Текст книги "Пока чародея не было дома. Чародей-еретик"

Автор книги: Кристофер Зухер Сташеф (Сташефф)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 32 страниц)

18

Луна стояла уже довольно высоко, и в ее серебряном свете казались черными ржавые груды искореженного железа около забора сада архиепископа. Тот, кто трудился над забором и отрывал от камней Холодное Железо, отбрасывал длинную бесформенную, жутковатую тень.

– Еще немножко, ваше величество, и эта сторона забора будет очищена, – прозвучал басок из-под росшей неподалеку груши.

– Да уж, на железо они не поскупились, – сердито проворчал Бром О’Берин, выкорчевывая из камня последнюю подкову. – А теперь мне нужно как следует осмотреть свой участок, Робин, чтобы там не осталось ни единого гвоздика, который мог бы поранить хоть одного из моих эльфов.

Пак, прятавшийся под грушей, поежился:

– Да спасут нас духи древесные! Это же верная смерть!

Бром молча продолжал работу и наконец объявил:

– Все чисто, Робин. Теперь пойдем поглядим. Может, удастся что-то высмотреть.

Пак вспрыгнул на стену рядом с Бромом и спрятался между толстыми плетями старого плюща. Бром разместился за ветками какого-то плодового дерева. Они долго ждали. Луна всходила все выше, и лазутчики лишь изредка обменивались отдельными словами да порой шепотом переговаривались с другими эльфами, которые друг за другом перебирались через забор и затаивались между цветами в саду.

Наконец отворилась дверь в основании башни. Лазутчики-эльфы насторожились, совсем как гончие, учуявшие добычу. В сад вышел архиепископ, а рядом с ним – брат Альфонсо. Архиепископ остановился, вдохнул аромат цветов и испустил вздох. Похоже, он на несколько мгновений сбросил с плеч груз всех своих забот.

– О! – воскликнул он. – Островок спокойствия в этом бурном мире!

– Верно, милорд. Однако бури никогда не уходят навсегда. Они лишь таятся до времени.

– О, уймись же! – снова вздохнул архиепископ – на сей раз тяжко. – Неужто мне хоть на миг нельзя отвлечься от забот?

– Ведь вы – архиепископ, милорд?

– Честно говоря, я уже немного жалею о том, что я уже не аббат, – проворчал архиепископ. – Но ты прав. Да и когда ты бывал не прав? Ну, говори, что за дело у тебя ко мне, если оно не терпит отлагательств?

– Дел много, милорд, но все они укладываются воедино: теперь, когда вы отреклись от Рима, вы можете также отречься от разных глупостей, которые прежде проповедовали.

Архиепископ замер и приготовился слушать.

– Вы ратовали за отмену продажи индульгенций, – напомнил ему брат Альфонсо. – И насчет ростовщичества.

– Верно, – пробормотал архиепископ. – И как только Римская Церковь может мириться с тем, чтобы, помогая ближнему, кто-то наживался на этом?

– Ну да. И обет безбрачия, милорд. С этим вопросом уже покончено. Если верить слухам, в народе ваше решение принимается очень тепло.

Архиепископ не смог скрыть удовлетворения.

Брат Альфонсо это заметил и с трудом спрятал улыбку.

– Вы часто говорили о том, что монаху не под силу ноша супружества. И вы также говорили, что, если священник беззаветно предан Господу, он должен привести к нему как можно больше душ.

– И если мы говорим крестьянину, что его долг – растить детей, то мы и сами должны этим заниматься, – добавил архиепископ. – О да, я все помню.

Брат Альфонсо провел ладонью по губам.

Порыв ночного ветерка донес до них пение хора. Архиепископ резко обернулся.

– Вечерня! – воскликнул он. – Мы опоздали! Пойдем скорее, брат Альфонсо!

– Иду-иду, милорд, – пробормотал брат Альфонсо, но с места не тронулся и стоял до тех пор, пока архиепископ не скрылся за дверью.

А когда дверь за Джоном Видцекомом закрылась, его секретарь запрокинул голову и рассмеялся. Смеялся он негромко, но долго. Он продолжал смеяться и еще несколько мгновений после того, как земля ушла у него из-под ног. Смех сменился испуганным вскриком, но всего на секунду. Крик Альфонсо был прерван метким и тяжелым ударом по макушке. Лепрехун довольно постукивал своим молоточком по ладошке, покуда выскочившие из кустов эльфы быстро и ловко обматывали лишившегося чувств Альфонсо веревками.

