так все нипочем, и бог не пастырь, и черт не брат.

– А девка-то где? – говорит один голос, молодой и задорный.

– Как мыша затихарилась и сидит, – отвечает другой, грубее.

Третий человек молчит, но Кася от чего-то знает, что он и есть – самый страшный. Его боится чужачка. Молится, вон, в испуге, будто беса отогнать хочет.

А они ходят по избе, ходят вальяжно, лениво почти, как по своему дому. Будто знают, где она прячется, но играют с ней, подкрадываются медленно.

– Витушка, – зовут. – Вита, где ты? Отзовись, родная, жених твой приехал!

Кася чувствует: Вите от того ласкового зова только страшнее, сердце в груди холодеет, пот прошибает, губы немеют.

– Надо тебе оно, Мстислав Велемирович? – спрашивает один, тот, который про мышь говорил.

Так спрашивает, будто неохота ему возиться.

Мстиша не отвечает – хмыкает только, подходит к занавеси, топчется у нее, медлит. Кася глазами Виты видит острые носки его сапог. Ох, щеголь!

Кто-то кричит на улице, резко, крик обрывается, как отрубили.

Занавеска отлетает в сторону – и Кася – Вита! – оказывается лицом к лицу с княжичем.

Красив он – слов нет, глаза ясные небесной синевой сияют, кудри золотые, стан строен и тонок. Кафтан бархатный на плечах сидит, как влитой, шапка с пером на голове лихо заломлена, сапоги блестят новизной. На пальцах перстни золотые, тяжелые. И улыбка злая лицо красивое перечеркнула, исказила – ничего хорошего не жди, девица!

Кася становится Ольгой Заступницей на иконке, печальными глазами святой смотрит на то, как тащат Виту из запечного угла, как смеются над ней, как задирают юбку, как делают с ней злое, плохое, страшное.

И никто не приходит – потому что, и Кася видит это глазами соседской кошки, некому прийти, во дворе все свои лежат, а чужие – по домам сидят, носа не высунут. Княжича боятся.

Кася знала, что в мире есть зло, но то ли святые ее берегли, то ли батюшка – зла она того почти и не видела. А тут – увидела, и тошно стало даже не от самого зла, а от своего бессилия. Сон же это – не вмешаешься.

Или не сон?

Касе снится: горит она вместе с избой, вместе с Витой, с Витушкиными родными, мертвыми – рука княжича пощады не знала. И вместе с Витой Кася шепчет уже не молитву – проклятие.

– Был ты человек, – произносит Вита разбитыми губами. – А поступки – звериные. Так стань ты хуже зверя, потому что зверю добро ведомо, а твое сердце – оно черное, холодное, злое. Не нужно тебе сердце – съест его Волчок, съест – и ты им станешь.

– Был ты человек, – говорит Вита, глядя мертвыми глазами в потолок, занимающийся пламенем. – А станешь не человеком и не зверем. Голодом будешь маяться ненасытным, холодом будешь окружен лютым, никто тебя не полюбит, раз сам любить не сумел. Не давал ты воли другим, так пусть волчок тебя заневолит, станешь его рабом, от тоски завоешь. Кости сломает тебе, жилы вытянет, кровь твою прольет волчок и в темный лес утащит.

– Был ты человек, – говорит Кася вместе с Витой. – А станешь Волчком. Язык мой – ключ, запру слова, боль моя – залогом станет, смерть – печатью, – выдыхает Вита – и Кася с ней.

И умирает.

* * *

Кася открыла глаза, не поняла, где находится, чуть не подскочила, но мягкие руки – не мамины ли?! – ее удержали.

– Т-с-с-с! – шепнул тихий голос. – Поспи еще, Кася, не время пока.

Под щекой была мягкая подушка. По волосам гребень скользил легко, спутанные в реке пряди ложились после него, как шелковые. Будто и не было в них водорослей и веточек. Будто не тащила Касю неведомая сила под водой. Будто не у Смерти в гостях Кася была, а у бабушки… или у матушки в горнице заснула, маленькая совсем, крошечная Касенька.

– Спи, Кася, – сказала Смерть, заплетая ей косы. Была она сейчас не старухой страшной, а кем-то другим, добрым, ласковым.

