Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 34 страниц)

Сбежал Мстиша – так ничего, Кася его догонит!

– Богдан! – позвала Кася и сделала шаг вперед, прочь от избы – к тропе, ведущей в лес и дальше, неведомо куда.

К тропе, которую не она вычищала, выскабливала лопатой в снегу, но которая всегда тут была, потому что природа троп такова – виться, вести от одного места к другому, соединять дома с домами, поля с полями, города с городами и живых – с другими живыми, да и с мертвыми тоже, если мертвый решит вдруг ходить среди живых.

– Ну, Богданушка! – позвала Кася еще раз, когда мир не откликнулся ей ни тенью, ни шорохом. Позвала ласково, но тут же осеклась и выкрикнула яростно: – Что, стервец?! – злая сила снова поднялась в ней. – Когда зову – не идешь? Боишься, небось!

Звезды зазвенели. Или это ветер пронесся, ледяное крошево с крыши сбил? Зашелестела вьюжка, заиграли снежные вихри, потянуло холодом – другим, нехорошим, могильным холодом. Проступил сквозь запах горелого дерева запах сырой земли и гнили. Сгустилась в ночной тьме тень, превратилась в человека.

В мертвеца.

В Богдана.

Быстро он шел, чуть не бежал по снегу, как бы над снегом летел, перебирая ногами.

Кася скрестила руки на груди, выпрямилась, нахмурила брови. Без тулупчика или платка было холодно, но она не ежилась, не показывала того. Кася ждала, где Богдан остановится. Ждала и боялась, что откроется за спиной дверь, выйдет Тонда, выскочит за ним черный пес Демьян, прогонят мертвеца прочь. Поставят ее на место, велят на лавке сидеть и старших слушать.

Не вышли. Не прогнали. Не велели никуда идти. Стояла Кася одина с ночью и мертвецом, как сама захотела. Только хмурилась так, что щека снова заболела. Только дрожала – не от страха, от холода и от ярости.

Богдан остановился в десятке шагов от крыльца, замер, будто бы ткнулся в невидимую преграду. Раз ткнулся, другой – не смог прости. Не пускала колдовская граница, значит, не совсем ее Волчок поломал.

Кася пошла к нему, увязая в сугробе почти по колено.

Звезды смеялись. Луна не всходила. Мир был таким большим и таким прозрачным, ясным, что Касе казалось: она слышит все, что вокруг происходит. И дыхание свое, и стук сердца. И то, как в избе идет тихий разговор, один из тех, которыми скрашивают длинные, страшные вечера в середине зимы, идет, идет – и замирает, потому что говорящие прислушиваются к тому, что снаружи. И то, как ворчит, мурзится белый кот, глядя в стену, как стучит о деревянные половицы его хвост.

И то, как в междустенье, согретом печью, возится мышь.

Со стороны реки доносился треск, плач будто бы, плеск и стук: тук-тук, стучат девичьи пальцы о лед, снизу стучат, к живым просятся, проверяют, не откликнется ли кто?

Выл ветер, гуляя в остове мельницы, шелестел лес. Скрипел под ногами снег, шуршало и вздыхало вокруг.

Только Богдан был тишиной, черное голодной дырой в мире, и это было страшно, страшнее всего.

Но Касе нельзя было бояться. Кася сама выбрала и сама все решила, значит, нельзя страху волю давать – тогда все пропадет, и Кася тоже пропадет пропадом, унесет ее мертвец с собой, тоже мертвой сделает, невестой своей, упырицей с голодной тьмой в сердце.

Кася встала напротив Богдана, руку протяни – вот она и протянула, запахнула ему ворот, по ледяной щеке погладила.

– Богданушка…

Он не ответил ничего, но накрыл ее ладонь своею, холодной, неживой.

– Богданушка… мерзнешь же…

Кася перехватила эту мертвую руку, сжала ее, поднесла ко рту, подышала всем тем жаром, что был в ней.

Лицо мертвеца бледнело в ясной ночи, глаза его были темны и пусты, рот – кривая прорезь, шрам. И у Каси теперь – шрам, и глаза, должно быть, безумны от силы той, что в ней гудела, ворочалась, билась. От силы той, что говорила ей: не бойся. Делай, что должно. Сама делай, сама решай, своим умом, а то – пропадешь.

