Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 34 страниц)

– Хорошо, что пролила, – прошептал он. – Это не лекарство. Запомни запах, Катаржина. Так порча пахнет, когда через еду ее наводят.

Кася похолодела. Тонда сжал ее запястье:

– Скажи им, что я совсем плох, – велел он тихо. – Что меня лихорадит, до утра промучаюсь. Нож с собой?

– Д-да, – кивнула Кася и на всякий случай проверила ножик – тот был за пояс заткнут под рубахой, крепко держался в ножнах, которые Демьян приволок.

– А черт где?

– За Мстишей приглядывает, – Кася сощурилась.

– Не зови пока, – велел колдун. – Лучше сама к нему беги. Случится что, обо мне не думай, поняла? – он посмотрел ей в глаза. – Поняла?!

– Поняла, – ответила Кася тихо, одними губами.

Предчувствие беды, холодное, как ледяная глыба, зашевелилось в животе. Тонда приложил палец к губам, призывая к тишине, и лег, но глаза не закрыл. Слушал, что происходит, и Кася тоже слушала. Колено чесалось, зудело, а во рту появилась странная горечь, будто еловую ветку пожевала.

– Кася! – крикнул Лиса. – Что там колдун?

Кася посмотрела на Тонду. Тот перехватил ее взгляд и кивнул.

– Спит! – крикнула Кася. – Жар у него!

Внизу зашушукались, послышался плеск – вино, догадалась Кася.

– Давай к нам! – крикнула Найдена.

Кася снова посмотерла на Тонду.

– Иди, – шевельнулись его губы.

Кася напротив – думала, что скажет остаться. Она осторожно пошевелилась, отодвинула занавесочку, свесила ноги. Ее тут же схватили, вырвали наружу, повалили на пол. Лиса навалился сверху, придавил коленом и руки скрутил. Кася завозилась, задергалась, но колено только сильнее в спину уперлось.

– Тихо лежи, – велел степняк. – Лучше будет.

Кася попыталась приподнять голову, посмотреть вокруг – ей не мешали, но многого было не разглядеть. Кикиморка где-то пряталась. Серафима стояла в углу. Щука – за столом сидел, но в том, как вытянулись его ноги, было что-то неправильное. Петер беспокойно постукивал носком по полу: тук-тук-тук, тук-тук-тук.

Бубенцы зазвенели серебряно, зашелестела одежда.

Найденины сапожки, щегольские, красные, оказались рядом с Касиным лицом.

– Подними, – велела она.

И Лиса рывком поднял Касю, приставив что-то острое к ребрам.

Теперь было видно, что Щука лежит на столе, как перебравший пьяница, руку под голову подложив. Он спал, это было видно по тому, как вздымалась грудь и раздувались ноздри. Петер – не спал, сидел, нахохлившись, и смотрел на Касю злым, острым взглядом.

– Кася, – сказала Найдена и подошла ближе. – Не хочешь ли черта мне отдать?

Она улыбалась приветливо, как любимой сестре, но острое железо, упиравшееся Касе в бок, говорило совсем о другом. От Лисы пахло вином и травами, потом, веселой злобой тянуло – Кася ее тоже чуяла. Так же, как чуяла страх – от Серафимы, смятение – от Петера. Только Найдена не пахла ничем, кроме порчи и самой себя.

Прав был Тонда, когда велел Демьяна пока не звать.

– А на кой тебе черт? – спросила Кася.

– Как это? – Найдена подняла брови. – Мстишу убить!

Кася усмехнулась:

– Самой проще, Найдена, – сказала она.

– А тебе зачем черт? – спросила Найдена. – Если ты все сама и сама?

– А незачем! – ответила Кася. – Отпущу его, как жениха своего упокою. А сама домой вернусь.

– Так отдай! – вскинулась Найдена, выкрикнула это Касе в лицо: – С чертом столько всего сотворить можно! В золоте, в шелках ходить! Бед не знать!

– Правда? – спросила Кася ехидно и вспомнила Ждану. – И что бы ты сделала, будь у тебя черт?

– Убила бы Мстишу и сама княжной стала бы! – ответила Найдена. – Или дом бы отстроила для дядюшки! Деда бы вылечила...

Касе стало ее жалко. Правда Демьян сказал: у Найдены сердце доброе. Просто добра она не ко всем.

Можно было бы напомнить про то, как Найдена к ней в подруги просилась, но Кася сглотнула горьковатую слюну, вздохнула и сказала совсем другое.

