Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 34 страниц)

С холма было видно, как далеко-далеко стелется закатная полоса, тоненькая-тоненькая, и как она гаснет.

Когда колокола зазвонили о конце вечерней службы, Кася встала, отряхнула с подола налипший снег.

– Домой пора, – сказала она. – Проводи, как обещал!

Он проводил. Шел рядом, руки то за спиной прятал, то в бока упирал, то поправлял кривовато сидящую на голове серую шапку. Говорил про своего отца, тот рыбные снасти делал и рыбой же торговал, соль еще возил, чтобы ту рыбу солить, в общем, небедно они жили. Про сестру младшую рассказал, про собаку, которая у них во дворе жила, лис гоняла, а однажды отца на охоте зимней от волков отбила. Про матушку еще рассказал, но так, коротко, матушка у него умерла давно-давно, а отец новую жену все никак не брал.

– Уж я скорей женюсь, чем мачеха у меня появится, – посмеялся Марьян.

Кася ждала, что он на нее пристально посмотрит или шутку отпустит с намеком, но Марьян сказал это между делом. И хорошо. Не до женихов Касе пока, пусть об этом Мила думает.

Вокруг было темно-темно, луна еще не взошла. Только огоньки у домов кое-где горели. Деревянный настил под ногами поскрипывал, слышались голоса, собачий лай, блеянье коз и коровье мычание. Кто-то доставал ведро из колодца: скрипел ворот, бренчала цепь.

Город, погруженный в колкую зимнюю темноту, жил своей мирной жизнью.

– Ну спасибо, Марьян, что проводил, – сказала Кася, остановившись на углу. – Вон, дом мой, с птицами на воротах. Дальше сама дойду.

Он подбоченился, шапку на затылок сдвинул, нос задрал:

– Да мне ничего не стоило! Завтра придешь к нам еще?

– Приду, коли позовут, – ответила Кася.

Он хотел что-то ответить, даже воздуха глотнул, как будто бы смелости набирался, но за забором рядом залаяла громко и зло собака, прыгнула на ограждение, Марьян отпрянул, смутился и Кася не удержалась от смеха.

– Доброго вечера, Марьян! – крикнула она, скрываясь за углом.

И не стала дожидаться ответа.

II

С того раза, как окликнули Касю в зимней ночи, Богдан ей сниться перестал, зато стала она замечать всякое. То тень в углу прошмыгнет, будто кошка – а кошки-то в доме и не было. То увидит на улице знакомца, как идет он впереди, побежит догонять, а как моргнет – так тот исчез. Или вот приснилось ей, как опять кто-то у нее на груди сидит, темный такой, теплый.

– К добру или к худу? – прошептала Кася во сне.

Темный и теплый завертелся, закряхтел, коснулась Касиной щеки прохладная лапка – маленькая, почти человеческая, как у Тиши-обезьянки. Кася завизжала и проснулась в холодном поту.

Или вот послал ее Кутжа в кладовую, проверить крупы, а там кто-то сидел. Шебуршал, ворчал, будто бы старичок себе под нос ругался. Кася подумала, может, пробрался кто чужой, окликнула:

– Кто здесь?

И приподняла светец.

Мелькнула на стене тень, метнулось в сторону что-то большое, стало Касе страшно, очень страшно, чуть дух не выбило. Кутжа ее потом успокаивал, смешил, спрашивал, мол, что, снова крыса привиделась. Только то была не крыса совсем. Кася на другой день зашла – но никого уже не увидела.

Или вот разозлилась Кася на Ясну, пока обед готовили, за то, что Ясна сплетничать взялась. Подумала зло: хоть бы свой змеиный язык прикусила! Ясна попробовала щи, те горячи оказались, рот обожгла и со страху еще и сама себя за язык укусила так, что потом говорила с трудом.

Кася испугалась тогда, пошла к отцу Павлу каяться, а тот посмеялся над ней и успокоил. Сказал еще:

– Ты, Катаржина, на себя много не бери. Гордыня – грех. Не весь мир вокруг тебя вертится, не все по твоей воле происходит.

Кася ходила в избу Есении каждый день. Мехоношей ее не сделали, это поручили Агнеше, а Касе велели звезду на палке нести.

