Текст книги "Месяц светит, мёртвый едет (СИ)"

Автор книги: Мария Покусаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 34 страниц)

Глава пятая: Жатва

Где бодрый серп гулял и падал колос,

Теперь уж пусто все – простор везде, —

Лишь паутины тонкий волос

Блестит на праздной борозде…

Федор Тютчев

I

У одной женщины, Аксиньей ее звали, сгинул на чужой стороне молодой муж и так она тосковала, так горько плакала, что пить и есть забывала. Вот и повадился к ней летать змей огненный. В трубу печную нырял, об пол в избе ударялся и становился один в один муж пропавший, не отличить.

Перестала она плакать, начала спать и есть, зарумянилась, а змей стал у нее задерживаться едва ли не до самого обеда. Соседи его видели, удивлялись: что за мужик ходит, на Степана вроде похож, а вроде и не он, и стоит всегда спиной – ни разочка не повернулся!

Крикнешь ему:

– Степан!

Он в ответ пробурчит что-то и скроется в избе.

Змей все летал, раз, а то и два в седмицу зажигалось небо над Аксиньиной избой – и падал в трубу огненный шар, а потом в окнах искры вспыхивали и с утра у крыльца мужик стоял спиной к прохожим.

Спрашивали Аксинью:

– Кто там у тебя с утра ходит?

А она:

– Так то работники, землю вскопать надо.

Или еще отвечала:

– Дрова привезли и нарубили, вон, поленница свежая!

Или вообще смеялась и говорила:

– Никого там не стояло, это я половики повесила сушить!

Так время шло, соседи головами качали, перешептывались. Каждый знает: если огненный змей к бабе летать начал – то все, не отвяжется, пока всю не иссушит, пока не выпьет ее горе, а с горем – и жизнь. И надо бы помочь по-человечески, и боязно, чай – не родные, а родные будто и не замечают змея, живет себе спокойно на той же улице.

Сама же Аксинья и не думала чахнуть и сохнуть, только хорошела, веселела, будто и правда муж родной вернулся. Справила у дома крыльцо, заплатила работником хорошо, козу купила, кур. Ходила вся радостная, и приветливая, и веселая – вот как назло умирать не собиралась.

А сама про себя думала, как бы ей от змея избавиться. Аксинья была не дурой, быстро поняла, кто к ней по ночам наведывается, скинула морок, угощения змеева не пробовала, подарки старалась поскорее с рук сбыть, пока серебро не превратилось в засохшие листья и козьи шарики. Но не скажешь же нечистому, что ты его распознала, поняла, кто он: тут же примет свой облик, крикнет страшно:

– Ага, догада-алась!

И убьет Аксинью на месте или с собой утащит.

Потому решила она хитростью брать и завела корову неправильной масти, пеструю, а не рыжую. Такую, чтобы домовой возненавидел сразу и стал ее мучить. Корову жалко было, но Аксинье себя было еще жальче. Домовой, конечно, взбеленился, разозлился, корова мычала, плакала, а он чуть ли не на хребте у нее по ночам катался.

И вот прилетел змей, ударился об пол, Аксинья встретила его, приласкала, накормила и говорит грустно, со вздохом:

– Корову я новую взяла, а у нее молока нет. И хиреет на глазах. Может, больную подсунули?

Змей подумал, пока ел щи, глаза сверкнули золотым огнем.

– Нет, – говорит он. – Это у тебя домовой шалит. Корова не той масти, ему не нравится. Ты или продавай ее, а лучше – в отваре чертополоха веник вымочи и пройдись им в хлеву. Чертополох против нечисти – первое средство, приструнит.

Аксинья поохала, повздыхала, легли они спать, а наутро, как змей ушел, сделала, как он сказал. Но отвар не весь извела, оставила, и всю избу чертополохом увесила: и у двери, и у окон, и у печной заслонки.

Прилетел змей, кружит, внутрь попасть не может – злится, конечно. Упал у крыльца, ударился о землю – встал во весь рост, не человек вовсе, страшнее человека.

– Догадалась, – говорит. – Опомнилась!

Аксинья сидит в углу под иконами, метлу с чертополохом к себе прижимает, трясется.

А нечистый снаружи ходит, то в любви клянется, то золото обещает, то грозит избу сжечь, Аксинью достать, живьем растерзать и разнести ее косточки во все стороны, чтобы мать родная собрать не могла.