– Не боишься, что дорого за это заплатить придется? – спросила она. – Вон, у Петера можешь спросить, как черт плату берет. Петер! – Кася посмотрела на него. – Расскажи своей госпоже, каково оно!

Петер отвел взгляд, промолчал. Ему не нравилось то, что Найдена делала, но он отчего-то не торопился вмешиваться. От этого Касе горько стало.

– Что, молчишь? – спросила она ядовито. – Раз нечего сказать, то я расскажу! Черт, Найдена, твою душу есть будет. Это больно, как любимого терять. Даже больнее, – Кася чувствовала, что по щекам потекли слезы. – Будто вдруг понимаешь, насколько ты один на этом свете, никого нет, кто родным был бы. Нет, не могу, – всхлипнула она. – Не описать, как это больно!

Найдена слушала ее, сжав губы, и не ясно было, о чем она думает.

– Будь моя воля, никогда бы с чертом не связалась! – выпалила Кася. – И тебе не отдам! Не потому что жадная, нет! – она схватила воздух ртом, потому что в груди его не хватало. – Потому что никому не пожелаю того, что он...

Найдена вдруг ударила ее по лицу, наотмашь.

– Замолчи, – сказала она холодно. – Не хочу твое нытье слушать! Стращаешь больше!

Глаза ее сощурились. Кася видела, что Найдена посмотрела куда-то ей за спину, а потом кивнула – и то острое, что упиралось Касе в бок, исчезло на миг и вернулось уже с горячей, страшной болью.

Боль эта заслонила собой остальной мир. Подогнулись колени, ладони ударились об пол. Рядом кто-то кричал, топали ноги, бились кулаки о тело, билось тело о стены. Кикиморка в суете прошмыгнула к Касе, потянулась к ране, которую та зажала рукой – красное, теплое текло из Каси, набряк пояс, пропитался кафтан. Кикиморка приложила крошечную ладонь туда, где билось, где болело, откуда вытекала жизнь – и стало легче.

Потом сапог Лисы отшвырнул нечисть в сторону.

А потом Лису повалила на пол Серафима.

Касю подняли чьи-то руки, толкнули к выходу. Она оглянулась – увидела свалку тел, увидела Тонду, который был бледен, бел почти, как печная стенка, держал Найдену за пояс, а Найдена тянулась к Касе и было в ней что-то от Жданы в этот миг.

Только Щука спал за столом, как ни в чем ни бывало.

Петер вытолкнул Касю в сени, поволок дальше, на крыльцо. Кася испугалась – сейчас убьет. Что тогда с чертом будет? Достанется ли Найдене, если Кася умрет? Не это ли Найдена задумала?

А потом Кася подумала: а где черт? Неужели не почуял, что ей плохо?

И от этой мысли еще страшнее стало.

Петер отпустил Касю, перевел дух, наклонившись и опершись о свои колени. Кася стояла напротив, держалась за бок. Предночье, ясное, светлое, с малиновым заревом на западе и нежно-лазоревым небом, холодило щеки, кусалось морозцем. Сквозь запахи зимы, лошадей и дыма пробивался еще один – запах крови, ее, Касиной, крови.

– Тебе бежать надо, – сказал Петер.

– Ага, – ответила Кася, все еще не веря, что он ей помог.

– А я дурак.

– А Тонда? – спросила Кася и вспомнила, как тот велел ей о нем не думать, если что случится.

– А колдуну помо... – он не закончил, захлебнулся словами, когда горло ему пронзила толстая стрела.

Найдена опустила самострел. Она стояла на крыльце, одна, растрепанная, с порванным воротом рубахи. В меркнущих сумерках Касе показалось, что на лице Найдены отразилось почти детское удивление, как будто бы она не знала, что если выстрелить в человека и пробить ему горло, то человек упадет на снег мертвым.

Боль в боку проснулась: чары кикиморки истлевали, надолго их не хватит. Кася прикрыла глаза. Она часто дышала, глотала морозный воздух с жадностью. Серце в груди бешено билось, того и гляди – пробьет ребра и выпрыгнет.

Нет, не бывает такого!

А что бывает?

– Зачем? – прошептала Кася, когда Найдена подошла ближе.

Та остановилась в паре шагов, замерла. Отбросила бесполезный уже самострел. Посмотрела на Касю, задрав подбородок, но не сказала ничего. Кася не могла ее прочитать, как прочитала в избе Серафиму и Петера.