– Пойдем со мной, – сказал мертвец.

Сжал пальцы Каси в своих, потянул ее, но Кася не сдвинулась с места.

Кася смотрела на мертвеца и думала, что там, в темноте этой, заперт Богдан – тот, кого она любила, и кто сам – не могло иначе быть! – тоже ее любил. Он ли пришел? Того ли она позвала, пригласила? Или один без другого, жадного, голодного, быть не может?

– Богданушка… – позвала Кася ласково. – Ты хоть помнишь, кто я?

Холодный вихрь ударил ее по лицу, снег – что пощечина, колючий, злой. Кася зажмурилась, сжалась вся, назад отшатнулась. Разомкнулись их с Богданом руки, пронеслась между ними ледяная тьма, разделила, птичьим крылом по лицу мазнула.

– Я-то? – раздался в ушах знакомый, родной, теплый голос. – Я-то помню, Касенька.

Луна – и откуда только взялась, круглая такая? – озарила мир, мертвец перед Касей стоял – как живой почти, улыбался, распахнул объятия.

Зубы белые, крупные мелькнули у него во рту. Касе страшно было, но она гнала страх прочь.

– А раз помнишь, так что же с другой девкой-то перепутал? – спросила она, уперев руки в бока, будто и правда возлюбленного отчитывала за неверность.

Мертвец рассмеялся, заметался вокруг ветер, замерцали любопытные звезды.

– Не перепутал, – ответил он. – Может, в начале и принял за тебя, в темноте-то, но присмотрелся – и понял, что ошибся. Потому и оставил.

– А если б не ошибся? – выдохнула Кася вопрос.

– Не стал бы жрать ее сразу, – ответил Богдан. – С собой бы забрал, постель мне греть. Ты зачем звала меня, Кася?

– Так давно тебя не было, – ответила она. – Испугалась, что запропал.

Богдан, казалось, усмехнулся.

– Мне-то уже не пропасть больше, чем я пропал. Пойдешь со мной? – он протянул ей руку – ладонью вверх, белую, искрящуюся инеем, с черными ногтями и черным же обрубком мизинца.

– Не могу я, – ответила Кася тихо, жалобно. Со стороны кто послушает – поверит, что и правда она жалеет. – Собраться надо. Как же так – несобранной-то идти?

Мертвец посмотрел на нее – и будто вздохнул. Повеяло снова могильным холодом, снова завьюжило кругом.

– Что ж ты делаешь со мной, сердце мое, жизнь моя? – с горечью, такой, что душу трогала, спросил он. – Отпустить меня не можешь, а все мучаешь и мучаешь. Жив был – мучала, то звала, то прогоняла, умер – совсем тошно стало. Кася! Что сделать мне, чтобы со мной пошла?

Кася застыла. Она не ожидала этого, не думала, что мертвец так ответит: будто был жив и будто правда болело у него сердце за нее, билось, любило… Будто правда пробился сквозь тьму тот, настоящий Богдан.

Она чуть было не попросила его найти ей Мстишу Волчка, прикусила язык, но подумала – терять-то нечего, и сказала:

– Я с тобой не пойду, – и прежде, чем он ответил что-то, сказала еще: – Я к тебе сама приду. На конях и с приданым. Только хочу волчью шкуру, в сани кинуть, чтобы по зимней дороге ехалось тепло.

– Изволь, душа моя, – усмехнулся Богдан. – Всех волков изведу в округе – к твоим ножкам сложу!

– Нет, – Кася помотала головой. – Все мне не нужны. Нужен один, Мстиша Волчок, знаешь такого?

Мертвец нахмурился, снова стал безразличной неживой глыбой со ртом-шрамом, с черными провалами глаз.

– Знаю, – процедил он.

– Покажешь, где он? А шкуру я сама добуду.

Она ли говорила это? Она ли с мертвецом договаривалась? Касе казалось, что язык стал совсем чужим – не непослушным, тяжелым и неудобным, а просто – чужим, будто рот открывала она, а слова были не ее.

– Сама не сдюжишь, – ответил Богдан. – Надо будет, чтобы помогли…

Кася надулась, зыркнула глазами в сторону, прислушалась – не вышел ли кто из избы.