Так и текло время, зимнее, тягучее: с утра Кася в отцовской лавке помогала, потом – в избе у Есении сидела, а потом шли толпой по домам и Марьян провожал их с Милой почти до самых отцовских ворот. Были службы, с каждым днем все более людные, тяжелый воздух в храме пах воском, ладаном и потом, человеческим и лошадиным, шерстью, благовониями и навозом, розовым маслом и жженой паклей. Были звезды на черном небе и убывающая луна: каждый день словно кто-то откусывал от нее кусок, и когда накануне поста Кася с Милой выскользнули вечером на посиделки в доме Жданы, оставался от луны месяц с острыми рожками. Висел над лесом, блестел серебряно в густой темноте.

– А ты у Жданы прежде была? – спросила Кася.

– Нет, откуда бы мне у нее бывать? Маржанка была вон. Ждана хитрая, – Мила понизила голос до шепота, будто кто-то мог их услышать. – Девок на выданье у себя собирает, парней хороших зовет, присматривается. Но сваха хорошая.

Накануне была метель и улицы завалило снегом. Не везде его успели расчистить, так что до Жданы они дошли, набрав полные валенки, пришлось отряхиваться, суетиться в сенях с веником.

Дом свахи был большим, новым – Кася помнила, как его ставили вместо обветшалой тесной избы Игната. Ждана о доме заботилась, держала в порядке. В сенях не пахло плесенью и помоями, только свежим сеном и пылью. Половички были чистыми, вход в хозяйскую часть отделяла узорная занавеска. Печь недавно обновляли, она стояла белая, ни следа сажи, поленья лежали рядом, свежие, на подставке, рядом с ними – метла и совок. Висели и лежали подстилочки, рушники, баранья шкура закрывала сундук, на полках стояли пузатые горшки и кринки. В углу висела лампадка, у зеркальца в резной раме.

Дом любили, о нем заботились, как о живом существе.

В горницу уже набился народ, Кася узнала тех, с кем собиралась у Есени. И Агнеша тут была, и Глеб, и Марьян – Кася хотела к нему подойти, но не успела, Ждана поймала их с Милой, сердечно обняла.

– Вот, мои хорошие, пришли!

– И угощения принесли! – Мила протянула узелок с пряниками.

Стоял гомон и смех, пахло пирогами и дымом, мягкий, тусклый свет лучин разгонял по углам темноту. Ждана посадила Касю и Милу отогреваться в теплый уголок у печной стенки, завешенной еще одной шкурой. Мила любопытно тянула шею, высматривала своих, улыбалась, болтала, а Кася прижалась к печи. Овечья шерсть покалывала щеку.

После морозной прогулки здесь, в углу, было даже жарко. Кася сняла платок, обвязала его вокруг пояса, перекинула на грудь косу – лента в ней была алая, новая, накосник вышитый белым бисером Кася сама сделала, очень им гордилась. Матушка хвалила: игла, наконец, начала Касю слушаться, и нитки не рвались, и бусины Кася подобрала одну к одной, ровные.

Может, потому что Кася не вертелась, не ерзала за шитьем, не хихикала и не рвалась прочь от девичьей работы?

По лавкам передали кулек с сахарными орешками и крошечными крендельками. Кася сунула в него руку, взяла горсточку, чтобы сидеть с лакомством, но не успела ничего до рта донести, как кто-то дернул за подол, потянул на себя, будто пытался забраться.

– Тиша! – выдохнула Кася, опустив взгляд.

Обезьянка смотрела на нее умоляющим взглядом, ну правда же – ребеночек как будто! Одежка на ней была другая: белая рубашка и красное платьишко поверх, даже поясок сделали кожаный.

– Мила, смотри! Это Тиша!

Мила посмотрела – и чуть взвизгнула от испуга.

– Господи, – она закрыла рот рукой и тяжело вздохнула. – Я подумала – домовой или черт какой! Мне такая жуть сегодня снилась, Кася… А тут эта… Это…

Кася протянула Тише ладонь с крендельком. Звериная лапка, так похожая на человеческую, взяла угощение. Блеснули темные глаза, на мордочке проступила радость, а за ней – страх, и Тиша, прострекотав что-то, отбежала в сторону.

Кто-то еще взвизгнул, все загомонили, зашептались, повскакивали.

– Тихо! – громко, чтобы все слышали, сказала Ждана, встав посреди горницы. – Тихо! – и добавила мягко: – Гости у нас сегодня, с животинкой любопытной, не пугайтесь.