Темнота вокруг густела, наливалось мраком небо, крепчал мороз. Луна, круглая, как звериный глаз, показалась над холмами, свет ее лился на землю, делал все вокруг серебряным, тени – черными, страшными.

– Затем, – сказала Найдена. – Что надоело мне в башне без дела сидеть, а дядька меня никуда не пускал. Будто безрукая я, бесполезная! – выкрикнула она яростно.

– Хорошо же ты пользу доказала, – усмехнулась Кася и вспомнила это Найденино "я бы убила".

Нет, Демьян не прав был: не такое уж доброе у разбойной царевны сердце. Не в дядьку пошла.

Найдена вдруг вздрогнула, провела ладонью по лицу, смахнула невидимые слезы, шмыгнула носом.

– Я все испортила, – выдохнула она и разрыдалась, упав коленями в снег.

Кася отступила на шаг, испугавшись этого порыва. Она посмотрела на крыльцо – не появится ли еще кто, Лиса, например? У этого-то не только самострел будет, но и нож в сапоге и шило за поясом. Он Касю сразу убьет, реветь в снегу не будет. Но нет, из избы больше никто не выходил. Кася сглотнула, не зная, что теперь делать. Мысли путались, тело мерзло и теряло вместе с кровью силы – оно уже казалось Касе чужим, слишком медленным, непослушным.

Найдена замерла, вскинулась, уставилась куда-то в сторону, где ворота. Кася подумала, что та голову ей опять дурит, но когда Найдена закричала, совершенно по-девичьи, будто увидела крысу или дохлую ворону, или кто за шиворот ей льдинку закинул, и отползла назад, дергаясь и не переставая кричать, – вот тогда Кася обернулась.

У ворот стоял Богдан, стоял – и гладил бок белоснежного коня, того, который у Демьяновы сани возил с таким же братом. Того, на котором Найдена, видать, приехала, раз привязан он был у ворот, а не совсеми в хлеву. Богдан его гладил, конь подставлял голову, махал хвостом, тыкался белым носом в плечо мертвецу, а тот – Кася ушам не поверила! – смеялся, будто лед шелестел, крошился, падая вниз.

И на Касю совсем, совсем не смотрел. И не пахло им совсем, а, может, Кася не чувствовала запаха сырой земли и тлена – все забивала кровь.

Там, где лежал Петер, на снегу тоже пятно расползалось, черное в свете луны, а на деле – красное, как давленая клюква.

Хлопнула дверь – выскочил Лиса, замер, выругался по-своему, по-степному, назад в избу убежал. А Кася бросилась к Богдану. Ей казалось – быстро, а было – медленно, еле волочились ноги, вязли в снегу.

– Здравствуй, Богдан, – выдохнула она, когда до того оставался – шаг.

– И ты здравствуй, Касенька, – ответил мертвец, гладя конскую гриву костлявой рукой. – Что-то не торопилась ты ко мне! Заскучал я! Дай, думаю, проведаю, как она там? – он усмехнулся остатками губ. – Смотрю, а ты ко мне ближе стала! Капает из тебя жизнь.

– Капает, – ответила Кася. – Скоро совсем твоей стану.

– Что? Не помогли добрые люди? – спросил он с грустью. – Зря тебя к ним отвез!

– Помогли! – заверила его Кася и еще шажок сделала, схватилась за Богданов рукав – ткань была промерзлая вся, хрупкая, под пальцами сыпалась будто бы. – Это один такой... недобрый среди них попался.

Найдена что-то кричала за спиной, а Кася потянулась к Богдану.

– Милый, – сказала она, улыбаясь едва – сил не хватало. – Ехать надо, за шкурой-то. Луна ярко светит, дорога легка будет, гладко ляжет. Конь дорогу знает… Знаешь же, родной? – Кася потянулась к Найдениному коню.

Тот покосился на нее темным, как полынья, глазом, серебряно заржал, ткнулся носом в локоть.

Богдан замер, посмотрел на нее – в черных провалах мерцало что-то, будто и правда были там глаза.

– Нас ждут там, – сказала Кася. – И дом твой ждет. Пора, Богдан!

Касе казалось: видит она и мертвое тело, и того, кем оно было когда-то. Черты его, знакомые, милые, проступают над истлевшей плотью, оттого и кажется, что улыбается Богдан, пусть и нет у него уже губ. От того кажется, что мерцают глаза, хотя и нет у него уже глаз.