От Богдана это не скрылось. Он лихо, как при жизни, поправил усы, заломил шапку на кудрях, улыбнулся, показывая эти свои страшные, мертвяковые зубы.

– Этих твоих мало, – сказал он. – Толпой идти надо. Хочешь – отнесу к тому, кто тоже на Волчка охотится?

Кася оглянулась – изба стояла темная, только по дыму, идущему из трубы, было ясно, что кто-то там есть. Открылась дверь, вышел на крыльцо Тонда, за ним – Демьян, с бутылкой в руке и красным Касиным платком на плечах. Вышли оба – и застыли, только рты открывали беззвучно, рванули вперед – и в снегу увязли.

Богдан засмеялся.

– Дорогу вам покажу! – сказал он. – Не обману, а главное, Кася, не возьму никакой платы, если пообещаешь потом ко мне прийти. Обещаешь?

Кася посмотрела на него, на иней, застывший в его бороде, на темные пятна, ползущие по коже. Посмотрела, вспомнила мельницу, и свиристелей, и то, что где-то там, в этом страшном мертвом Богдане мается, страдает его душа. И пока она не похоронит его, пока не снимет проклятие, пока не умрет Мстиша Волчок, душе той маяться и маяться.

– Хорошо! – сказала Кася и протянула руку. – По рукам!

Мертвец ударил ладонью о ее ладонь и усмехнулся.

* * *

Луна светила ярко, искрилась поземка, беззвучно, легко неслись по зимней дороге лихие чертовы кони. Сам черт сидел в санях, спиной к Богдану-вознице, сидел и ухмылялся, попивая наливку. Тонда хмурился и молчал.

– Вот хитра ты, Каська, – сказал Демьян – и подмигнул ей горящим желтым глазом.

Кася ничего не ответила.

Она куталась в тулупчик, натягивала на уши шапку, смахивала со щек слезы – не горькие слезы тоски, а те, которые появляются, когда ветер в глаза надул.

– Настоящая ведьма! – добавил черт и рассмеялся.

Богдан на козлах махнул хлыстом, просвистело, ударило в воздухе – и звезды смешались с поземкой в серебряной круговерти.

Чернота неба и белизна снега были кругом, и волчий простор, и острые звезды, лес да холмы. Сани то взбирались на них – и видно было, как огромен и страшен мир, то сползали вниз – и скрипел под полозьями лед, и смотрели из-подо льда мертвецы и русалки. Попадались деревни, темные – то ли спящие, то ли вовсе нежилые.

Пел ветер, свистел и выл. Демьян не выдержал – задрал голову и тоже завыл, заголосил жутко, затянул свою чертову песню.

Богдан обернулся – оскалился во все свои жемчужные зубы.

Тонда вжал голову в плечи и только больше нахмурился.

Кася сама бы хмурилась, боялась, но то раньше. А теперь этот вой, эта чертова радость от быстрой езды, этот черно-серебряный мир были ей что родные. Будто бы и душа болела меньше, и сама Кася, меченая колдовской силой, раненая чудесным ножом, была этому страшному, изнаночному миру родная.

И этот страшный, изнаночный мир открывался ей. Она слышала русалок, плачущих подо льдом. Она знала, что на полях под снегом спит земля и в ней зарождается новая жизнь, что проклюнется весной. Она чувствовала тоску лешего, разбуженного посреди зимы, по теплу, по солнцу, по веселью. Слышала горький вой домового, оставшегося в покинутой всеми избе.

Думала: как там их соседушка? Знает ли, что вернутся? Вернутся ли?

Одергивала себя: не наш, а колдунов, Тондин домовик. С чего бы ему быть "нашим"?

Думала еще: как же мир огромен, как же красив! Вот же оно – то, что лежит за тропкой, на которую она смотрела и гадала, что там, как там? Вот же она, Кася, летит, что птица в ее летних снах, не в первый раз уже летит – и как от этого отказаться? От полета, от чувств всех этих, от огромного живого мира?

Кася заплакала – не навзрыд, а так, легонько. Не от ветра, не от боли, не от ненависти, а от того, что мир такой большой, и красивый, и страшный тоже. Чудо божье – потому и плакалось.