– Еще не вся сказка рассказана, еще не весь сон приснился. Смотри, что дальше было.

Пальцы ее, обычные, человеческие, не костлявые, взяли алую ленту – и пропустили между Касиных прядей. И Кася снова глаза закрыла – и увидела сон.

* * *

Кася спит и кажется ей, что она – парсунка, намалевана на деревяшке и смотрит на княжича со стены.

А того ломает, выворачивает всего в широкой постели. Выгибается позвоночник под немыслимым углом, встает княжич на четвереньки – и тошнит его кровью. Растут руки-ноги, серой шерстью покрываются. Ломаются и срастаются кости. Человеческое лицо становится звериной мордой, скалится клыками, стекает слюна пополам с кровью.

И вот уже не человек на постели лежит, а нечто среднее между волком и человеком. Страшное оно, неправильное, поломанное.

Ставни открыты, заглядывает в окно тоненький месяц, осторожно, будто тоже боится того, во что княжич обратился. Звезды дрожат, ветер притих, всему вокруг страшно. А княжич лежит на простынях кровавых, дышит едва-едва, привыкает к Волчку, который пришел – и себе его забрал, как Вита сказала.

Кася спит – и кажется ей, что она паук, что сидит в углу и смотрит, как читает княжич страшные книги. В книгах тех – не божье слово, а другое, темное, страшное. Ищет князь способ Волчка прогнать, но не находит. А потом другое ищет: как с ним сладить, как воле своей подчинить, как стать с ним целым, единым, сильнее и злее стать. И это уже – находит.

Кася спит – кажется ей, что она мышь, что она птица, что она – паук, что она вдруг – старый князь Велемир, которого сынок задрал во дворе поместья в час, когда ночь в рассветные сумерки переходит. Касе не больно, только страшно видеть кровь на снегу, распоротый живот, то, как тепло жизни на морозе превращается в пар.

А волчку хорошо, а князю молодому – и то лучше. Бегает он по снегу, играет, как щенок, растаскивает отцовские кишки по двору, весело ему, привольно. А Касе страшно и холодно, Касе горько и тошно, Кася кричит, глотает слезы соленые, сжимает крепко кулаки, так, что ногти в ладони вонзаются, и просыпается, наконец, в рыданиях.

* * *

Кася лежала, слушала, как сердце в груди колотится. Пока лежала, смотрела в потолок. Он у Смерти бревенчатый был, с перекладинами, обычный потолок вроде, а кажется, будто бы из щелей, из углов смотрит на Касю что-то другое. Большое такое, страшное, как Демьян, когда человеческий облик сбрасывает. Темнота это, поняла Кася, та, которая Демьяну – мать родная.

И вокруг, по горнице, будто бы тени ходят.

Закрыла Кася правый глаз, тот, который ее был, посмотрела чужим – и тут же зажмурилась, потому что страшно было смотреть. Глубокая была темнота над ней, бесконечная, а тени те были – бледные девушки, женщины, девочки. Кто подметал, кто стол протирал, одна из углов паутину метлой выматывала. И вроде смотришь на них – обычные такие, а страшно становится. Неправильное что-то было в них.

Кася оба глаза ладонями прикрыла, вытянулась на лавке, не зная, что делать и куда себя деть.

Стукнули друг о друга дощечки, зашелестело что-то. Кася повернула голову на звук. Смерть сидела за станком, работала, и Кася приподнялась на локте.

Смерть уже не была старухой, была она взрослой женщиной в черном платье, в черном уборе, под который волосы прятала, и казалось Касе, что не две у нее руки – а шесть. Одна пара станок двигает, остальные – нити выкладывают, как надо, а на концах у тех нитей – деревянные зверики-игрушки, как те, которые Тонда дома ножом вырезал.

Может, они и были? Может, это для госпожи своей подвески-грузики резал?

Кася посмотрела на узор и снова увидела она мир как с высоты полета птицы: поля его, снегом укрытые, леса темные, реки спящие, полынью у мельницы Тонды, деревни жилые и брошенные, города и башню посреди леса, разрушенную до самого основания.