Здесь ли душа Богданова, та, которая птицей станет?

Кася смотрела на мертвеца и понимала: здесь. Слышит ее сквозь голод лютый, к ней тянется.

– Ну, так поехали! – сказал Богдан радостно.

Он легко подхватил ее – в боку снова закололо, Кася охнула – усадил на спину коня, сам рядом запрыгнул. Серебристая сбруя, ледяная, колючая, сама под его пальцами возникла. Снежный вихрь взметнулся под копытами, засвистел в ушах ветер, лицо обожгло холодом, снежинки в щеки впились.

Кася едва успела обернуться, бросить из-за плеча взгляд – увидела, как кинулась за ними Найдена, как снова открылась дверь – вышел Щука, который тащил за ворот Лису. Тонды не было, от того сердце вниз упало.

Рука Богдана поудобнее перехватила Касю, легла ей на пояс, крепко прижала к телу.

– Не мерзнешь, любовь моя? – спросил Богдан.

– Нет, Богданушка, – отозвалась Кася. – С тобой мне – не холодно.

Она сунула руку за пазуху, проверила нож – тот на месте был. Никуда не делся. Только ножны были липкими, и все было липким – рубаха, пояс, все пропиталось кровью. И пальцы Каси тоже были в крови.

Ветер свистел в ушах, летели вокруг снежные искры. Луна светила ярко, почти как солнце, и бежала по белому снегу глубокая, черная тень: это мертвец вез Касю прочь от людей, на верную гибель.

II

Касе казалось: не по земле они едут, а над землей летят. Вот перемахнули речку, скованную льдом: из полыньи посмотрели на Касю злые рыбьи глаза водяного духа. Вот пронеслись по улице большого села: черные дома стояли тихо, как мертвые, собаки не лаяли, не пахло ни дымом, ни хлебом, ни человеческим жильем. На высокой колокольне Кася увидела огонек, блеклый, призрачный, заметила там белесую тень мужика в высоком колпаке. Отвернулась – не нужно было за нечистью подглядывать, не к добру оно. Вот объехали лесок по самому краю, а из леса вышла лиса, наклонила ушастую голову, тявкнула им вслед.

Долго ли, коротко ли, быстро ли, медленно ли – но долетели они туда, куда было нужно.

Деревянная княжеская усадьба стояла у самого леса. Была она большой: Касин родной двор пять раз внутри поместить можно было! Когда-то давно, наверное, вела к высоким резным воротам расчищенная дорога, но сейчас вокруг лежал снег, ровный, белый. Только звериные следы по нему бежали, как стежки по ткани.

Богдан остановился у ворот, спрыгнул на землю, помог Касе спуститься.

– Вот и приехали, душа моя, – сказал он. – Видишь, как я говорил. Дом у меня деревянный. И братья – рядом живут.

Кася посмотрела наверх: как в ее сне, на воротах висел мертвец. Не без труда – в лунном свете-то! в полуистлевшем-то трупе! – но узнала она Красавицу, ведьмовское чутье помогло. Повесили его уже мертвым, с разодранной грудью. Видимо, в назидание другим постарался Волчок.

– А я-то думала, ты про гроб говорил, – сказала Кася.

Бок почти не болел, только холодно было ужасно. Не от мороза – от близости смерти. И ее, Касиной, и той, что была вокруг.

Богдан расхохотался низким, каркающим смехом.

– Был бы, Кася, у меня гроб, так спал бы я в нем, – сказал он. – Чего стоишь? Проходи!

Кася вошла в ворота.

Это место когда-то было красивым, богатым, полным жизни, людских голосов. Кася помнила городские усадьбы в Торжке, но они ни в какое сравнение не шли с этой! Господский дом в два яруса смотрел на Касю окнами, в которых сохранилась еще стекло – не слюда даже, настоящее стекло! Луна отражалась в нем и окна казались живыми, будто бродит кто-то там, внутри, по темным покоям.

Пахло гарью, пахло падалью и почему-то – гнилыми яблоками.

Невдалеке чернели деревья – сад, поняла Кася, только собирать яблоки некому было, вот они и попадали, сгнили.

Она видела сгоревшие амбары, остов конюшни, уцелевший хлев, колодец под покосившимся навесом. Ни души здесь не было, но Касе казалось, что тени тех, кто жил здесь когда-то, наблюдают за ней.