Долго ли они так мчались, коротко ли – Кася не смогла бы сказать. Но вот она моргнула – и когда открыла глаза, то поняла: посветлело вокруг, выцвела тьма до серого, тусклого.

Рассветало.

Богдан остановил сани, обернулся:

– Ночь проходит, – сказал. – Пора мне спать укладываться.

– Э, слышь! – вскочил Демьян. – Договор-то о чем был?

Он не по-человечески ощерился, сквозь личину добродушного великана-возницы проступили дикие, звериные черты.

– Посреди поля вот так возьмешь и бросишь?!

Богдан ощерился в ответ:

– Посреди поля не брошу, – шипяще ответил он. – Довезу до добрых людей. Кася, – он посмотрел на нее ласково. – Помнишь, что обещала?

– Помню, – выдохнула она.

– Вот не забывай, – Богдан обернулся к лошадям и чуть присвистнул, тронул поводья.

Теперь они не летели – тихо, ровно, почти медленно ехали сквозь тающие сумерки. Из поля – в лес, в чащу, по тайной тропе, которую Кася сама никогда бы не разглядела.

Тонда наклонился к Касе, шепнул:

– Что обещала?

Она отмахнулась, мол, потом, потом!

Лесной сумрак ненадолго задержал рассвет, но и его пронзили золотые солнечные лучи. Богдан остановил сани, спрыгнул на снег, поклонился. Сказал:

– Вам вверх по тропке, на горку залезть! Скажите, что на волков охотиться собрались, – и исчез, сгинул в чаще. Растаял будто бы: вот был человек – и все, нету.

Демьян спрыгнул за ним, утонул в снегу по колено, выругался и сплюнул.

– Вот падаль!

Кася из саней чуть не вывалилась, настолько ноги не слушались. Тонда вылез за ней.

– Так что обещала-то? – снова спросил он.

Заржали кони, зашелестели сани, налетел ветер – и вот ничего нет, ни коней, ни саней, только снежная пыль оседает в воздухе, блестит в рассветных лучах.

– Прийти к нему обещала, – ответила Кася. – Сама.

Тонда аж сплюнул, аж шапку с головы сорвал, сжал в руке и ударил ей о бедро:

– Совсем дура?!

Кася пожала плечами.

– Сказала, что волчью шкуру хочу прежде добыть, чтобы в ноги себе в санях бросить. Велела помочь. Вот, помогает, – она исподлобья посмотрела на колдуна, который хватал ртом морозный воздух, по-дурному глаза таращил, будто не узнавал ее. – Что?

– Да ничего, – процедил Тонда.

– Даже жалко, что сама раньше не додумалась, – сказала Кася.

– Ну так прижало – вот думалка и отросла, – едко сказал Демьян. – Пойдемте, чую я – огнем пахнет. Нечего тут стоять, а то замерзнем. Надо греться. Чай, люди добрые, а добрые люди на мороз других людей не выгонят.

И они пошли вперед и немного вверх, по тропе, которую человеческий глаз не видел, зато чертово чутье различало.

Хрустел наст под ногами, шелестели деревья, разгорался погожий зимний день. Лес был другим, не таким, к чему Кася привыкла: темным, мшистым, даже сквозь снег было видно, как много здесь мха на деревьях наросло. Деревья стояли близко друг к другу, будто сплотились вокруг чего-то, что от чужаков охранять стоило. Они цеплялись за рукава, норовили шапку содрать, оцарапать лицо: стой, где стоишь, путник, дальше идти нельзя!

Но Демьян ругался, по-своему, по-чертовски, и Тонда тоже ругался, как будто бы оба с лесом договаривались – не добрым словом, так злым, и лес прекратил показывать норов, пропустил их, открыл узкую тропу, ведущую вверх. Осколки больших камней лежали как ступени, обманчиво-удобные: Кася наступила на один и тот закачался, чуть не уронил.

– Ты осторожней, девка, – подхватил ее Демьян за локоть. – И смотри, людям добрым, которых встретим, ни слова про то, что ты – девка.

– Почему это? – спросила она быстрее, чем подумала.

– Потому что те добрые люди, может, и не добрые вовсе, – отозвался Тонда.

– А, может, и не люди совсем, – сказал Демьян и громко крикнул "гхэ!" в лес, будто осаживал кого-то.