И земли Мстиши увидела – стылую страшную пустошь, развалины богатой усадьбы, на воротах которой висел мертвец, а рядом – еще один, повесили их, как украшение на праздник. И упырей вроде Богдана, по ночам в избы стучащих. И Касимиру увидела, которая металась на лавке, пока ее ела изнутри черная, злая сила: сколько там, в княжестве Мстиши, таких девушек, подумала Кася, сколько их? И снова – пустые избы, сожженные поля, коровьи остовы, мертвых собак…

– Проснулась, Кася? – спросила Смерть.

Голос уже не хрипел, ни скрипел, обычный голос, усталый только.

– Проснулась, – ответила Кася.

– Рано, – сказала Смерть.

Она сдвинула бёдро, прижимая новый ряд, и снова стала ниточки узора перебирать, выкладывать меж нитей основы.

– Еще поспи. Колыбельную тебе петь не буду, уж прости, моих песен смертным до поры лучше не слушать.

– Я с-с-спою, – раздался шепот рядом. – Позволь, госпожа моя!

– Бабушка? – хотела закричать Кася, но не смогла – горло сжалось.

– Пой, раз хочешь, – сказала Смерть. – А ты, Кася, не смотри на нее. Не надо. Не рань свою душу.

* * *

Снилось Касе, что она в подполе сидит, а над головой у нее люди ходят, кричат страшно. Вокруг кадки стоят, пахнет капустой и плесенью, дымом тянет сверху. Темно вокруг, хоть глаз выколи, и холодно.

Кася к лесенке жмется, слушает, как там, наверху, ходят. Потом думает – Кася ли думает? – нет, надо в угол забиться, тише мыши сидеть, авось не найдут. Она отползает в темноту, трогает рукой липкое от сырости дерево, из которого кадки и бочки сделаны. Здесь тесно и пахнет гаже, скисло что-то, попортилось. Надо бы мамке сказать…

– Мама, – шепчет Кася и понимает, что не она это.

Другая девушка, нет, девчонка, отроковица-нескладеныш. Кася чувствует на себе это тело, неуклюжее, длинноногое, тонкое еще – локти, колени, ключицы, мослы одни торчат. И косы по плечам елозят, тонкие, что мышиные хвосты.

– Мама, – повторяет не Кася и хныкать начинает, чувствует, как слезы по щекам текут.

“Уймись! – думает Кася, уже Кася, не девочка. – Там, наверху, кто-то злой ходит. Не реветь надо, а прятаться подальше!”

Ее ли мысли передались ребенку, сама ли девочка поняла, но реветь прекратила, обтерлась рукавом, еще дальше во тьму забилась. Села на холодный земляной пол, спиной к бочке большой прижалась, руками колени обняла. А потом сунула руку за пазуху и вытащила что-то маленькое, моток тряпиц и нитей.

Куколку, поняла Кася. Обережную. У Каси похожая была, у каждой девочки, которую она знала. Кто под подушку клал, чтобы снов дурных не видеть, кто просто нянчил, кто ягодами кормил и просил, чтобы сбылось что-то заветное.

– Отведи злые глаза, – сказала девочка и поцеловала куколку в голову, то ли в темечко, то ли в лоб.

Кася почувствовала чужую волю, холодную, не по-детски злую, ведьминскую волю. Почувствовала: хочет девочка еще что-то сказать, попросить куколку о плохом, о недобрых вещах, но вздохнула и не стала. Они затаились в темноте.

Вскоре скрипнули петли, открылся лаз в подпол. Сунул кто-то в него горящий факел. Крикнул:

– Пусто тут! Капустой только несет!

Потянуло дымом сильнее, раздались голоса, смех. Наверху что-то таскали, передвигали с места на место.

– Что? Да неохота мне лезть, сам лезь, если надо!

Факел исчез, но почти сразу хрустнуло дерево и что-то тяжелое ухнуло вниз. Раздалась ругань.

– Вот ты раздобрел Яцек на Мстишиной службе, даже лестница под тобой сломалась! – рассмеялся первый голос.

Яцек только пробурчал что-то себе под нос. Он отряхнулся, как большая собака. Кася видела, как по стенам подпола тени играют – это Яцек факелом себе светил.

– Не спали подвал! – крикнули ему. – Дом сохранить велено!