Так и ходил, пока утром петухи не пропели, а как пришел час – плюнул на землю:

– Вот как ты мне отплатила за добро и совет! Так оставайся одна со своими колючками!

Сказал – и исчез. И корова в хлеву умерла в тот же миг.

На земле с той поры пятно сухое осталось, ничего не растет, кошки и крысы обходят стороной. А у Аксиньи – пол головы седые и улыбка странная стала. Скажет кто при ней про пеструю корову – так сначала смеется, а потом плачет, слезами заливается, до икоты, пока кто над ней молитву не прочитает. Так и жила одна, пока не умерла от старости.

* * *

Дожди шли долго, дольше, чем следовало бы им идти в середине лета. Земля размокла, солнце то пряталось за тучами, и было холодно, как в начале осени, то выходило – и тогда от земли валил неприятный пар, от которого не просыхали толком ни волосы, ни белье, а в углах заводилась плесень.

Пахло дурно, и было муторно, от духоты голова тяжелела, по ночам Касе снились тягучие, липкие кошмары: то она тонула в болоте, то река, полноводная, чистая, вдруг заросла гниющей тиной, а потом полезли из воды мертвяки, утонувшие за год. Кася проснулась с колотящимся сердцем, долго вглядывалась в ночную темноту. Запах болота, гнилой воды, грибов, въелся в нос и выплыл вместе с Касей в душную, темную явь.

Река и правда зацвела. Девушки ходили купаться к Лешачихе – туда, где та разливалась в озерцо с песчаными берегами. Идти туда было неблизко, дальше, чем к березкам, но Кася видела там и Петру, и Ждану, и даже старика Рыцу разок – не поленился, доковылял. Вода в озере казалась темной от торфа, но не цвела и не воняла, а еще даже в эту страшную духоту оставалась холодной из-за бьющих на дне ключей.

И дорога до озера была красивая: сначала по полям, потом по лесу, хочешь – цветов наберешь, хочешь – ягод, когда пойдут. Вот так Кася однажды утром и шла с озера с подругами, сушила волосы, поотстала, потому что собирала раннюю чернику, водянистую еще, и поглядывала, не попадутся ли грибы, а у полей встретила Сенечку.

Кася не видела его с зимы, только издалека – так и не нашла повода зайти к Оксане в гости. Без тяжелой одежды, в простой своей рубахе и великоватых портках Сеня казался нескладным, как длиннолапый щенок-подросток. На голове у него была шапка, старая, с дырками, больше Сенечкиной головы и потому наезжающая на брови. Сеня поправлял ее и деловито хмыкал.

Увидев Касю, он застыл и как будто бы побледнел слегка.

– Здравствуй Сеня, – сказала Кася ласково.

– Здрасьте, госпожа Катаржина, – пробормотал мальчишка себе под нос.

Он молчал и смотрел на Касю как-то странно, испуганно почти, и то ли щеки надувал, то ли язык во рту перекатывал, как будто бы пытался что-то прожевать.

– Как матушка? – спросила Кася.

– Хорошо, – Сеня кивнул, а потом протараторил, едва не глотая слова: – Богдан вернулся, сказал, что на закате будет вас ждать у мостика, где кувшинки, вы знать должны, вот. Бывайте, госпожа Катаржина!

И он быстро, как заяц, исчез в кустах.

Кася удивилась бы, но в мыслях только одно осталось: Богдан приехал, значит, и батюшка с Маржаной вернулись!

Она припустила по дороге, забыв и про духоту, и про то, что недавно еще чуть не задыхалась от быстрых танцев, когда решила сходить с Милой на вечерние посиделки. Распущенные волосы, которые Кася только подвязала косынкой, чтобы совсем простоволосой не ходить, еще не высохли толком и били по спине.

Батюшка приехал! Маржана вернулась! Дома новости, угощение, радость!

– Ты куда? – спросила Агнеша, когда Кася поравнялась с ними.

– Мои вернулись! – бросила Кася на ходу и побежала дальше.

– Вот ведь несется, коза! – донеслось ей вслед. – Маржанке привет передавай!

– Переда-а-ам!