Улыбалась она широко, говорила – как зазывала на площади, глаза поблескивали, колючие, хитрые. Касе казалось, что от взгляда Жданы ничто в избе не скроется, ни мышь, ни жучок, ни пылинка.

– Вы знаете, что у нас в городе странники-сказители гостят, – говорила Ждана. – Бродили они по свету, тут послушают – там расскажут. И до нас дошли.

Она еще что-то сказала, широко улыбаясь.

Кася обернулась, увидела Игната – он выглянул из-за печи, высокий и худой. Ворот рубахи болтался на тонкой шее, кадык торчал, серые, как золой посыпанные волосы поредели и надо лбом блестели высокие залысины. Муж Жданы был похож на пугливого кота, осторожного к гостям: высунулся из-за угла, поводил усами и опять спрятался. Только на Касю пристально, долго смотрел, разглядывал. Кася засмущалась даже, хотела подойти, поздороваться, но Игнат ушел к себе – только занавеска колыхнулась.

– Здравствуйте, госпожа Катаржина!

Перед ней стоял странник в очках. Был он будто бы свежее, чем при их встрече на торжище, и борода отросла немного и одежда была другая, не такая перелатанная. Тиша, жующая кренделек, пряталась за его ногой, держалась лапкой за штанину – ну ребеночек!

Странник поклонился, приложив одну руку к груди:

– Казимир Кирьяновский, путешественник и философ, – представился он. – А вы, должно быть, Милослава?

– Должно быть! – звонко отозвалась Мила. – А чем же заняты путешественники и философы, господин Казимир? Я про таких людей не слышала раньше.

– Хожу по миру, смотрю, как люди живут, о чем говорят. Сказки слушаю, песни, – ответил он и наклонился, чтобы взять Тишу на руки. – Прибился вот к сказителям бродячим. Вернусь домой – напишу книгу.

– Книгу-у! – протянула Мила, дергая кончик косы. – А это как? Как Евангелие?

– Ну, почти, – добродушно ответил Казимир. – Только Евангелие это божья книга, а я человеческую напишу. Вот о том, где я был и что видел, что думаю об этом – про все в той книге будет.

– И про нас напишете?

– Ну, а как без вас, красавицы? И про вас, и про город этот, и про Тишу.

Казимир улыбнулся и погладил обезьянку, которая уселась у него на плече и принялась что-то искать в волосах. Кася с Милой засмеялись от смущения и отвернулись.

Кася еще подумала: а откуда он их имена знает? Расспрашивал кого?

Ждана не побоялась, не постеснялась – позвала странников к себе. Они пришли, все шестеро, если не считать Казимира Кирьяновского с Тишей: пятеро молодых и старик, седой, с хрупкими, как птичьи лапки, руками с узловатыми суставами. Голос у него был крепкий, как у молодого, громкий и сильный. И песни он знал всякие: и грустные, и веселые, и такие, от которых девки краснели, а парни переглядывались, усмехаясь.

Весело тем вечером было у Жданы. Кася со всеми вместе играла, бегала с завязанными глазами в жмурках, поймала в итоге Глеба – и тому пришла пора водить. Ходили веревочкой, пока лилась задорная песенка. Гости принесли с собой дудки и трещотки, у одного, чернявого, была скрипка – и ой, как же играл он хорошо! Самый младший, возраста Сенечки, умел свистеть и ворковать, как птицы летом на рассвете. Девки его обступили даже, просили разных птичек показать: и скворушку, и сороку, и синичку, и даже ястреба – все смог, а потом завыл по-волчьи и так похоже, что кто-то взвизгнул и заозирался.

– Умелый парень, – покачал головой Казимир.

– Что же ты так грустно его хвалишь, Казимирушка? – спросила Ждана таким голосом, будто бы гость был ей если не любимым племянником, то старым знакомцем – так точно.

Кася, которая после быстрой пляски села на лавку отдохнуть, навострила уши.

– А как иначе, госпожа Ждана? Хороша ли доля – с перехожими оборванцами по дорогам бродить, не зная, где спать будешь через месяц и найдешь ли еды? И есть ли у сироты другая доля?