От Яцека пахло брагой, потом и лошадью. Кася – и девочка – затаились в темноте. Кася чувствовала не свой страх, но больше него – не свою злость, ярость лютую, ненависть, от которой в горле начинало клокотать и кулаки сами сжимались.

Факел прошелся совсем рядом – аж щеки жаром обдало – но то ли Яцек был пьян, то ли куколка правда отвела злой взгляд: они никого не увидел. Крикнул своим, чтоб веревку спустили, попыхтел на смех, мол, под тобой и веревка оборвется, и ушел, захлопнув лаз в подпол.

Стало тише и холоднее.

Так сидели они втроем: девочка с куколкой, а с ними Кася. Глаза к темноте привыкли, да и кислый запах то ли поутих, то ли перебил его запах дыма. Жгли что-то наверху, и все сильнее горелым пахнет.

Девочка спит и Кася спит и снится ей, что она – сорока-птица, сидит на старой яблоне, смотрит как дом горит – понимает, это тот, где девочка в подполе прячется. А потом просыпается Кася и над ней – темнота, Демьянова мать родная, смотрит глазами холодными, тысячами глаз, а Касе почему-то не страшно совсем.

* * *

– Что, Кася? – спросила Смерть. – Понравилось у меня спать?

Она сидела за столом, чай пила из хрупкой белой чашечки, пирог ела. Полуседая коса до пола свисала, растрепалась вся, того и гляди – рассыпется, на голове убора нет, платье все перекошено. Губы от жира блестят, щеки свисают, из-под низких бровей глаза слепые белеют. Неприятно было на нее смотреть и Кася подумала: так почему же Тонда сказал, что краше никого на свете нет?

Другой она ему являлась?

Кася сидела и моргала. Была на ней все та же рыбацкая сеть, только колкое ожерелье делось куда-то и волосы ей заплели, алыми лентами перевили две косы. Про Витушку это напомнило.

– Нет, моя госпожа, не понравилось, – ответила Кася. – Страшные сны у тебя сняться.

Смерть низко рассмеялась.

– Это не сны тебе снятся, Кася. Это ты моим глазом подглядела, что в мире творилось и что к чему привело. Если хочешь мертвецу своему покой подарить, Кася, с Волчком встретишься. Не боишься?

– Боюсь, – ответила Кася.

– И правильно, – снова сказала Смерть. – Правильно боишься. Тонда тоже его боится, боится, но ищет, как бы избавить мир от этой напасти. Давно говорит, что сделать с ним что-то надо, чтобы не пакостил, – Смерть обнажила в усмешке ровные белые зубы. – Только не убьешь его никак. Волчок Мстишу держит, а Мстиша держится за Волчка. Вместе они срослись.

Кася вспомнила, что видела: изломанное тело княжича, превращающееся в другое, нелюдское тело. Ее снова затошнило, в ушах зашумело, к горлу желчь подступила.

– Так что вот тебе моя плата, – сказала Смерть, и Кася еле расслышала. – Избавь мир от Мстиши Волчка.

– Я? – удивилась Кася.

– Ты, ты, – кивнула Смерть и вонзила зубы в пирог.

Потекла начинка, красная, как кровь. Запахло забродившей брусникой.

– Так как же… – залепетала Кася. – Я же… Что же…

Смерть засмеялась, закинув голову. Брусничный сок стекал у нее по щекам и подбородку.

– Ты, Кася, ведьма. С чертом в услужении.

– Так я ж не умею ничего толком! – воскликнула Кася.

– Научишься, – сказала Смерть и вдруг стала строгой, как Софья.

И коса уже не лежала растрепанной, и спина стала прямой, и красные пятна куда-то делись. Была перед Касей другая Смерть – красивая, но все равно жуткая.

Невидимые руки убирали со стола, переплетали седые волосы, укладывали их под повойник, а Смерть смотрела прямо на Касю и глаза ее были все еще белыми и слепыми.

– Или хочешь как Ждана быть? – спросила Смерть. – Маленьких жрать, слабых, от больших – прятаться. Душу свою чертям скармливать по кусочку. Этого хочешь?

Кася этого не хотела. Она сжала губы, подумала. Спросила:

– Раз Тонда считает, что Волчка убрать надо, что же ты его не попросила?