Дома, правда, она своих не застала: Маржана ушла в баню, Мила и Ясна с ней, отец – по делам в лавку. Кася потыкалась по углам, посидела с матушкой, нетерпеливо дергая ногой, выпрашивая, давно ли приехали, что привезли с собой, как добрались. Софья усадила ее на лавку в горнице, выдала чистый платок и велела как следует высушить волосы.

– Ветер нехороший гуляет, опять застудишься – мало тебе было что ли?

Кася сидела, как на иголках. Маржана вернулась из бани, пахнущая чистотой, мылом, травяным паром, румяная и счастливая. Она обняла Касю, посидела немного с ними, поела – время уже за обед пошло, а потом ушла в спальню.

Устала с дороги. Так устала, что не рассказала толком ничего: ни как жених, ни как дом, ни что видела в Торжке любопытного?

Отец на обед не пришел, видимо, дел в лавке накопилось немало. А значит – он там останется до позднего вечера и придет, когда остальные уже лягут спать. Если вообще в комнатах над лавкой не заночует.

Таков был Томаш, и перед тем, как бежать на встречу к Богдану, Кася в лавку зашла – обнять отца и поздороваться.

* * *

Перед закатом прошел короткий дождь и потому казалось, что небо горело от горизонта до горизонта. Капли висели на траве и цветах, с деревьев капало: заденешь ветку – получишь холодной воды за шиворот.

Но вот дышалось легче, чем с утра. Легче, чем до того, все эти душные дни. Будто и правда дождь принес с собой свежесть.

Кася не спешила, пока шла к ручью. Узкий мосток, перекинутый через него, прятался в зарослях камыша, несколько бревен и доски, положенные на них крестом, уже давно посеревшие, но все еще прочные.

Богдан ее ждал, лежал на животе, смотрел на текущую в реку воду, на листья кувшинок, на крупные белые цветы с желтой сердцевиной. Кувшинки скоро закроются, уйдут под воду. Останутся на ней только их широкие листья.

Кася шагнула к мосту, но не зашла на него – Богдан подскочил испуганно, но посмотрел на нее и усмехнулся.

– Здравствуйте, госпожа Катаржина, – сказал он и отвесил Касе шутовской поклон.

Кася приосанилась, подняла одну бровь.

– И тебе не хворать, Богдан. Зачем звал?

– Соскучился, – сказал он и развел руки, будто обнять ее хотел.

Между ними было расстояние в три руки, в два шага. Захочет Кася – убежит, захочет – бросится Богдану в объятия, прижмется в груди, как в песнях поют.

– Соскучился? – Кася наклонила голову набок. – Правда что ли?

Матушкин голос звучал в голове, матушкиным жестом она запахнула на груди легкую накидку.

– А то! – Богдан опустил руки и отступил на шаг.

Улыбка на его лице была широкой и искренней, не лихой и хитрой, нет – светлой такой, будто и правда скучал по Касе, пока ездил в Торжок.

– Разве ж было у тебя время скучать, пока работал?

– Так работа – днем, а по ночам лежал и думал, как там госпожа Катаржина? Тоскует ли без меня? Может, выходит на крылечко по вечерам и смотрит на небо, думает, как там Богданушка?

– Вот дел у меня других нет, – фыркнула Кася. – Думать о том, скучал ли ты по мне или чем другим был занят.

Голос ее был спокойным, но так сладко стало от мысли, что Богдан о ней думал. Кася едва сдерживала улыбку.

– Может, и нет, а как позвал – так пришла!

– Как пришла, так и уйду! – огрызнулась Кася и развернулась, сделав вид, что сейчас и правда уйдет.

Новые башмачки, отцом из города привезенные, впились каблуками в сырую землю.

Кася чуть не оступилась, потому что подошвы скользили по траве, а потом ноги подкосились по другой совсем причине.

Руки Богдана обхватили ее, прижали к теплому, горячему почти телу. Кася взвизгнула от неожиданности, попыталась вырваться, в голове зашумело и щекам стало жарко.

– А если не пущу? – шепнул Богдан ласково – и объятия разжал, но Кася так и осталась в кольце его рук.

Сердце билось, как птичье, быстро-быстро. Кася прижала ладони к щекам, всхлипнула от чего-то, засмеялась и легонько оттолкнула Богдана. Иди, мол, не трогай, никуда не денусь. Ее всю переполняло незнакомое прежде чувство искрящегося, теплого счастья, казалось еще чуть-чуть – не хватит ей сил это тепло в груди сдерживать, вырвется наружу и рассыпется Кася золотыми искрами по траве.