Лес зашумел, в нем что-то закопошилось, пронеслось по кронам. Посыпалась труха и снег. Черт толкнул Касю в спину, мол, давай, вперед, девица, и Кася пошла, опираясь на деревья, высоко поднимая ноги. Знала бы – взяла бы снегоступы, но собирались они так быстро, что она только тулупчик с шапкой захватить успела. Платок и нож ей в санях отдал Демьян.

Идти сквозь снег, под которым попадались то ямы, то крупные, извилистые корни, то поваленные древесные стволы, было тяжело. И Тонда запыхался, и Кася уже еле волочилась. Только Демьян был бодр, даже весел, по-злому так, по-темному.

– Скоро, скоро, – говорил он, оборачиваясь. – Дымом пахнет – и мясом пахнет. Готовят там, ух, хорошо готовят. А где мясо – там и вино найдется, верно я говорю, колдун?

– С чего ты взял, что с тобой поделятся? – холодно спросил Тонда.

– Ну так добрые же люди, – рассмеялся черт. – Добрые люди делятся. А раз не делятся – значит, недобрые, значит, нечего им вкусно есть и сладко пить.

Потом он остановился, цыкнул, мол, тихо, и махнул рукой.

Кася вгляделась вперед: за стволами деревьев, поросших мхом и лишайниками, сквозь густой подлесок проглядывался просвет.

– Вы тут постойте, – сказал Демьян. – Я пойду, проверю. Знак подам, можно ли идти.

Он обернулся дроздом-рябинником и упорхнул, Кася ойкнуть не успела.

Тонда тяжело, с горьким вздохом сел прямо в снег, прислонился спиной к поваленному дереву и посмотрел на Касю устало и недовольно.

Кася насупилась, ощетинилась вся, подобралась.

– Что? – спросила она. – Ругать будешь?

– А если буду?

– Ну так ругай! – выплюнула она.

– А толку? – огрызнулся Тонда. – Все равно уже сижу жопой в сугробе один черт знает где.

Кася вспыхнула еще больше:

– Я не знаю, чего ты за нами пошел! Сам же в сани прыгнул, я не звала!

– Тихо, тихо, Катаржина! – он примирительно выставил руки вперед.

Они смотрели друг на друга, до слез злая, румяная от этой злости Кася и смущенный, растерянный и тоже румяный – от смущения и мороза – колдун. Смотрели, смотрели, а потом оба разом выдохнули.

– Прости, Тондушка, – хлюпнула Кася носом. – Это я не на тебя, на себя злюсь.

– И я не на тебя злюсь, – признался он. – Я за нас боюсь, вот и резок.

– Не надо было тебе с нами идти! – все же выдохнула она. – Если и был долг у тебя перед Казимиром, то сполна ты его отдал уже.

– А тут я сам разберусь, – ответил он. – Должен кому что или нет. Может, вместе сгинем, но без меня ты вернее сгинешь, а мне с этим грузом жить еще.

Он протянул было руку, чтобы по плечу ее погладить, но даже дотронуться не успел – на рукав ему капнул двуцветный птичий подарочек.

Тонда взял горсть снега и попытался оттереть пятно.

– Вот и пойми этого черта, – проворчал он. – Знак он подал или высказал, что на уме.

– Знак-знак, – сказал Демьян-дрозд. – Иди-иди.

Они вышли к разрушенной каменной башне. К тому, что от башни осталось: серой каменной кладке, заросшей лесом так, что она стала частью этого леса. Сухие плети вьюнка ползли по стенам вверх, внутри обосновалась кривая сосна, еще одна проросла сбоку так тесно, что казалось: вверх по стене карабкается рыжая змея.

Над башней синело ясно безоблачное небо.

– Тихо, – Тонда приложил палец к губам. – Тут кто-то есть.

– Правильно, – раздался голос Демьяна. Он снова стал мужиком-возницей и шел вслед за ними. – Надо с хозяевами поздороваться.

Он кивнул на лестницу – десяток каменных ступеней, ведущих туда, где была раньше дверь, а теперь лишь зиял провал в стене. Кто-то вычистил эти ступени от снега, сбил лед, если он был. И дымом тянуло сильно, и едой пахло.