Тишина стояла – мертвая, только скрипело что-то, да ветер снегом играл, гонял поземку, как лиса зайца.

– Демьян! – крикнула Кася в эту тишину. – Чертушко! Ты где?!

Мир не ответил ей – только звездное небо качнулось, обернулось тысячеглазой тьмой, посмотрело вниз.

– В колодце он, – сказал Богдан, усмехаясь зубасто. – Мстише надоело его гонять, вот и запер, где нашел.

Кася распахнула рот, холодный воздух глотнула, как воду, закашлялась. Боль снова проснулась, разлилась по телу. Запахло кровью. Кася прижала ладонь к боку, захромала к колодцу, Богдан пошел за ней.

– Моя будешь! – сказал он весело. – Недолго осталось!

– Буду, буду, – ответила Кася, не оборачиваясь.

Кикиморкино заклятие, золотая горячая заплата на коже, истаяло, не затянув рану до конца. Может, если бы не оно – давно бы Каси не стало, по дороге бы умерла, а то и во дворе Серафиминого дома.

Она упала на колодец, часто задышала. Щеку жгло холодом, тонкий ледок на деревянной крышке кололся, кусался больно. И пахло гадко – почти так же, как пахла Найденина порча. Кася едва поднялась, посмотрела: на крышке вился узор, нарисованный чем-то черным.

– Сдвинь, – велела она Богдану.

– Сама сдвигай, душа моя, – ответил тот. – Чертовой кровью там заперто, не могу ее коснуться.

Кася зажмурилась. Деревянная крышка промерзла вся, отяжелела от льда, а в Касиных руках сил почти не осталось. Пришлось плечом упереться, ногой оттолкнуться. Только на крошечную щелочку Кася смогла крышку сдвинуть, но и этого Демьяну хватило – вылетел черным вихрем, упал на землю кудлатым псом. Сел, уши прижал и завыл тоскливо.

Кася привалилась к колодцу. Сил встать уже не осталось.

Звездная ночь на нее смотрела сверху, выл ветер в вышине, с разбега заныривал в пустые окна старой усадьбы – холодно там было, не спасали ни стены, ни одеяла, в которые Мстиша завернулся, свил себе из них гнездо и сидел там, раны зализывал. Огонь бы разжечь, да боялся раненый Волчок огня больше, чем холода. Это Мстиша мерз, в одеяла кутался, дрожал весь от холода и от боли.

Кася позвала его, погладила светлые волосы, слипшиеся от крови, за собой потянула. Проснулся Волчок, зарычал беспокойно, но Мстиша пошел – и он пошел к Касе. Принюхался к ветру: почуял кровь, почуял, как жизнь вытекает из ведьмы, и оскалился во всю ширь клыкастой пасти, язык алый высунул, нос себе облизнул. Улыбался он по-волчковому, хищно, радостно и зло. Страшно было от той улыбки, но Кася все равно звала их в себе – обоих, единых, связанных проклятием.

Демьян заворчал, заскулил, начал превращаться из пса в черного, страшного, но Кася велела ему тихо сидеть, затаиться. Потом поможет, когда время придет. И Богдан пропал – спугнул его Волчок, заставил спрятаться. Касе тоже страшно было, но она встала, опираясь о бок колодца, и посмотрела, как ползет по снегу к ней черная тень – и человек вроде, и зверь. Так посмотришь – одно, а так – другое.

А луна ярко светит, видно Мстишу ясно, как днем: как идет он, рукой за плечо держится, ногу волочит, а сам улыбается. Тень у его ног извивается вся, меняется, растет, к Касе тянется длинными лапами.

– Здравствуй, красавица! – сказал Мстиша громко. – Что, нашла меня?

– Нашла, – сказала Кася. – Долг вернуть хочу.

– И черта наслала, – Мстиша покачал головой, будто сожалел об этом. – Сначала тебя убью, потом его, – сказал Волчок и клацнули зубы в пасти.

Страшно было и больно, когда он ее есть начал, но Кася коленом в пасть уперлась, рукой за пазуху нырнула, схватила нож, сама в Волчка полезла. Она помнила, что Тонда делал, как сшивал их двоих, помнила, как видела эти нити, швы и заплаты. Она крикнула Демьяну, чтобы держал Волчка, и начала распарывать то, что осталось от колдовских швов. А за ними – стала срывать со Мстиши Волчка, как шкуру с кролика.