– Давай на мосту посидим просто, – сказала она – и голос уже не был спокойным.

– А давай, – Богдан смахнул с деревяшек невидимый сор. – Расскажу тебе, что в городе видел.

Ручей тек под ногами, говорил что-то на своем водяном языке, квакали по берегам лягушки.

Кася рассказала Богдану, как ходила к кострам – и как простыла после этого. Про отца Федора сказала коротко, так, между делом, будто не видела сама, а только слышала от других. Зато вспомнила девушку из Орестовки.

– Орестовка, говоришь? – Богдан почесал бороду. – Вроде есть такая, но далековато. Пешком пойдешь – замаешься, да и деревня там – три двора, два забора, одна коза ободранная. Но я не был, может, не знаю чего.

Кася сняла обувь и болтала босыми ногами над водой. Прохлада щекотала пятки, комарье лезло под юбку. Иногда пальцы задевали высокую водную траву, и тогда Кася одергивала ногу, думая про себя, что трава эта, растущая из воды, похожа на русалочьи пальцы.

Тянутся к ней – а достать не могут, играют, как играет кошка с пояском, свесившимся с лавки.

– Может, любимый у нее тут, – сказала Кася, глядя на темнеющую воду. – А, может, знаешь что?

Она повернулась к Богдану и сделала страшные глаза.

– Что? – спросил тот тихо.

И не в глаза ей смотрел – на губы.

– Русалка она! – выпалила Кася и отвернулась.

Богдан рассмеялся, хлопнул себя ладонью по колену.

– Скажешь тоже!

– А что? – возмутилась Кася. – Сказалась, что из-за реки пришла, сама холодная, тиной воняет, – правда от той девицы пахло тиной или нет, Кася не могла вспомнить, но ей казалось, что да. – К роднику отвела, а как я бога помянула, так сразу у нее важные дела нашлись. Как есть русалка!

– Ну, русалка, так русалка, – согласился Богдан. – Тебе лучше знать. А ты не разглядела, – спросил он вкрадчиво так, что Кася сразу заподозрила какую-то пакость. – Сиськи у нее большие были? А то я слышал, что у русалок… Ой!

– Девка как девка, – сказала Кася обиженно. – На меня чем-то похожа.

– Значит, красивая.

Кася задрала нос и хмыкнула.

В ручье что-то плескалось, пела невдалеке ночная птица. Солнце медленно садилось за рекой и в небе зажигались звезды. Одна из них, крупная такая, блестящая, как искорка, висела впереди.

– Ладно, – сказала Кася. – Что ты там в городе видел, рассказывай!

– Ох, что я только не видел! – Богдан взмахнул руками. – Птицу княжескую, паулину видел!

– Белого или синего?

– И того, и того. Ходит, что курица, а как хвост раскроет – так ух! Сразу видно, почему княжеская.

– Ну, да, они пушат свои хвосты, как все парни, когда перед девкой надо повыделываться! – Кася павлинов видела, а еще у Софьи было четыре павлиньих перышка, лежали на полочке, красивые – сил нет. – А что еще видел?

– Еще… – он призадумался, уперев пальцем себе в подбородок. – Еще серебряные блюда видел. Ходили с господином Томашем в гости, так хозяева нас угощали. Целый стол накрыли, а на нем пастила всякая, пряники, мед, хлеба, орехи засахаренные – чего только нет! И все на серебре и фарфоре. Я чашку в руки брать боялся, вдруг – расколется, если ее пальцем тронут? Тонкая, как косточка, эта фарфора!

– И что, прямо пастилу ел?

– А что еще оставалось, раз угощали?

– Может, и вина наливали?

– Господину Томашу наливали, но он нам пить запретил, все же по делам обедать ездили, не просто так. Но ничего, – добавил Богдан хитро. – Я потом разок в кабак сходил.

– Разок? – уточнила Кася.

– Ну, два раза, в один кабак, другой и третий, – признался Богдан. – Ладно тебе, что я, пьяница какой? Любопытно же в Торжке в кабаке побывать!

– И на девок посмотреть!