Невидимые руки надели на голову Смерти расшитый бисером убор, черный, как темнота, что по углам пряталась.

Смерть посмотрела на Касю, как на слабую умом, покачала головой, вздохнула.

– На Тонде, – сказала она ласково. – Грех смертный висит, неотмолимый, тяжелый.

Кася вспомнила, что Демьян говорил, и горло сжало от грусти.

– За такое в пекле горят, – сказала Смерть все так же строго. – Но он мой слуга – и я его душу спасти обещала за то, что он служит мне, лечит, спасает тех, кто к нему приходит. Придет к нему Волчок раненый, – у Смерти в руке появилось наливное яблоко, она его на стол положила и прокатила под ладонью. – Тонда спасет. Даже душу человека от Волчка отделить не сможет – вдруг, умрет человек без Волчка? И тогда я за Тондой приду и заберу в черный терем. И не будет у меня слуги такого. Надо оно мне?

Кася смотрела на нее, другую, и думала: вот вроде красивая сейчас стала, а нет, все равно страшно.

– А вот ты, Кася… Ты – другое дело, – сказала Смерть.

– На меня смертный грех, значит, не жалко вешать? – спросила Кася зло и добавила все же, почти сплюнула: – Госпожа моя.

Смерть и глазом не повела.

– Что, злишься?

– Злюсь, – сказала Кася.

И не стала про госпожу говорить, перебьется.

– Правильно злишься, – сказала Смерть и откусила от яблока.

Хрустнула кожура, запахло сочной яблочной мякотью.

– А я так узор сплету, – сказала Смерть. – Так подоткну ниточки, что грехом то не будет. Или будет, но таким, что искупишь его. Узор-то сложился, Кася, красивый, – добавила Смерть ласково.

Так Софья с дочерьми говорила, когда ей от них что-то было нужно.

– И ты в нем есть, и колдовство в тебе живет, и Волчок рядом ходит, жизни твоей, вон, уже коснулся. Вы сойдетесь, и он тебя, Кася, сожрет, зубами только щелкнет. Но если ты моя будешь, я научу, как можно Волчка одолеть. Что? Глаза горят, вижу, – она улыбнулась, улыбка была – что серп. – Не только Богдана спасешь – мир спасешь, людей.

– А если откажусь? – спросила Кася. – Если не захочу ради чужого спасения грех на душу брать?

И кулаки сжала.

– Безгрешной жить хочешь? – усмехнулась смерть. – С ведьминской-то силой? Смешная девка ты, Кася. По колено в грязи стоишь, а все подол замарать боишься.

Кася покраснела.

– Что это в грязи-то? – пробурчала она.

– Хорошо, не в грязи. В колдовстве. Колдовство – работа грязная, даже когда на добро идет. Хочешь не хочешь, а испачкаешь руки. Думай, Кася, есть у тебя время подумать. Немного, но есть.

Смерть встала из-за стола, хлопнула в ладоши. Тени метнулись, одни – убрали чай и недоеденный пирог. Другие – накинули на плечи господи душегрею на меху.

– Я согласна, – сказала Кася.

Голос еле слушался ее.

Смерть посмотрела на нее сверху вниз.

– Только не хочу убивать его, – сказала Кася. – Хочу попробовать Мстишу с Волчком разделить. Можно так?

– Можно, – сказала Смерть. – Есть способ.

– А там, – сказала Кася. – Пусть Мстишу по правде судят. Жестокий он, – она посмотрела на свою руку, пальцы вытянула, представила кровь на них. – Много от него зла. Но не мне его жизнь забирать.

Смерть сверкнула глазами: белесая пленка, такая же, как была на глазах Богуславы, поймала отсвет пламени и будто вспыхнула изнутри.

– Вот как! – сказала Смерть. – Будь по-твоему, Катаржина. Но тогда мне нужно еще кое-что, раз хочешь ты судьбу свою по-своему сложить.

– Что же? – нахмурилась Кася.

– Нити мне нужны, – сказала Смерть. – Особые.

Она посмотрела на Касю, снова сощурилась, окинула ее взглядом с головы до ног.

– Отдай мне свои косы.

– Косы? – выдохнула Кася.