Прав он был, когда говорил, что они срослись давно, одним целым стали. Кася тянула и рвала, сама рычала, как зверь, запускала пальцы в теплое, живое, и резала там, где ногтей и колдовства не хватало. Это было не просто: если бы не колдовство Тонды, если бы не Демьян, который Волчка весь день гонял, если бы не Богдан, который объявился вдруг и потянул Мстишу, Кася не справилась бы.

Луна смотрела на них, круглая, желтая, и на ее лице застыло удивление. Звездная бездна дрожала, звенела от страха вся. Даже ветер замер и все застыло в мире, тишина навалилась – глубокая, как колодец.

Кася измазалась в крови, своей и Мстишиной, в черной – чертовой, в ошметках волчковой шкуры и еще незнамо в чем. Она стянула кафтан, потому что он промок насквозь, пропитался липким, горячим, отяжелел. Мороз отрезвлял, как пощечина, рука болела, в боку ныла собственная боль, а вокруг была боль – Мстишина.

Замер нож в Касиной руке, липкий весь, в крови, жире и шерсти. Он затупился уже, еле резал. Дзинкнула последняя нить, порвалась последняя жила, разрезанная острым чертовым когтем, дернул Богдан Мстишу на себя – и все они упали на снег, залитый кровью.

Кася дышала часто, сердце в груди билось гулко. Ее бы стошнило, если бы было чем, если бы были силы вытолкнуть из себя омерзение и страх. Но сил не было, только усталость и боль. Вот закроет Кася глаза – и заснет, и закончится все.

Черный, страшный навис над Касей – в глазах у него было звездное небо.

– Ты помирать что ли вздумала, хозяйка? – спросил он и положил когтистую лапу Касе на бок, там, где раскрылась снова рана, потому что всю силу, что у нее была, Кася вложила в то, чтобы Мстишу из Волчка вытянуть. – А ну не смей!

Он потянул Касину боль на себя и стало легче. Только все равно вращались звезды на небе, и луна вместе с ними, и пахло вокруг смертью – страшно так пахло.

Кася протянула руку, схватила Мстишино запястье, холодное, как ледышка.

– Живой он, живой, – сказал Демьян. – Пока живой. Надо в тепло оттащить, а то помрет. А ты ж не того хотела, а, хозяйка?

– Не того, – ответила Кася.

Демьян обернулся сначала тем ладным парнем, который у башни был, потом – мальчишкой, потом – мужичком в красном колпаке, будто не знал, кем стать. Стал возницей, помог Касе подняться, накинул ей на плечи свой тулуп, потому что Касин кафтан лежал на снегу истрепанной тряпкой.

– Вот так, хозяюшка, – сказал Демьян. – Вот так. Вот, видишь, как все вышло? Плохо что ли? Хорошо!

– Хорошо, – ответила Кася и улыбнулась сквозь слезы.

В груди щекотно было и больно чуть-чуть, будто бы распирало ее изнутри колючее, теплое что-то, светлое очень.

– А Богдан где? – спросила Кася, оглядываясь.

Демьян завернул Мстишу в шкуру мехом внутрь, поднял, кряхтя.

– Так на небо глянь, – глухо сказал он. – Спать ему пора, устал – и уполз, как небо посветлело.

Касе казалось, что все еще ночь кругом, но нет – с одной стороны звезды и правда гаснуть начали. Это сколько же времени прошло?

– Сколько ни прошло, все наше было, – ответил Демьян. – Пойдем, костер зажжем, Касенька. Катаржина, – поправил он себя. – Только нож не забудь. Сама знаешь, кому его отдать надо будет.

* * *

Черт показал Касе, как заставить огонь гореть, а воду – уйти прочь из дерева, чтобы оно стало пищей огню. Он показал ей точки на теле человека, на которые можно нажать – и кровь побежит быстрее, и те, от удара в которые тело застынет, окаменеет, станет почти неживым. Он рассказал, как начертить круг, за который ни черт, ни мертвец, ни прочая нечисть пройти не сможет, как заклясть от чужака дверь.

Мстиша, бледный и почти мертвый, лежал у огня. Большой костер получился, прямо на деревянном полу его разожгли – на паркете, сказал Демьян и громко смеялся над этим, а Кася понять не могла, почему. От огня шел жар, а Кася из того жара силы тянула, свои раны лечила и Мстишины заговаривала. Голова болела от этого, пальцы дрожали, но Кася держалась.