– Было бы время на девок смотреть… ой! – он согнулся, получив легкий тычок в ребра. – Да и какие там в Торжке девки, расфуфыренные все ходят! То ли дело госпожа Маржана!

Кася шумно, возмущенно выдохнула.

– Смотрел на нее и думал, вот, это наша красавица, и Катаржина такая же! Хороши у господина Томаша дочери!

Он шутливо льстил, а Кася шутливо же его подначивала, и от того становилось на душе очень тепло.

– Еще видел церкви из белого камня и каменные стены. Улицы узкие, людей – тьма-тьмущая, и все суетятся, носятся, толкаются. Вот где мы останавливались, там было тихо, все в зелени.

– В купеческой слободе вы останавливались, – сказала Кася, потому что сама там была.

– А как на ярмарку ехать, так чувствуешь себя, как крыса в мешке. И важные все такие – ужас.

– Не понравилось тебе в Торжке? – тихо спросила Кася.

– Жить там не стал бы, – Богдан запустил руку за пазуху. – Но раз господину Томашу надо туда ездить, то и мне придется. Я матушке подарок купил, пояс красивый, и девочкам привез сладостей, и Сене одежку… И тебе, Кася, кое-что привез. Дай руку!

В носу защипало от странной радости. Кася протянула ладонь – и Богдан положил в нее что-то маленькое, гладкое, теплое – нагрелось, небось, у его груди. Шнурочек со стеклянной бусинкой, маленькую подвеску. Такую можно и на шее носить, и в косу вплести, и к вороту приколоть булавкой.

– Красивая… – пробормотала Кася, не зная, еще сказать.

В сумерках цвета уже не разглядишь, но бусина была темной, поблескивала едва-едва и будто бы отливала красным.

– На свету завтра посмотришь – как самоцвет сияет! На самоцветы я пока не заработал, но вот ее увидел и подумал, что красивая, да… – он поднял голову – их с Касей лица оказались прямо напротив. – Прямо как ты. Давай, помогу завязать узелок?

Пальцы его шевелились у Касиного затылка и от этого в животе что-то теплое будто бы зрело, пылало. Щекотно было немного, меж лопаток мурашки бежали, и еще не хотелось, чтобы оно заканчивалось, но что там делов – узелок на шнурочке завязать?

– Спасибо, – сказала Кася, трогая бусину, которая легла между ключиц.

– Да пожа… – договорить он не успел, потому что Кася набралась смелости – и поцеловала его в губы.

Она раньше не целовалась никогда и было это неловко, мокро и все же приятно. И мурашки по спине бежали, и мир вокруг будто бы взял – и перестал существовать со всеми его звездами, ручьем, ночной птицей в кустах и шелестом камышей. Ладони Богдана лежали у Каси на талии, жарко от них было – что от печки нагретой.

Касе казалось, что она все никак не распробует, что же в этом такого – в поцелуях тайком, а потом что-то щекотно коснулось ее босой стопы – и Кася, взвизгнув, отпрянула от Богдана.

Под мостом раздался еле слышный всплеск.

– Ты чего? – удивленно выдохнул он. – Кася? Что случилось?

Это веточка. Это просто веточка, растущая из ручья. Вон, колышется в сумерках, дрянь такая. Умела бы смеяться – смеялась бы над ними.

Руки все равно дрожали и ноги были – как тесто. Кася села назад и, по-дурному посмеиваясь, потянулась за башмаками.

– Ветка камышовая, – сказала она Богдану. – По ноге мазнула, а я испугалась, как дура. Пойду я, а то искать будут.

– Давай провожу!

Вечер был прохладный, свежий, с легким ветерком, хороший вечер конца лета. Пахло спелыми яблоками – в садах Старореченская уже зрел урожай, печным дымом, скошенным сеном, древесиной – кто-то решил сладить новенький пристрой, приготовил бревна. Под ногами сначала вилась узкая тропка, высокая трава щекоталась и кололась, а потом начался настил, а с ним – богатые улицы, высокие заборы, за которыми стояли крепкие дома.

Тут-то Кася и сказала Богдану, что дальше дойдет одна.

– Что, боишься, подружки увидят тебя со мной и от зависти лопнут?

– Нет, – Кася покачала головой.

– Матушка строгая наругает? – понял Богдан и признался полушутливо: – Сам твоей матушки боюсь.