– Славно поработали, храбрецы мои, – рокочущим баритоном проговорил Бром О’Берин, подойдя к месту происшествия. – А теперь отнесите его туда, где он больше никому не причинит зла.

Эльфы разместились вокруг брата Альфонсо, а в следующее мгновение его тело словно поплыло над землей на нескольких десятках маленьких ножек, описало полный круг и направилось к огромному старому ореховому дереву, под корнями которого открылось большое отверстие, изнутри которого мелькнул золотистый свет. Эльфы впихнули бесчувственного Альфонсо в эту дыру, а следом за ними туда прыгнул Пак, а за ним – Бром О’Берин. Потом дыра начала как бы сама собой закрываться, и эльфы друг за дружкой исчезли в ней. В саду архиепископа вновь воцарилась ночная тишина.

Благородные заложники собрались вокруг пиршественного стола посередине зала. Серьезные, торжественные, они разбились на группы. На восточном краю объединились лоялисты во главе с д’Огюстом, а на западном – Гибелли, Маршалл, Гвельф и Глазго. Все они смотрели на главный вход, по обе стороны от которого выстроилось по дюжине сурового вида воинов с копьями, взятыми на изготовку. В зале царило безмолвие.

Но вот в дверях появился сэр Марис и возгласил:

– Милорды, его величество король!

Все встали. Это следовало сделать хотя бы по правилам придворного этикета. К тому же Туан никогда не требовал от молодых аристократов, чтобы они опускались перед ним на колени.

На широких плечах короля лежала пурпурная мантия, отороченная мехом горностая, а под ней сверкал парчовый камзол. Голову владыки Грамерая венчала золотая корона с бриллиантами, в левой руке он держал скипетр, а правая покоилась на рукояти меча. Туан остановился, медленно повернул голову, обвел взглядом лица молодых людей. Потом он негромко проговорил:

– Милорды, в стране война.

И снова наступило молчание, но Туан почти физически ощутил силу своих слов и то, как они отозвались в сердцах молодых лордов. Кто-то расправил плечи, кто-то шире раскрыл глаза. Все они знали, что именно объявит им король, но теперь, когда эти слова были произнесены, они прозвучали со всей неотвратимостью.

– Я не стану обрекать на смерть никого из тех, чье единственное преступление – верность своему отцу, – продолжал король, – несмотря на то что содержание вас в заложниках являет собой угрозу для ваших родителей. Если вашим отцам повезет и им удастся оттеснить меня к Раннимеду, мне придется напомнить им об этой угрозе и, если понадобится, приговорить вас к смертной казни. Но я сомневаюсь, что до этого дойдет. – Он вновь медленно обвел молодых людей взглядом и добавил: – Однако я вынужден попросить всех вас сдать оружие моему сенешалю, здесь и сейчас, и оставаться в стенах замка вплоть до разрешения сложившегося положения дел в стране.

Молодые лорды неотрывно смотрели на короля. Их выбор был ясен.

Да разве у них вообще был выбор? Каждый из них знал о своем долге перед семейством, перед аристократическим родом, какие бы чувства сейчас ни владели молодыми людьми. Если бы король проиграл в войне, отцы простили бы их. Если бы король победил, он не стал бы карать заложников.

И все же некоторые из лордов были готовы сказать свое слово.

Первым это сделал, как всегда, д’Огюст. Он вышел вперед, опустился на колени и проговорил:

– Ваше величество, я ваш. Ведите меня в бой, и я буду сражаться со всей силой моего сердца и моего оружия.

Мгновение длилось безмолвие. Глаза короля подернулись слезами, и он ответил:

– Что ж, тогда я благословляю тебя за твою верность! Я приму твою присягу, но не позволю тебе воевать с собственным родом!

Следующим вышел Честер, преклонил колени и сказал:

– И я, ваше величество.

Затем на колени опустились Грэз, Мадджоре, Бейсингсток и Лланголен.

– Хвала вам, – негромко растроганно проговорил Туан. – Я принимаю вашу присягу.

В зале стало тихо-тихо.

А потом вперед вышел Гибелли и встал на колени.

– Ваше величество, я ваш, – сказал он.

Один за другим вперед вышли и опустились на колени перед Туаном его товарищи.