– Ну так забери его, – хмыкнула Ждана. – Как вон, обезьянку свою у цыган сторговал, так и этого забери. Будет тебе ученик. Давно пора. Скоро твоя доля тяжела станет, одному не вытянуть.

Казимир Кирьяновский наклонил голову так, что было не видно – улыбается он или усмехается, или вообще губы грустно сжимает. В маленьких стеклах очков блеснули огоньки.

– Не хочу я учеников, – процедил он. – Ладно бы хорошее что…

– Ну тогда ко мне не прибегай, не жалуйся, – ответила Ждана тихо.

И что-то еще сказала – еще тише, за взрывом хохота после похабной песенки не расслышать было.

Кася отвернулась. Встала с лавки, набросила платок, решила сходить до ветру, заодно и голову остудить, а то в натопленной, людной горнице душно стало.

В сенях из темноты на Касю посмотрели светящиеся зеленым глаза – кот прятался, наверное, подумала Кася, и толкнула дверь. Морозный вечер обнял ее, дохнул в лицо жгучим холодом. На улице тихо было и очень темно. Кася осторожно спустилась вниз по лестнице.

Когда она возвращалась, то услышала, что за забором кто-то ходит. Не просто мимо идет, а будто бы топчется: снег под ногами скрипит, шелестит одежда, дыхание тяжелое, как будто устал или пьян.

– Эй, кто там? – крикнула Кася в темноту.

Доброму человеку, может, помощь нужна, а злого крик отвадит – поймет, что в доме хозяева.

Жданиного пса нигде не было видно, может, дрых в конуре или бегал где-то. Плохо.

Кася покачала головой.

– Может, хозяйку позвать? Туточки она!

За забором замерли. Кася почувствовала себя дурой: опять померещилось! Но тут что-то ударило о землю рядом, тяжелое, темное, и Кася подпрыгнула с визгом, потому что показалось, что прилетела в нее чья-то нога.

Но это был сапог – обычный, мужской, с тяжелой набойкой. Потрепанный немного, старый, но крепкий.

– Эй! – крикнула Кася и думала было броситься за ворота, но откуда-то из-за дома вылетел пес, небольшой, мохнатый, темный, и с громким лаем бросился на забор.

Кася отпрянула.

Пес лаял так, что захлебывался, как на зверя, а потом жалобно заскулил и отполз назад, прижимая хвост.

– Ах, чтоб тебя! – крикнула Кася, взяла сапог за голенище и бросила его за забор. – Прочь пшел!

Попала или нет – она так и не поняла, ни стука не было, ни крика, ни шагов. Только будто засмеялся кто-то глухо – и снова стихло все, кроме собачьего скулежа.

Кася дернула плечом, стряхивая испуг, и взбежала по лестнице вверх, боясь оглянуться, потому что казалось ей, что кто-то смотрит ей в спину и ждет.

Как тогда, после бани.

Страшно.

Обернешься – и пропадешь пропадом.

* * *

Казимир Кирьяновский сидел на лавке в окружении девиц и был этим как будто бы доволен. Он поглаживал бороду двумя пальцами и качал головой, внимательно слушая, как девушки наперебой рассказывают ему о гаданиях.

– Тихо, тихо! – он поднял руку, когда галдеж стал походить на птичью драку за брошенную на землю булку. – Давайте по одной!

Кася скользнула ближе, села сбоку от Милы, к печному углу. Ей было холодно, но не от мороза, с которого она пришла. Эти шаги за забором, еле слышный смех, сапог, похожий на сапог Глеба, тот, которым прошлой зимой Кася случайно попала в Богдана, все это пугало до дрожащих рук, до стука зубов, до сжатого страхом горла.

– Касенька, ты чего? – прошептала Мила и приобняла сестру за плечи. – Замерзла?

Кася только кивнула, не стала ничего говорить.

Никогда не была она трусихой! Боялась она многого – змею ядовитую встретить, например, или острой ракушкой рассечь ногу, когда купаешься. Ну или вот лиса больная из леса выйдет – вдруг бешеная? Или крыса прыгнет из-под мешка в кладовой. Или с родными что случится – вот тут-то настоящий страх, а баечки все эти про домовых и банника, Агнешины страшилки, бабушкины рассказы о мертвецах – оно Касю не пугало так, чтобы по-настоящему.