Демьян сбежал куда-то, вернулся с кувшином, дал Касе.

– Что там? – спросила она подозрительно.

– Вода святая, – ответил черт и рассмеялся, увидев ее удивленное лицо. – Сливки там, Катаржина. Пей. Только не много, плохо станет. Потом этого напои, – он кивнул в сторону Мстиши. – Когда очнется. А то захлебнется еще.

Сливки были жирные, холодные, вкусные – ничего вкуснее Кася в жизни не пила! От них в голове прояснилось и руки перестали трястись. И нутро согрелось лучше, чем от огня, правда, слегка тошнило.

Мир медленно светлел.

– Чего ждешь, Катаржина? – спросил Демьян. – Что делать будешь?

Он сидел рядом, широкоплечий, крепкий, тянул большие руки к огню – тоже грелся.

– Надо найти Богдана, – сказала Кася. – Гроб ему сделать и священника позвать.

– А потом?

– Попрошу тебя домой меня отнести, – сказала Кася. – И отпущу.

Демьян цокнул языком, покачал головой. Спросил еще:

– А князя куда денешь?

– Не знаю, – сказала Кася.

Вчера она сказала бы, что отдаст Мстишу Щуке, а тот пусть решает, а теперь все изменилось. Жив ли Щука? Жив ли Тонда? Что с Найденой стало? Приедет ли сюда кто – или Касе самой со всем разбираться?

Сквозь пустые окна, сквозь прорехи в крыше и дыры в стенах падал на них тусклый утренний свет, блекло-серый, холодный. От него зябко было и Кася подвинулась к костру поближе. Демьян кинул еще одно поленце, которое было некогда рамой пастурки со стены.

– Вот что, Катаржина, – сказал черт. – Гроб твоему Богдану я добуду. Закапывать сама будешь.

– Найти бы его еще! – выдохнула Кася.

– Поищем, – Демьян встал, отряхнул с коленей невидимый Касе мусор, поковырялся когтем в зубах. – Жди, вернусь скоро.

И он исчез в темноте, которой вокруг еще много было.

Кася снова осталась одна с Мстишей.

Теперь она его не боялась: Волчка-то уже не было, а без Волчка Мстиша – просто человек, хрупкий, как все люди, и очень слабый прямо сейчас. Жизнь в нем едва теплилась, Кася поддерживала ее, как могла: не зря же она его из Волчка выковыривала, сил столько потратила.

Волчкова шкура, похожая сейчас на обычную, волчью, только больше и будто темнее, служила княжичу постелью. Кася прикрыла его найденной здесь же шубой, очень потасканной, побитой молью и чьими-то зубами. Мстиша спал, дышал неглубоко и часто, иногда дергался во сне, приоткрывал рот.

Кася подошла к нему ближе, подвинула кувшин с остатками сливок. Во рту слюна выступила – хотелось самой все доесть, но Кася потормошила Мстишу, думая разбудить.

Он открыл глаза. Выдохнул:

– Опять ты!

– Я, – сказала Кася. – Поесть надо.

Он сомкнул губы, отвернулся от нее. Кася отхлебнула из кувшина сливки, причмокнула, облизнула губы. Мстиша заерзал, зло посмотрел на нее.

Глаза его были голодные – страх!

Кася помогла ему напиться, держала голову и кувшин, вытирала рукавом рот и подбородок, на котором пробивалась клочковатая, редкая борода.

– Вкусно? – спросила Кася ехидно.

– Вкусно, – ответил Мстиша и с тяжелым вздохом упал на шкуру.

Потрогал ее рукой, закрыл глаза и снова выдохнул.

Кася отползла, села прямо на пол, допила сливки.

– А ты говорил, что вы с ним – одно.

Мстиша ничего не ответил, просто трогал шкуру рукой. Потом спросил хрипло:

– Почему не добила?

– Не мне тебя добивать, – ответила Кася.

Он слабо усмехнулся, прошептал:

– Все равно ведь умру. Лучше от твоей руки, Катаржина.

Кася вздрогнула от того, как он произнес ее имя. Испугалась, что еще что скажет – такое, что девицам говорят, чтобы у них колени подкашивались и мысли в голове плыть начинали. Но Мстиша молчал.