Монахи сидели за столами в трапезной. Была глубокая ночь, горели лампы. Архиепископ восседал на возвышении, по обе стороны от него пылали канделябры, но его стол был отодвинут в сторону, а его место занимал большой стул с высокой спинкой. Архиепископ сидел на нем, как на троне, в парадном облачении – парчовой мантии и митре, изготовленных умелыми руками мастериц из Реддеринга, с архиепископским жезлом в руке. Этот жезл также выковали редцерингские кузнецы. Однако это торжественное облачение было надето не по случаю праздника. Лицо архиепископа было мрачным и суровым.

В зале собрались все монахи до единого, и все они были невеселы. Перед архиепископом стоял Хобэн, высоко подняв голову. Его руки были связаны за спиной. В трапезной царило безмолвие. Монахи не спускали глаз с архиепископа и нового послушника.

Но вот наконец вперед вышел отец Ригорий и вскричал:

– Слушающие да услышат! Брат Альфонсо пропал без вести! Уже два дня и две ночи, как никто не видел его! Куда он подевался?

И снова в зале стало тихо. Теперь взгляды всех собравшихся устремились к Хобэну.

– Наш архиепископ будет вершить суд! – объявил Ригорий. – Пусть те, кто готов свидетельствовать, выйдут вперед и скажут, что им известно.

Ответом было молчание.

Архиепископ поднял голову, расправил плечи и произнес:

– Я был последним, кто его видел. Во вторник, ночью, во время вечерней службы. Я ушел в аббатство, а он задержался в саду. Кто-нибудь видел его после этого? – И снова все промолчали. Архиепископ повернул голову к тому монаху, что сидел слева от него. – Брат Молин.

Брат Молин встал. Его руки заметно дрожали.

– На прошлой неделе я был привратником. Я не видел, чтобы кто-то уходил за ворота между вечерней и утреней.

Он сел, а архиепископ обратился к монаху, сидевшему справа:

– Брат Санто?

– Я дежурил на воротах с утра, – встав, ответил брат Санто. – Брат Альфонсо не проходил мимо меня за время между утреней и обедней.

– Брат Хиллар?

– ОН не выходил за ворота от обедни до вечерни.

– Он мог перелезть через стену, – мрачно проговорил архиепископ. – Но я в этом сильно сомневаюсь. Брат Лессинг!

Брат Лессинг, сидевший в середине зала, поднялся.

– В этом месяце твое послушание заключалось в работе садовником, – сказал архиепископ. – Скажи, что ты обнаружил, когда пришел в сад в прошлую среду?

– С садового забора исчезли все подковы, гвозди и прочее железо, – ответил брат Лессинг. – Все это валялось у забора кучей. А когда я осмотрел сад, я нашел на траве круг, вытоптанный фэйри.

Зал огласился изумленным ропотом, хотя все монахи уже знали об этом из быстро распространившихся по обители слухов. Но, конечно, услышать о таком из уст свидетеля – это было совсем другое дело.

– Из этого мы можем сделать вывод о том, что в сад наведались эльфы, – объявил архиепископ, не изменившись в лице и оставив в стороне вопрос о позиции Церкви в отношении сверхъестественных существ. – Брат Лайви!

Поднялся высокий сутулый монах и дрожащим голосом проговорил:

– Я стоял на страже в ту ночь. На стене у ворот, согласно недавнему приказу господина нашего, архиепископа. Случайно мой взгляд упал на сад, и я увидел, как брат Альфонсо упал. Упал и не поднялся. Тогда я побежал за братом Паркером, а когда мы с ним пришли в сад, там уже никого не было.

Архиепископ в отчаянии сжал зубы.

– Брат Хасти!

Брат Хасти встал.

– Я видел, – сказал он, – как этот послушник, Хобэн, надолго задержался у края поля, где по другую сторону от межи растет много цветов и диких трав. И я видел, как он шевелил губами. Когда я подошел к нему, дабы отчитать его, я заметил, что землю он взмотыжил так хорошо, словно по ней прошелся плуг. Тогда я не придал этому особого значения, а теперь…

Голос у него сорвался и он развел руками.

– Не может быть никаких сомнений. – Архиепископ устремил суровый взгляд на Хобэна. – Брата Альфонсо похитили, а этот человек подсказал эльфам, как это можно сделать. Быть может, именно он и очистил от Холодного Железа северное поле и садовый забор.