Они поцеловались еще раз, потом еще, а потом Кася вырвалась и убежала к дому. Губам было щекотно, а на душе – как-то по-особенному легко. Петь хотелось или прыгать.

Собаки заворчали, когда она проскользнула в калиточку, зашевелились, но никто не залаял – чуяли, что своя. Дом казался спящим, ни огонька не горело. В матушкиной горнице ставни были закрыты, видимо, Софье было слишком холодно. На кухне трепетала легкая занавесь, от мух.

Кася прислушалась – тишина.

Спят что ли все?

Может, ее ищут, волнуются? Нет, тогда бы везде переполох стоял. Да и Мила не раз возвращалась поздно с посиделок или гуляний, а Кася сказала, что будет с ней. Сестра еще хмыкнула, понимающе бровями повела и палец к губам приложила: не выдаст, значит.

Большая дверь была закрыта. Кася шмыгнула, таясь, как мышка, на задний двор – там стояли скамьи, хлев, амбары, и через сенник можно было пройти в дом.

На крыльце сенника сидела Маржана. То есть, сначала было не понятно, кто сидит, Кася даже испугаться успела, что кто-то чужой пробрался во двор, но Маржана пошевелилась, подняла голову, поправила на плечах светлый платок – и даже в сумерках, уже совсем густых, можно было различить лицо.

– Ой, – сказала Кася и остановилась.

– Ах, Кася, – пробормотала сестра ласково. – Садись рядышком.

Кася опустилась на ступени, старые, гладкие, потемневшие от времени, с наростами мха в углах.

– Ты чего здесь?

– Не спится, – Маржана зевнула. – Весь день дремала с дороги, а ночью заворочалась, не смогла уснуть. Вышла воздухом подышать, послушать, как у нас вечером тихо. Не то, что в Торжке… А ты чего так поздно?

– Я с Милой гуляла…

– Так Мила уже давно как пришла, – Маржана обернулась к ней. – Пробралась тихонько, пока матушка не видела, и спать легла. Я думала, ты рядом с ней спишь.

Касю бросило в жар. Нет, никто не стал бы ругать ее за то, что она гуляла, хотя и про Богдана говорить не стоило, но вот вранье матушка не простит.

– Так я оторвалась от них, к реке ходила.

– Одна?!

– Одна…

– Кася, – Маржана будто стряхнула с себя ту полудрему, в которой она сидела до того, и стала строгой старшей сестрой. – Кася, ночью одна к реке…

– Так здесь же недалеко, – отмахнулась Кася. – И город у нас тихий. Духота такая стояла, а сегодня, вон, хорошо, прохладно, вот я и сходила свежесть вдохнуть. Не хотела сплетни слушать!

Сочинялось легко, как дышалось, Кася сама не заметила, что ее понесло. И про реку рассказала, и про то, как там рыба плещется, и как птицы поют, и что никого не встретила, и устала гулять, спать хочется страшно! Даже зевнула, чтобы звучало правдиво, хотя какой там сон – сердце от собственного вранья в груди колотилось бешено.

– Да, вечер хороший, – пробормотала Маржана.

Не ясно было, поверила она Касе или нет, но Кася решила, что поверила.

И прильнула к сестре, положила подбородок ей на плечо.

– Маржа-аночка, – протянула Кася. – А ты покажешь, что тебе жених подарил?

– А покажу!

– А расскажешь, что видела?

– Расскажу! – Маржана наклонилась к ней – голова к голове, и пахнет матушкиным маслом для волос сильно. – Что же ты тогда вечера не дождалась, убежала, такая любопытная?

– Так ты спала весь день! А я еще к отцу бегала! Он-то пришел?

– Пришел, – Маржана вздохнула. – Пойдем-ка спать, Кася. Завтра дел много. Бабушку еще навестить надо бы. Сходишь со мной к ней?

– Схожу!

Они поднялись с крыльца и отряхнулись, взялись за руки.

Бусина Богдана скользнула за ворот, холодная, как маленькая льдинка, обожгла кожу. Кася едва не ойкнула и подумала, что надо подарок как-то спрятать, чтобы не рассказывать, откуда он у нее.

Она посмотрела на небо, сизое, темное и тихо вошла в дом.