Было в этом щекотное такое, приятное чувство, Кася его любила. Будто бы происходят с кем-то страшные вещи, а ты сидишь в тепле и уюте и хорошо тебе от этого.

А тут иначе все: страх в самое нутро проник, заморозил. Как страшный сон увидела и поверила в него, и проснувшись думаешь, что все взаправду было. И мерещится всякое в темноте.

Только в людной горнице, в шуме голосов, рядом с другими людьми Кася отогрелась, пришла в себя, но все еще вжимала голову в плечи и озиралась, посматривала в темные углы – не сидит ли там кто злой?

Самой смешно и стыдно, не маленькая.

– Вот я и говорю: боязно гадать! Не божье это дело – о судьбе спрашивать!

Говорившая, незнакомая Касе девушка, осенила себя святым знамением и сложила ладони у рта, зашептала молитву.

Сидевшие рядом с ней засмеялись.

– Бог добрый, он простит, раз попросишь, – сказала одна с лукавой улыбкой. – Не во зло же гадать идут.

Кася узнала в ней Злату, Маржанкину подружку – вроде как сосватали ее еще осенью, но жених был из другого города и свадьбу пока не сыграли.

– Зато черт увидит и подшутит зло, – мрачно сказала Агнеша и насупилась.

Было по ней видно: хочет что-то рассказать, но хранит при себе, чтобы поуговаривали.

– Так-так, – Казимир наклонил голову, усмехнулся. – Неужто сам явится?

– А то, – Агнеша довольно сощурилась. – Вот была одна девка, уже сосватана, а жених не мил ей. Так она в полночь зимой у ворот встала, слушает, кто пойдет. А ее оттуда возьми и позови по имени, она вышла – стоит парень пригожий, одет хорошо. Смеется и говорит, мол, нравишься ты мне, зашлю сватов.

Голос Агнеши стал тихим, нарочито вкрадчивым, таким рассказывают секреты и страшные сны. Девушки притихли, парни тоже слушали, переглядываясь.

– И заслал! А родители ее ни в какую, сосватана же уже, плохо будет уговор нарушать. Тогда этот парень сказал, мол, приходи на окраину в полночь, тайно уедем, а там уж обвенчаемся.

Кто-то сплюнул, выругался. Ждана шикнула и пообещала за плевки в доме нахала свиньям скормить.

Агнеша и глазом не моргнула.

– Приходит она в полночь к заброшенной избе, а там богатые сани стоят, на козлах парень статный, кони белые копытами бьют. “Садись”, говорит, “В терем свой отвезу”. Так она и села…

– Вот дура!

Агнеша метнула гневный взгляд.

– Села и поехала. До терема богатого доехали, там стол готов, яства царские, блюда серебряные…

Она принялась перечислять, что на том столе стояло. Казимир слушал внимательно, с отеческой улыбкой, а по лавкам, там, где парни сидели и старшие девушки, пронеслись смешки и шушуканья.

Агнеша не заметила, увлеченная сама же своим рассказом.

– Огни везде горят, а слуг не видно. Поели, пошли спать, – она сделала глубокий вдох. – На пуховую перину.

Смех стал громче. Кто-то спросил, чем же они там занялись, на пуховой перине, но Агнеша только фыркнула:

– А на утро ее в сугробе за оградой нашли, замерзшую, вот ей и перина пуховая!

Кто-то ойкнул, а Злата, остро усмехнувшись, спросила:

– Так если она умерла, кто ж про терем рассказал?

По лавкам прокатились редкие смешки.

Прежде, чем покрасневшая Агнеша успела что-то ответить, Глеб подсел к ней и приобнял сестру за плечи.

– А я другую байку знаю, – сказал он примирительно. – Только она не про черта. Нужна вам такая, дядь Казимир?

Чужак кивнул. Тиша, которая вертелась вокруг него, спряталась под лавкой там, где сидела Кася, пригрелась и заснула, кажется.

Спят ли обезьяны, как детишки?

– В одно село ехал молодой дьячок, – начал Глеб. – Из города. Вот только-только рукоположенный, борода куцая. А село то дальнее, добирался долго, устал по зимней дороге и остановился в деревне по пути. Ему указали на дом старушки-вдовицы на окраине, она его впустила и говорит, мол, сходи в баньку, смой с себя дорожный пот. Сказала, что где взять и куда идти, не стала стращать ни банником, ни чертом, – Глеб усмехнулся. – Хорошая, в общем была старушка, очень набожная. Или побоялась с молодым попом о всяком говорить.