Кася шла за Тондой, слышала за спиной тяжелое дыхание черта, смотрела по сторонам.

Вот на дереве содрана кора, срезана чьим-то ножом.

Вот след на снегу – человеческий.

Как бы ни таились те, кто жил в этой башне, рядом со своим жилищем они не были так осторожны.

Внутри были остатки каменного пола, сквозь который проросла трава и крошечные деревца. У стены лежали какие-то тряпки, чернел след от кострища, как будто бы кто-то прятался здесь от непогоды, но уже давно ушел. Или умер.

– Эй, хозяева! – рявкнул Демьян зычно.

Кася чуть сама не присела от этого окрика.

Ответом были шелест леса и еле слышный шорох мелких камешков, сорвавшихся со стены.

– Люди добрые, встречайте гостей! – снова крикнул Демьян и для убедительности громко затопал, застучал палкой по стенам.

Башня отозвалась шорохами и скрипами, мельтешением теней и солнечных пятен. У Каси закружилась голова от этого, пришлось зажмуриться, схватиться за меховой Тондин рукав.

Когда она открыла глаза, перед ними стояла девица. Кася сначала подумала, что это Аника-Вельгемина, но нет, эта была не тонкой-хрупкой королевной, а девкой в теле, да и постарше, чем Касина знакомица. Но глаза – льдисто-голубые, почти прозрачные, и волосы – бледное-бледное золото, заплетенное в две косы, и платье это – дорогая парча, мех, высокая шапка – все было похоже.

Девка вытерла нос скомканным платком, некогда белым, а теперь – серовато-бурым. Посмотрела на них с прищуром темных собольих бровей. Скривила пухлые, будто ягодами измазанные губы.

– Вы кто таковые будете, а? – спросила лже-Аника зло. – Я ждать вас не ждала и знать не знаю! Ну-ка, прочь пошли, а то псов позову! У меня псы знаешь, какие? Звери лютые!

Она громко свистнула, тявнкнула и грозно уперла руки в бока.

– Тихо, тихо, госпожа хозяюшка, – ласково сказал Демьян, выйдя вперед. – Не обидим. Не надо псов.

Кася подумала, что ни в каких псов он не верил. Думал, небось, что девчонка их запугивает.

Но та расхохоталась, заливисто, с подвизгиванием.

Кася разглядела пятна грязи на дорогой парче, истрепанные рукава платья и то, что на ногах у девицы были щегольские сапожки, неуместные здесь, в разрушенной башне посреди леса. Такие же неуместные, как парча эта вся, как нарядное платье, набравшее уже на подол веточек и иголок.

– Не обидят они! – смеялась девица. – Ох, не обидят меня! Да я сама кого хошь обижу!

Раздалось рычание – два серых пса, каждый – едва не с теленка размером, оказались у ног своей хозяйки. Они не скалились, только порыкивали на чужаков, били хвостами, ластились к хозяйским рукам, посматривали недоверчиво, но было понятно: если хозяйка башни прикажет – кинутся, глазом не успеешь моргнуть.

– Ну, раз пришли, – сказала та спокойно. – Так пойдемте, гости дорогие. Поговорим.

Она кивнула куда-то вглубь развалин, сама туда пошла, поглаживая собак за ушами, но остановилась, обернулась:

– Меня Найденой звать, – сказала. – А вы кто?

– Я Демьян, – сказал черт, ухмылясь.

Может, думал уже, как он этих собак за хвосты поднимет и выкинет с холма прочь.

– Тонда, – сказал колдун.

– А я Кутжа, – представилась Кася и по-мальчишески шмыгнула носом.

Найдена кивнула, прикусила губу.

– Ну, пойдемте. Отца нет, но с дедом вас познакомлю. А если худое что задумали – мне только свистнуть, как песики вас по клочкам растащат.

– Ну что ты, красавица, – ласково сказал Демьян. – Мы – добрые люди, без зла пришли. На волков хотим поохотиться, вот, сказали нам, что тут тоже охотнички есть. Совет нужен.

– Что, хитрый волк попался? – лукаво спросила Найдена.

– Ужасно хитрый, – сказал Демьян.

И они спустились вниз по выщербленным, скользким ступеням.