Хобэн возразил:

– Я не убирал железо с поля и с забора, милорд.

– Но с эльфами беседовал?

Хобэн ответил не сразу.

– Я пришел сюда, чтобы стать монахом, – сказал он, помолчав. – Так что врать не буду.

– Почему?! – гаркнул архиепископ. – Почему ты предал наш орден?

– Потому что верен моему повелителю – Туану, королю Грамерая. – Теперь, когда все стало ясно, к Хобэну вернулась уверенность. – Я пришел сюда по его велению, дабы узнать, какой злой гений тут орудует.

Все собравшиеся затаили дыхание.

– И я узнал, что это брат Альфонсо подговорил вас отречься от Римской Церкви, – смело продолжал Хобэн. – Вот об этом я и сказал эльфам, и еще я сказал им, что порой брат Альфонсо прогуливается с вами по саду, обнесенному Холодным Железом. Только это я и сделал, и более ничего!

– Этого хватило, чтобы уничтожить его! – в ярости взревел архиепископ. – И как только у тебя хватает дерзости хвастаться тем, что ты поддался искушению? Как можешь ты заявлять о верности еретику и лживой Церкви и тем себя оправдывать?

– Вы спросили, – отозвался Хобэн мужественно. Но было видно, что ему стало страшно. – А я ответил правду.

– А теперь я скажу, что тебя ожидает! – прокричал архиепископ, побагровев. – Ты виновен в измене ордену и архиепископу! Ты стал пособником в убийстве монаха! – Он перевел гневный взгляд на братию. – Кто-нибудь желает выступить в его защиту?

Трудно было предположить, что кто-то решится вымолвить хоть слово.

Но все же такой человек нашелся. Медленно, дрожа с головы до ног, поднялся брат Анхо.

Архиепископ одарил его свирепым взглядом, но все же процедил сквозь зубы:

– Говори, брат Анхо!

– Я молю вас… – робко вымолвил Анхо. – Молю вас пощадить моего кровного брата… и друга!

– Думай, что говоришь, – сказал архиепископ, и голос его прозвучал так, будто ледяная глыба прогрохотала по щебню.

– Быть может, он поступил глупо, – собравшись с храбростью, продолжал Анхо. – Быть может, он согрешил. Но ведь он верит всем сердцем своим, что поступил праведно!

– Вот как? И откуда тебе это известно?

– Да ведь я знаю его с самого его рождения, – ответил Анхо. – Я делил с ним хлеб и работу, я вместе с ним плакал и радовался. Я знаю его так хорошо, как только может один человек знать другого, и я никогда не видел в нем ни капли злобы и хитрости. Он простой, грубоватый, честный человек, и он ничего не понимает в церковной казуистике, да и не любит ее. И вера его такова, какой была от рождения.

Глаза архиепископа сверкнули, но он промолчал.

– И еще я хотел сказать, – добавил Анхо уже не так уверенно. – Мои учителя всегда так учили меня: ни один смертный, избравший для себя путь служителя Господа, не должен отнимать жизнь у другого человека только ради того, чтобы сберечь собственную жизнь.

Архиепископ покраснел, вспомнив о том, что одним из упомянутых Анхо учителей был он сам.

– Что ж, мы выслушали тебя, – сказал он. – И твое заступничество спасло жизнь твоего брата. Он получит двадцать ударов розгами, а затем будет жить в одиночной келье, за решеткой, и питаться только хлебом и водой. Но ты более не останешься моим слугой, и впредь для тебя будет единственная работа – труд на поле!

– Вы милосердны, господин мой, – пробормотал Анхо, поклонился и дрожащим голосом добавил: – Вы добры и милостивы! И я благодарю вас от всего сердца!

– И очень глупо поступаешь, – буркнул архиепископ и дал знак монахам-здоровякам, стоявшим у дверей. – Ступайте, уведите этого монаха прочь, и его брата вместе с ним! Заприте его в самой мрачной и темной из наших келий, и чтобы глаза мои его более не видели!

В полной тишине монахи вывели из трапезной брата Анхо и Хобэна. У многих в эти мгновения сердца заныли от боли сострадания.

А потом еще долго все молчали, молчал и архиепископ. Он сидел, опустив голову на грудь и погрузившись в тягостные раздумья.

Наконец он поднял голову и хрипло произнес:

– Что ж, довольно об этом. А теперь…

– Милорд архиепископ! – вскричал монах, вбежавший в трапезную.