Кася слушала его и понимала, откуда у Агнеши эта привычка – баечки рассказывать и подруг пугать. Голос у Глеба, когда он тихо говорил, становился мягким, журчащим таким, хочешь-не хочешь, а заслушаешься, потянешься к нему. Говорит – и как будто бы даже внутри своих слов улыбается.

– Пошел дьяк в баню, протопил ее, как мог. Вымылся, согрелся, оделся в чистое и, видать, разморило его после баньки, вот он и заснул прям там на лавке. А проснулся, когда совсем уже темно было и баня остывать начала. И слышит – ходит кто-то снаружи, снег скрипит, одежда шелестит… Дверь в сенцах хлопнула, завозились там. Жутко ему стало, конечно, тут уж будь ты трижды дьяком, в чертей не верующим, а молитву читать начнешь.

В печи треснул уголек, резко и зло, и Мила рядом с Касей дернулась. Кто-то испуганно охнул.

Кася вздохнула. Когда в бане кто-то засыпал, то видел нечисть, так всегда было в рассказах. Приятный щекотный страх заворочался в животе.

А Глеб-то хорош! Волосы кудрями идут, глаза лукавые, борода растет ровная, и улыбка такая – ух! То-то Мила с него глаз не сводит, вьется вокруг Агнешиного дома, пользуется девичьей дружбой, чтобы к братцу подружкиному поближе быть. Кася улыбнулась. Она не осуждала сестру, наоборот – понимала, да и породниться с подругой сердечной всяко лучше, чем по разным городам разъехаться.

– Вот сидит, значит, дьяк, сам напуганный, крест в руке сжимает, молится про себя. Темнота стоит – хоть глаз выколи, все же давно прогорело. И тут открывается дверь – и заходит голая девка, дрожит вся, даже в темноте видно, что напугана. И говорит, значит, – Глеб откашлялся и тоненьким голоском, подражая девушкам, пропищал: – Дядька банник, не гневайся, расскажи про мужа! И задом разворачивается так…

Он изобразил.

Парни засмеялись. Девицы постарше заулыбались. Мила, сидевшая рядом с Касей, сжала кулачки.

– И тут дьяк понял, что это деревенские девки решили погадать в полночь, и разозлился. И на девок – гадание же дело колдовское, церкви неугодное. И на себя – за то, что сам чуть в чертей и банника не уверовал и перепугался. Потянулся дьяк, пошарил вокруг, веник нашел. И как хлестанет им девку по заду, она завизжала и выскочила из бани! И тут же раздалась возня, видать, много там было желающих банника о женихе спросить.

– Разбежались?

– Куда там! – махнул рукой Глеб. – Одна за другой повалили, сколько их было? Пятеро? Он их всех веником отхлестал, а последнюю просто голым прутом огрел. И затихарился под лавкой.

– Еще бы, – фыркнула Злата. – Если б он высунулся, они б ему лицо расцарапали…

– Девки злые…

– Злее девки зверя нет! Ой!

– Так злить не надо!

– Тихо вам! – прикрикнула Мила на них и спросила ласковым голосом: – И чем кончилось, Глебушка?

Глеб усмехнулся, почесал голову, будто вспоминал.

– Да чем, чем… Девки ушли. Дьяк посидел себе в бане, собрался и пошел к старухе. Она, конечно, уже спать легла, так что он в баню вернулся, а на утро его там мертвым нашли. Удар хватил, говорят. Может, замерз, может, испугался чего или сердце слабое было. Говорят, ноги у него были все иссеченные прутьями как кнутом.

– Так ежели он умер, кто про девок рассказал? – передразнил кто-то из парней Злату.

– Так девки и рассказали, они ж не дуры совсем! – отмахнулась та, перекинув косу с плеча на плечо – перед Глебом красовалась. – Сразу поняли, кто их пугал ночью.

– Да и какая разница, – пожал плечами Глеб. – Главное же, чтобы смешно или страшно. А ты, дядька Казимир, может, тоже что расскажешь? А то все нас слушаешь и слушаешь…

Казимир Кирьяновский поправил очки на носу. Касе показалось, что он очнулся от дремы – тоже, видать, пригрелся в тепле, заслушался. Ждана поднесла ему киселю, похлопотала вокруг гостя, кивнула одной из девушек помочь ей раздать еще угощения. Казимир выпил кисель, вытер усы тряпицей, осмотрелся. Его спутники сидели в уголке, тоже слушали. Самый старый дремал на плече молодого, того, который птицам подражал.