* * *

Бусина оказалась красной, как спелая, даже переспелая вишня. Как густая капля крови, как багровые угли в глубине очага. Кася повертела ее, посмотрела сквозь стекло на солнышко – и спрятала подарок в шкатулку. Потом придумает, что с ней сделать. Может, будет на шее носить, может – приколет булавкой к вороту.

Хороший подарок, хитрый. Красивый – чтоб девичье сердце дрогнуло. Но не такой, чтобы после него идти к родителям девушки. Не серебряные серьги, и не браслет с камушками, и не кольцо, просто бусина – вроде тех детских бус, которые Кася подарила березам.

Кася закрыла шкатулку – и все мысли о Богдане прогнала. Много чести о нем думать!

Весь день они с Милой вились вокруг Маржаны, слушали, спрашивали сами. Кася разобрала шелковые нитки, которые сестра привезла с собой с ярмарки, поохала, рассматривая дорогую ткань и шерстяное сукно – из них Маржана хотела сшить себе платье, в котором будет ходить первую зиму своего замужества.

К обеду вернулся отец – он казался усталым, но улыбался. В столовой собрались все вместе, и снова говорили, обсуждали новости, делились друг с другом тем, что произошло.

Свадьбу Маржаны договорились сыграть после того, как закончатся первые работы в полях. Жених приедет сюда, в Старореченск, три дня отгуляют здесь – потом уедут гулять в Торжке, и вся семья тоже туда поедет.

– Только бабушку нужно спросить, – Маржана бросила взгляд на Софью. – Согласится ли она так далеко ехать.

– Вот завтра и спросишь, – Софья сидела справа от мужа, прямая и строгая.

Кася слушала, как Маржана рассказывает о доме, там, в Торжке, новом, красивом, крепком. С широкой лестницей, с большим двором, со слюдяными окнами и искусной резьбой. Якуб еще не все там устроил, но уже сейчас можно было жить, и Маржана с предвкушением говорила о том, какие у нее будут занавески, какие половички, мечтала, как будет обживать этот дом.

Хорошая из нее выйдет хозяйка.

Отцовский взгляд, внимательный и строгий, скользнул по Касе и той показалось, что Томаш про них с Богданом все знает. Знает – и не одобряет.

– Теперь Миле нужно жениха найти, – сказал отец весело.

Смотрел он все равно на Касю.

– Чтобы тоже богатого только, – отозвалась Мила. – И веселого. С веселым-то лучше.

Отдадут Милу – Касина очередь придет.

А что тогда будет? Никому неведомо.

Кася покрутила в руках край скатерти, опустила взгляд. Вспомнилась отчего-то дорога сквозь заснеженное поле, та, которая убегала к лесу, терялась в нем. Вот так и судьба, подумала Кася, как эта дорога, бежит и теряется неведомо где.

И хочется бежать по ней, или ехать на санях, чтобы бубенцы и холод кусал за щеки. И страшно – тут-то, у родительского очага, теплее, спокойнее. Будто и не меняется ничего.

Только вот… только вот идет год, за ним другой, пройдет третий – узнает ли Кася родной дом?

Уедет Маржана, уедет Мила – что будет?

– Кася, ты чего? – Мила тронула ее за руку.

Кася поняла, что все смотрят на нее обеспокоенно, будто на больную.

– Что такое?

– Сидела – как спала, но глаза открыты, – сказала Софья. – Кася, что случилось?

– А, – ответила Кася и улыбнулась. – Так. Задумалась.

Вечером она уговорила Милу сходить с ней к околице. Мила фыркала, набивала себе цену – ей-то, наверное, хотелось к подружкам на посиделки, танцевать и шутить над парнями. Кася висла у сестры на руке, обещала отдать ей серьги, которые отец подарил на позапрошлые именины, они Миле нравились и она их часто выпрашивала поносить.

– Целые серьги, чтобы я с тобой гулять к околице сходила? – Мила удивилась. – Вот дурная!

– Ну надо мне!

– А одна что не сходишь?

И правда – можно же одной! Но Касе от одной мысли становилось почему-то холодно.

– Что там за тайна, Касенька? – Мила сощурила глаза, учуяла что-то, что сестра от нее скрывала – как лисица вся вытянулась, повела носом. – Ну-ка…

– Ладно, – Кася решилась. – Так уж и быть. Пойдешь – расскажу, как вчера с Богданом на мост ходила!