Может быть, подумала Кася, тяжело ему без Волчка. И на шкуре его лежать – еще тяжелее. Она вспомнила разговор с Демьяном у башни, то, как подумала она: вот примет предложение черта – и никогда больше одинокой не будет. Вдруг у Мстиши так же – был он с Волчком вместе, а без него – совсем один на свете остался?

– Ты чего носом шмыгаешь? – спросил Мстиша, не открывая глаз.

– Жалко тебя, дурака.

– В жопу себе жалость засунь, дура деревенская, – огрызнулся он и замолчал надолго.

Еще и отвернулся. И потом отвернулся, когда Кася пошла еще деревяшек поискать и осмотреться, потому что что-то было не так.

Она прошла мимо лестницы, ведущей наверх, туда, где зиял тусклым светом дверной проем. Сама дверь, двустворчатая, вся украшенная резьбой и узорами, лежала выбитая. Кася вышла на крыльцо, щурясь от света, который показался ей слишком ярким, а когда глаза привыкли – ахнула.

Во дворе перед усадьбой сидели птицы!

Сотни птиц, маленькие и побольше: пестрые сойки, черные грачи, красногрудые снегири, скромные воробушки и хохлатые свиристели. Зяблики, пеночки, щеглы, пара сорок, ворона и даже сова-сипуха, которая таращила на Касю темные глазищи и вертела головой. Птицы трещали, свистели, чирикали, ухали, каркали и кричали. Они суетились, прыгали, перелетали с места на место, ковырялись в снегу.

Метвая тишина усадьбы разбилась от птичьих голосов, а потом они взмыли вверх – зашелестели крылья, поднялся ветер, полетели во все стороны перья и пух. Кася на миг отвернулась, прикрыла глаза рукой, а когда снова посмотрела на двор – птиц уже не было, только черные точки в небе и пестрые перья на снегу.

Когда Кася вернулась к Мстише, костер почти догорел, остались угли внутри круга из ровных, вытесанных кем-то камней. Сами камни тоже нагрелись, их жара было достаточно, чтобы не мерзнуть и чтобы тянуть его, подпитывая силы, и Кася не стала снова разжигать огонь. Она села на груду одеял и ветоши, которую они натащили с чертом, и сама не заметила, как задремала.

Разбудил ее звук – неправильный, непривычный, чужой здесь, в усадьбе, где не было никого, кроме них с Мстишей. Кася открыла глаза, вскинулась, потянулась к поясу, за который был заткнут уже не такой острый, но все еще опасный нож.

Она услышала шаги. Вскинулась, сердце забилось радостно: Демьян вернулся! Но нет, это был не черт: тот, кто шел к ним, крался, ступал осторожно, желестел одеждой...

...звенели бубенцы в косах.

Кася подпрыгнула, вынула нож, приготовилась драться, кусаться, царапаться, черта звать – что угодно! Мстиша тоже поднялся на локтях, сонно повел головой, откинул с бледного лица слипшиеся волосы. Кася видела, насколько он осунулся: уже не красавец перед ней был, а тень того красавца. Будто вместе с Волчком покинула его та кипучая, жаркая сила, которую Кася видела и которая – она не могла себе лгать – нравилась ей.

Найдена вышла из-за угла, напуганная, тихая, с самострелом в руке.

– Опусти! – велела ей Кася. – Опусти, а то сожгу тебя!

И попросила огонь вспыхнуть. Тот отозвался, выпрыгнул из углей, затанцевал на них, вытягивая последний жар.

Найдена застыла. Пламя отразилось у нее в глазах. Самострел опустился вдоль ноги.

– Я с миром пришла, Катаржина! Не трону тебя!

– Не верю! – крикнула Кася.

Найдена ничего не ответила. Она смотрела на Мстишу, губы ее дергались, ноздри раздувались, как у зверя. Касе казалось – вот-вот кинется на Мстишу, придушит, порвет.

– Что, спасла князя? – спросила Найдена – как выплюнула.

– Спасла, – ответила Кася. – Щуке отдам. Пусть он судит, как решит.

– Щука его на воротах повесит, вместо сына своего любимого, – Найдена подняла самострел и прицелилась.

Мстиша попытался отползти, но зря: негде было спрятаться, да и сил у него не осталось. Кася не успела ни крикнуть, ни дернуться, ни попросить у ветра, у огня, у кого угодно еще – помешать тому, что случилось. Звонко дзынькнула тетива, тяжелая стрела сорвалась и ударила Мстише в лоб, пробила кость, вышла с другой стороны.