– Ну, одну могу рассказать, – решил Казимир. – А потом пойдем мы, поздно уже. Пока до окраины доберемся…

Он расставил ноги пошире, оперся локтем на колено, обвел всех пристальным взглядом из-за стеклышек, которые в полумраке поблескивали, отражая свет.

– В одном городе к западу отсюда жила девица Елица. Жила с матушкой, с батюшкой, с сестрами и братом, добрая была семья, любящая и работящая. Был у Елицы нареченный, с которым они друг в друге души не чаяли и с родительского дозволения хотели жениться. Но вот пришла беда: началась война, за войной пришел голод, а за голодом – мор. Возлюбленный Елицы сгинул на чужбине, сестры умерли от голода, а братец и родители сгорели в болезни. Осталась Елица одна. Благодарствую, любезная Ждана!

Он принял от хозяйки чарку, от которой тянуло рябиновой настойкой, но пить не стал – поставил рядом на лавку.

– Осталась, значит, Елица одна, – подхватил он свой рассказ. – Жизнь у нее началась безотрадная. Время шло к зиме, снег выпал, прикрыл неубранные поля. Волки осмелели так, что в деревни заходили, разъелись на смертях. Дома стоят вокруг заколоченные – полгорода вымерло. Сидит Елица в горнице своей, сама живая, а внутри в нее как повымерзло все, и думает черную думу. Она же была славной девушкой, скромной, труда не боялась, не было за ней большого греха – за что же отец небесный так жесток к ней? Родня в могиле, жених – неизвестно, вернется ли, нет от него вестей. В доме – холод волчий по углам сидит, топить нечем – пойдет Елица с утра сторговывать матушкину шаль и отцовские сапоги, чтобы дров купить и крупы. Из всего добра у нее только бусики стеклянные да рубашки свадебные и остались, те, которые она сама сшила себе и своему любимому. Да где ж теперь тот любимый? Жив ли вообще? Подал бы весточку хоть!

Речь его лилась плавно, гладко, не рассказ – песня, заслушаться можно! Кася вот заслушалась, даже не заметила, как Тиша проснулась, залезла к ней на колени ластиться и теперь игралась с накосником.

– На стене горницы висел образок божий. Упал он, погасла лампада будто сквозняком задуло, а потом раздался в стук в окно и в дверь. Елица очнулась от своих дум, вскинулась, и слышит, как зовет ее по имени голос милый. Подошла к двери, распахнула ее – и видит в ночи стоит ее возлюбленный. Бросилась ему на шею, говорит: “Помогли, значит, молитвы мои, услышал бог, вернул тебя!” А милый ее стоит, сам холодный, как ледышка, обнимает ее холодными руками. “Не молитвы помогли, – говорит, – Пойдем скорее, заберу тебя с собой! До утра моей женой станешь, готово все – и дом сколочен, и стол накрыт!” Елица от радости как дышать забыла, нырнула в дом, наскоро собрала узелок, положила с собой те рубашки, которые шила, и молитвенник, что от брата остался, набросила плащик свой залатанный – и ушла за женихом.

Маленькая звериная лапка тянула Касю за волосы, копошилась с бисерной бахромой. Потрескивали дрова в печи, из угла, где чужаки сидели, раздавалось похрапывание старика.

– Месяц встал, осветил путь, легла серебряная дорога коню под ноги. Сидит Елица позади жениха, держит его за пояс, а вокруг мир проплывает, реки, поля, облака клубятся, звезды переглядываются. “Где же, – говорит девица, – дом твой, милый? Большой ли он?” “Далеко, – отвечает он. – Пять досок, шестая сверху” “А соседи, – спрашивает Елица, – добрые ли?” “Тихие, – отвечает жених и оборачивается к ней: – Ты, – говорит, – лишнее что взяла? Конь еле ноги волочит. Что это у тебя на поясе?” “Так то четки матушкины”, – лепечет Елица, а у самой сердце в пятки ушло, так страшен лик милого в свете месяца оказался. Тени-то лунные резко легли, кажется, что не лицо родное, а череп скалится. Разозлился ее любимый, остановил коня, сорвал с пояса Елицы четки, сказал строго: “Конь мой от них шарахается, будто змею чует” – и поехали дальше.