Милу уговаривать больше не пришлось.

Кася ей рассказала, конечно, но не все. Про бусину сказала, но не про поцелуи.

Поля лежали в тумане, виднелись скошенные снопы сена и уже уложенные скирды. В небо то тут, то там поднимались черные точки – грачи или вороны, налетели на землю, ищут, чем бы пообедать. Кася смотрела на дорогу, темнеющую между полей, дышала глубоко, чувствуя, как пахнет землей и дымом, и думала о том, что все будет хорошо.

* * *

Томаш построил своей матери хороший дом, крепкий, хоть и небольшой, одной Богуславе и двум ее служанкам достаточно. Стоял он не далеко и не близко: ровно столько, сколько нужно, чтобы никто не упрекнул Томаша в неуважении к родительской чести, ровно столько, сколько нужно, чтобы Богуслава не чувствовала себя одинокой. Ровно столько, сколько нужно, чтобы Софья оставалась хозяйкой в собственном доме.

Что там между ними случилось, между бабушкой и матушкой, Кася не знала. То было до того, как родилась она и даже до рождения Милы, но Кася, любившая одинаково и Софью, и Богуславу, мучилась порой от этого зазора, от острой неприязни между ними.

Маржана шла к бабушке с очевидной неохотой, долго собирала узелок с подарками, долго возилась – и это она-то, у которой все всегда решалось быстрее, чем успеваешь моргнуть. Спрашивала у Милы, какую ленту лучше повязать, расчесывала волосы нарочито медленно, переплетала косу трижды, в общем – тянула время и казалась при том не то задумчивой, не то встревоженной.

– Ты чего это? – спросила у нее Кася.

Она-то давно собралась и сидела на лавке, постукивая по полу каблуком от нетерпения.

Из окна тянуло прохладой и горьковатым запахом скошенной травы.

– Ничего, – ответила Маржана. – Дорогу из волос оставила.

То есть – пропустила прядь, пока заплеталась. Только вот Кася сидела позади сестрицы и видела, что ничего она не пропустила.

– Давай я тебя заплету?

Маржана не стала отказываться.

Они вышли, когда солнце уже высоко поднялось. Было ясно – и не скажешь, что недавно только стоял над Старореченском неприятный, липкий туман, от которого Софья маялась головной болью и пила свои травы. Такой и должна быть погода во время жатвы: ясной, сухой, чуть прохладной – до осенних холодов еще далеко, но они уже чувствуются по утрам, и ветер другой, и воздух пахнет иначе.

До бабушки дошли быстро, Кася что-то болтала, Маржана кивала и улыбалась, качала головой, но смотрела все время куда-то в сторону. У ворот Богуславы их встретила Желна, старшая бабушкина помощница, одинокая вдова, сын которой работал на Томаша. Она обняла Маржану, погладила Касю по голове, улыбнулась – и пригласила их в дом.

Внутри было темно, густо пахло ладаном и свечным воском, травами и тем запахом, который заводится в доме, где есть старик.

– Госпожа Богуслава отдыхает, – сказала Желна тихо. Голос у нее был мягкий, воркующий. – Посидите пока.

Она поднялась наверх, ступая мягко, почти нелышно.

Кася с Маржаной сели на лавку.

Дом был чистым, прибранным, казался даже пустым. В нем жили – но жили так тихо, что эта жизнь не нарушала покоя выбеленных занавесок и скатерок, не звучала веселыми разговорами, смехом и песнями. На столе, прибранном, хоть сейчас обед накрывай, вся утварь была прикрыта вышитыми полотенцами.

Раньше, в детстве, Кася бывала у бабушки часто, особенно летом. В доме Богуславы было будто прохладнее, чем у Томаша, и даже страшный полуденный зной не проникал сюда. И зимой, пока сестры ходили на святочные вечерки, куда младших если и брали, то с неохотой, Кася сидела у бабушки, рукодельничала или слушала, как Богуслава с другими старухами говорят о призраках, чертях и о временах былых. Потом, конечно, Кася выросла, и к Богуславе вот так, запросто, стала ходить реже.

А Маржана так вовсе бабушку то ли не любила, то ли боялась. Что-то у них случилось тогда, задолго до Касиного рождения, но о том молчали все трое: и Маржана, и Софья, и Богуслава.