Архиепископ резко взглянул на него:

– Что слу… Брат Лаймэн! Как ты смел покинуть свой пост у ворот обители!

Но следом за братом Лаймэном в трапезную вошел сурового вида молодой человек в расшитом камзоле и алых лосинах. В руке он держал свиток.

Зал огласился взволнованным гомоном. Лицо архиепископа уподобилось глыбе льда.

– Как сюда попал этот человек?

– Милорд… Я подумал… Что вы пожелаете…

– Было приказано никого не впускать! – взорвался архиепископ, однако молодой человек заговорил негромким голосом, но так, что его услышали все, кто находился в трапезной.

– Я – герольд Туана и Катарины, монархов Грамерая, и явился для того, чтобы позвать вас на аудиенцию к его преподобию Моррису Мак Ги, главе ордена Святого Видикона Катодского.

В зале тут же воцарилась мертвенная тишина.

Архиепископ ошарашенно уставился на гонца. Наконец он протянул руку и проговорил:

– Дай мне свиток!

Герольд подошел и подал ему свиток. Архиепископ сорвал печать, развернул пергамент и стал читать. Дочитав до конца, он сильно побледнел, опустил свиток дрожащей рукой на колени и сказал:

– На воске запечатлен знак нашего ордена, однако это может быть подделкой! Наверняка это подделка! Глава нашего ордена живет на далекой древней Терре и никогда не бывал на Грамерае!

– Тем не менее он лично вручил мне этот свиток, – заявил посланец короля.

– И ты самолично дашь ему ответ! Передай, что я объявляю его дерзким самозванцем, марионеткой наглеца Туана Логира! Нет, передай ему также, что я воистину встречусь с ним и что за моей спиной будет войско!

Туан и Катарина стояли на вершине надвратной башни и наблюдали за тем, что происходило в наружном дворе замка. На взгляд, там царил хаос, но в этом хаосе был виден порядок. Войны сидели у шатров, они чистили и затачивали оружие. У южной стены стояли готовые к походу кони, рыцари и капралы, хорошо заметные среди воинов в своих доспехах, переходили от одного отряда к другому и раздавали приказания.

– По крайней мере, – проговорила Катарина, – никто из твоих союзников не отказался явиться на твой зов.

Туан кивнул:

– Они храбрые и достойные люди, и их верность согревает мое сердце. А наша дворцовая гвардия славно потрудилась. Всего за один день войско собрано, и все ощущают его единство.

– Но ни один из гвардейцев не назначен капралом.

– Это верно, – улыбнулся Туан. – Но только им не стоит знать об этом. Они королевские гвардейцы, и этой чести для них вполне достаточно.

Сэр Марис, слегка прихрамывая, подошел к королю и королеве, поклонился и сообщил:

– Гонцы вернулись, ваши величества.

Туан сразу стал серьезен.

– Что они говорят?

– Ди Медичи, Стюарт, Маршалл и Борджиа исчезли, как нам уже сообщили наши разведчики. Мы не сомневаемся, что они присоединились к войску архиепископа.

– Нам никогда не приходилось сомневаться в правдивости донесений из Раддигора. А остальные?

– Раддигор посылает весть о том, что его войско уже заняло равнину Деспард, между Крэгскими горами и рекой Дукат. Архиепископу и ди Медичи ни за что не пробиться к Раннимеду без потерь. Однако Раддигор просит вас прибыть на равнину как можно скорее, чтобы враги не сломили его.

– Так мы и сделаем, – сурово кивнул Туан. – А как мой отец?

– Ваш славный отец уже в пути. Он ведет свое войско через перевал Дюрандаль, дабы присоединиться к Раддигору.

– О, будь он благословен! Да поможет ему Бог! – воскликнул Туан, а Катарина крепко сжала его руку. – А другие?

– Все посылают вести о том, что они уже в дороге, ваше величество. Их войска обеспечены оружием и провиантом, и они только ждали вашего слова.

– О, это более, нежели желание выслужиться! – сверкая очами, воскликнула Катарина. – Речь не о подхалимах, не о притворщиках – эти люди верны нам душой и телом!

Туан кивнул, с трудом удерживаясь от радостной улыбки.

– Они решили, что с нами лучше, чем против нас, либо я жестоко ошибаюсь. Пожалуй, последние годы не прошли напрасно. Разошли весть, мой славный сэр Марис! Скажи всем моим вассалам о моей великой радости и вели им ждать меня на Деспардской равнине. Собравшись там, мы тронемся в путь – на аббатство!