– Так не человек то… – охнула одна из девушек. – Четки материны выкинул!

На нее зашипели, а Казимир усмехнулся и выпил до дна чарку.

– Будь ласкова, Жданушка, поднеси еще, – попросил он. – В горле сохнет. Да, четки матушкины выкинул, паскудец, но Елица с коня не слезла, дальше поехала с женихом. И снова начал конь уставать, сбился, копыта еле переставляет. “Что еще взяла лишнее? – спрашивает жених. – Ну-ка, что там у тебя за воротом блестит?” “То батюшкин крест, – выдохнула Елица. – Единственное, что от отца мне осталось! Пощади, милый, не выбрасывай!” Но поздно: остановился конь, сорвал жених крест с шеи Елицы и выбросил. Месяц все выше, звезды все ярче, минул волчий час – время к рассвету близится, а конь снова хромает. Остановился жених, сам спешился, Елицу на землю опустил – вокруг них поле, как мертвое, белым-бело и ни следа нет, ни коня, ни человека, ни волка. “Что в сумке у тебя?” – спрашивает жених. “Так рубашки наши, приданое, – отвечает Елица. – И молитвенник. От братца остался” “Выброси, – велел ей милый. – Если меня любишь – выброси. Ни к чему он нам, только коню мешает!” Страшно Елице стало: не узнает своего любимого, но делать нечего, не оставаться же в поле одной, – Казимир усмехнулся. – Бросила она божью книжицу, а та и разлетелась на страницы, ветер подхватил – понес во все стороны света, а девица с милым дальше поехали.

– А не так-то прост жених тот!

– Кабы сам черт за девкой не пришел! Зря на бога наговаривала – вот и подшутила над ней нечистая сила.

Казимир похлопал себя ладонью по колену, призывая к тишине.

– Месяц до края небес дошел, звезды гаснуть начали. Тогда-то и доехал конь женихов, остановился у кладбищенской ограды. Видит Елица: в земле могила свежая выкопана, а креста нет, и поняла все – и с кем ехала, и что за дом такой, о шести досках, и что за соседи тихие. Смотрит на милого своего – а тот бледен, сквозь кожу тонкую череп проступает, губы все сгнили – зубы торчат наружу, глаза ввалились. “Что, – говорит, – смотришь? Неужели не узнаешь любимого, за которого бога ругать вздумала?” “Узнаю, – говорит Елица, а сама думает, что же ей делать. Кому охота в могилу живым лезть? – Веди, хозяин, в дом! Только ты первый иди, показывай, как живешь” Он и повел, сам в могилу спустился, только рука торчит, зовет Елицу, а та рубашку из сумки достала и говорит: “Сейчас, сейчас, только подам тебе приданое, вот, рубашка твоя, держи!” Вторую достала – тоже жениху протянула. Башмачки свои – по одному отдала, плащ, поясок, безрукавочку свою, косыночку, платье – каждую вещицу протягивала, а сама на небо смотрела. Месяц исчез, звезды погасли, начало небо светлеть будто бы.

Тиша дернула нитку – посыпался с шелестом бисер, но Кася того не заметила – заслушалась.

– Злится жених, да из могилы так просто не выбраться, а Елица ему все подает и подает: чулки свои, рубашку тонкую, все сняла, даже исподнее, осталась посреди кладбища заснеженного одна. “Ну что ты там?” – ворчит мертвец. “Сейчас, сейчас!” – отвечает девица и в сумку свою смотрит, а там бусики лежат стеклянные. Она нитку зубами порвала и по одной бусинке отдала, но рассвет все никак не настает, только полоска румяная разгорается. Елица сумку свою в могилу кинула – и поняла, что вот тут-то смерть ее и пришла.

Казимир снова прервался на настойку – и выпил чарку в полной тишине.

– Тогда выпутала она из косы алую ленту – и бросила ее мертвецу. Ничего у нее не осталось больше, зовет жених, руки тянет, как схватил ее за ногу – и потянул за собой.

Охнула Мила, вздохнула Агнеша, обнял ее покрепче Глеб.