– Волосы, говорю, отдай. Я их в узор пущу. В волосах память твоя живет, сила твоя их питала, пока росли. Лучше пряжи, чем они, не найти, чтобы судьбу сложить, как ты хочешь!

Кася дотронулась до кос, которые кто-то – бабушка? – ей заплел. Тяжелые, гладкие, с любовью выращенные, девичья гордость – Кася волосами гордилась, как любая девица, берегла их. Расстаться с волосами казалось чем-то немыслимым, обидным и почти позорным.

От этой обиды защипало в носу.

– Что? – спросила Смерть. – Так далеко забралась, мне условия ставить осмелилась, а такую малость боишься сделать?

– Не боюсь! – ответила Кася зло. – Просто…

Да мало ли немыслимого случилось с ней за последние месяцы?! Что ее коса – косы! ох, как же красиво змеятся они по плечам, по груди, ниже пояса висят! – что ее гордость в сравнении с жизнью? Со смертью? С непокоем ходячего по миру мертвеца? С горем Витушки и той девочки, дом которой сгорел? Жива ли она осталась?

Глупость девичья, прихоть, пустое – жадничать! Монахини, вон, стригутся же!

– Хорошо, – сказала Кася. – Только… Только дай в последний раз их расчесать!

Смерть рассмеялась и смех ее звучал серебряно, как маленькие колокольчики:

– Ох, Кася! – сказала она. – Смешная ты, и сердце у тебя доброе.

Она подошла, погладила Касю по голове, обхватила лицо ладонями, те были мягкие, теплые почти, почти материнским было это прикосновение.

– Позволю, – сказала Смерть тихо и наклонилась, заглядывая слепыми бельмами в Касины глаза. – Время еще есть. Поймешь, что готова, приходи к проруби у мельницы и отдай косу воде. А пока – давай-ка, просыпайся. Пора тебе к своим. К живым. Проснись! Проснись, Кася!

* * *

Не было ни реки, ни невидимых рук, ни подводного пути назад. Смерть просто сказала Касе – “Проснись!”, и Кася проснулась.

– Жива, жива! – закричал Демьян, забегал рядом, вокруг лавки, на которой Кася лежала.

Кася поднялась на локтях, села. Голова была тяжелая, в носу щекотало – Кася высморкалась в протянутую Демьяном тряпицу.

– Оххх…

– Жива! – черт замер перед ней – уже не хмурый мальчишка, а мальчишка, у которого удалась шалость или кому перепало вдруг медовое яблочко. – Ух, как же я рад, что жива!

Обыденный мир – печка, деревянный пол, светец с лучинами, травы под потолком, ведра и сундуки, запахи его, звуки – оглушал Касю. У Смерти в гостях было зыбко все: вроде знакомое, а вглядываешься – и сквозь это иное проступает, странное, огромное, как мир, и страшное. Кася поморгала, поежилась – привыкала к жизни после… После чего?

– На вот, – Тонда протянул ей чарку с отваром. – Пей, чтобы болезнь в тело не залезла.

Отвар был горьким, с клюквенной кислинкой, травяной и горячий, почти на пределе, но Кася пила его жадно.

Рубашку на нее натянули чистую, полынью пахнущую, и на ноги – теплые портки, и одеялом укутали. А все равно и холодно было, и жарко, и колотило дрожью.

– Лихорадить будет! – уверенно сказал Демьян. – Гадать не надо! До утра семь потов сойдет.

– Ну так после купания в ледяной-то воде – еще бы не лихорадило, – ворчливо отозвался Тонда.

Кася посмотрела на него. Свет лучин резал глаза, все расплывалось, хотелось дальше спать.

И шее отчего-то было щекотно, как смотрел кто в спину. Непривычно так, непонятно.

– Сколько я так? – хрипло спросила Кася.

– Да почитай сразу и вытащили, – сказал Демьян. – Этот вот за тобой сиганул, прям как был, в портах и рубахе. Ну ты резкая, Каська, глаз да глаз нужен. Моргнул – а ты уже рыбкой под лед ушла. Всех подводных проказников перепугала!

Он болтал что-то еще, Кася смотрела на Тонду, тот сыпал в ступку травы и сушеные ягоды, растирал это все, снова снадобье готовил.