Поддерживая Хобэна под мышки, Анхо пригнулся и втащил его в полутемную келью. Только луна освещала эту тесную комнату – четыре фута в ширину, десять в длину, с единственным узким окошком, прорезанным в дальней стене. Но глаза Анхо успели привыкнуть к темноте – ведь он вел брата оттуда, где того высекли розгами, по темным коридорам, – и потому он разглядел в полумраке узкую лежанку. Он дотащил Хобэна до лежанки и помог ему лечь. Хобэн стиснул зубы и застонал от боли.

– Прости! Прости! – забормотал Анхо. Залившись слезами, он опустился на колени рядом с лежанкой и извлек из рукава своей сутаны маленький глиняный горшочек. – Я не хотел причинить тебе боль, брат!

– Это я должен просить у тебя прощения, – выдохнул Хобэн. – Я тебе все испортил. Как ты теперь тут будешь жить?

– Испортил? Ты про мою должность при архиепископе? – Анхо покачал головой. – Мне это безразлично. Я пришел сюда, чтобы стать священником, брат мой, а не монахом. Это архиепископ – тогда еще он был аббатом – уговорил меня вступить в братство, но я радовался этому не более, чем другие. Монахи полагали, что я не гожусь для такой жизни, да и я сам думал так же. А теперь потерпи. Аптекарь проявил сострадание к тебе и тайком дал мне целебной мази, покуда тебя секли розгами. О брат мой! Как же жесток был тот, кто бил тебя!

– Он сделал то, что ему приказали, братец, и он был верен своему господину, как и я – своему, – со стоном вымолвил Хобэн. – О нет, кто бы жаловался, только не я… О-о-ой!

– Я тебя предупредил, – со слезами на глазах проговорил Анхо. – Но пройдет несколько минут, и мазь снимет боль… О Господь милосердный! – Он запрокинул голову и устремил взор ввысь. – Благодарю тебя от всего сердца за то, что мой брат остался жив! С этих пор каждый день я буду читать благодарственную молитву с четками до скончания моей жизни!

– Это тяжкий обет, – пробормотал Хобэн. – Я и не знал, что я тебе так дорог.

– О, какой же ты глупый! – в отчаянии вскричал старший брат. – Разве ты не знаешь, что из всех друзей, которыми нас одаривает Господь, самые дорогие те, что родные нам по крови? И все же по-прежнему считаю, что ты поступил глупо, выступив против нашего ордена и нашего архиепископа!

– Я понимаю, что я отяготил твою жизнь до скончания веков, – приглушенно отозвался Хобэн. – Но я боялся, что ты окажешься меж двух огней… С одной стороны – архиепископ, а с другой – те монахи, что желают сохранить верность Риму. И вот я добился того, что ты угодил в эту самую ловушку!

– Что я слышу? Ты ругаешь себя за то, что поступил так, как подсказывала тебе совесть? О, как слаб человек! Да, я готов поверить, что тебя сюда привела забота обо мне, как и верность королю! Так что же, теперь ты хочешь убедить меня в том, что поступил неправо? Или в том, что пришел сюда только искать приключений?

Хобэн немного помолчал, потом ответил:

– Нет. Я пришел сюда, движимый верой, брат мой. И если бы можно было все начать сначала, я бы поступил точно так же, нисколько не желая навредить тебе. Потому что я верю в его святейшество – божественное Око, и в Римскую Церковь, хотя многие поговаривают, будто ее и нет вовсе и что это просто детские сказочки. Если так – стало быть, я до сих пор дитя. Но еще более крепко я верю в короля и королеву.

– Ну, если так, то тогда перестань мучиться угрызениями совести! Ты перенес такую боль, а меня пока никто и пальцем не тронул! О, если бы я только мог разделить с тобой эту боль! Гордость за то, какой пост занимаешь, – это ничто в сравнении с душой. Если в моей душе и был грех, так только грех обиды за тебя. А что до высокого поста в ордене – то мне это безразлично.

– Если ты и вправду так думаешь, – болезненно усмехнувшись, проговорил Хобэн, – то ты либо самый плаксивый из монахов, либо самый святой.

– Что ж, пусть я самый плаксивый. Зато я точно знаю: я хороший брат.