Текст книги "Пока чародея не было дома. Чародей-еретик"

Автор книги: Кристофер Зухер Сташеф (Сташефф)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 32 страниц)

Вскоре он вышел на небольшую треугольную площадь – открытое пространство, к которому с трех сторон примыкали фасады домов. На одном из них красовалась вывеска кабачка. К столбу была привязана запряженная в телегу лошадь, рядом стояло несколько лотков. Завтра поутру сюда должны были прийти крестьяне, чтобы торговать овощами.

Напротив лотков на большой бочке стоял мужчина в коричневом балахоне с капюшоном, подпоясанном черной веревкой. Из нагрудного кармана его сутаны выглядывала рукоятка маленькой желтой отвертки. Туан широко раскрыл глаза. Ему случалось и прежде видеть бродячих проповедников, однако это не было в обычае у ордена Святого Видикона, и уж тем более – в Раннимеде.

– Они осадили нас! – вскричал монах. – Повсюду, повсюду злые чудовища выпрыгивают из-за камней, а мертвецы встают из могил! Древние призраки по всей стране начали охоту за нами! Из-за чего же они ополчились против нас?

Туан навострил уши. Это было что-то новенькое – и возможно, очень важное. Он притаился в тени, готовый внимательно выслушать объяснения монаха.

– Из-за короля! – выкрикнул монах, ответив на свой собственный вопрос. Туан окаменел. – Король – это вся страна, весь народ! Вы и я, мы все – это король! Король – это поприще, на котором Зло встречается с Добром!

Что ж, с этим Туан спорить не мог. В речах этого проповедника многое внушало доверие.

– Но если мы творим своего короля, то так же верно и то, что король творит нас! – продолжал разглагольствовать проповедник. – Если бароны грозят королю, в стране беда. Но если король грозит баронам – то в стране также беда, смута!

Туан начал догадываться, к чему клонит проповедник, и ему это не понравилось. Тем не менее определенный смысл в доводах монаха имелся, и толпа, которая его окружала, начала согласно роптать.

– А вот короля никакие духи и чудища не трогают! – вскричал проповедник. – А если так, то, значит, именно он и натравливает их на нас!

Из толпы донеслось несколько одобрительных криков. Туан с ужасом признался себе в том, что этот монах – прирожденный оратор, не хуже его самого. Он отступил на несколько шагов назад и что-то прошептал на ухо ближайшему из своих телохранителей. Тот кивнул и удалился.

– На протяжении столетий, – продолжал витийствовать оратор, – Святая Мать Церковь держала духов в узде! Сотни лет Церковь насаждала в стране святость и усыпляла злых духов! И если теперь они очнулись от сна, то кто же в этом повинен? – Он помедлил, дождался всеобщего ропота и, перекричав толпу, возопил: – Король! Он противопоставил себя Церкви! Он поселил смятение в душах своих подданных! А что он делает народу, то он делает всей стране!

На сей раз монаху пришлось долго ждать, пока толпа уймется.

Туан тоже ждал. Чем дольше бы разглагольствовал проповедник, тем больше бы времени было у королевских гвардейцев для того, чтобы окружить маленькую площадь.

– В стране смута! – объявил проповедник. – А что еще могло вызвать смуту, как не смятение в душе короля, правителя страны? Как не грех короля, противостоящего Церкви? Да, грех! Он грешит, держась за погрязший в пучине нечистоты Рим! Он – еретик!

Толпа взревела.

Проповедник довольно наблюдал за взрывом народного гнева.

Туан также не без удовольствия наблюдал за происходящим. Он знал, что его люди, судя по всему, уже перекрыли подступающие к площади улицы. Туан отступил еще дальше в тень. Он ждал мгновения, когда проповедник доведет толпу до того, что люди начнут кричать о низложении короля, о том, что тот должен отречься от престола. Затем по идее оратор-подстрекатель должен был послать толпу под окна магистрата. Так все и вышло. Притаившись в подворотне, король наблюдал за тем, как толпа струится по улице мимо. Почему-то он был твердо уверен в том, что успеху оратора способствовали не только правильно подобранные слова. Люди короля пропустили толпу, а как только проповедник спрыгнул с бочки, воины со всех сторон хлынули на площадь. Монах огляделся по сторонам, дружелюбно улыбаясь.

– Что вам угодно, люди добрые? – вопросил он.

– Я бы желал немного поговорить с вами о той теории, которую вы только что развивали, – ответил Туан.

Монах нахмурился. Слова, сказанные этим человеком, как-то не вязались с обликом крестьянина.

– Конечно, сын мой. Могу ли я узнать твое имя? Кто ты такой?

– Я с радостью назову себя. – Туан дал знак своим людям и сорвал с головы капюшон. – Я – Туан Логир, король Грамерая.

Монах в ужасе остолбенел, выпучил глаза. Воспользовавшись его замешательством, крепкие мускулистые «крестьяне» обступили его со всех сторон. Оправившись от потрясения, проповедник обвел их диким, затравленным взглядом. Заметив, как суровы их лица, он заставил себя расслабиться. Распрямившись, он обратился к королю:

– Что вы желаете от меня, милорд?

Туан нахмурился. От него не укрылось, что монах не назвал его «ваше величество».

– Ты вправду веришь во все то, что проповедуешь?

– Клянусь Господом, верую!

– Если так, – спокойно проговорил Туан, – надеюсь, ты не откажешься вступить в открытый спор с моим сторонником, который придерживается противоположной точки зрения?

Во взгляде монаха появилась осторожность.

– А вы станете слушать?

– Станем – и я, и королева. Более того: мы не станем говорить, мы будем только слушать, как ты и мой сторонник обсуждаете этот вопрос. Ты согласен следовать за мной?

– С превеликой охотой! – Глаза монаха полыхнули огнем. – Я не страшусь ничего и готов защитить мою веру!

13

Поужинать? В кабачке? Это что-то новенькое!

– Папа, не говори глупостей! – Корделия потянула его за руку. – Какое же «новенькое», когда ты всего одну ночь переночевал не дома?

– Это с тобой – одну ночь. А еще две мне пришлось проваландаться с твоим братцем.

– А он мне говорил, что это он с тобой… валандался, – фыркнула Корделия. – Пойдем, пап. А может, ты не хочешь со мной ужинать?

– Да нет же, очень хочу! Тем более что не придется гоняться за главным блюдом, ловить, ощипывать… – Род остановился у двери и с поклоном уступил дочери дорогу. – После вас, мадемуазель.

– Благодарю вас, сэр, – в тон ему ответила Корделия, вздернула подбородок и гордо переступила порог.

Войдя, отец и дочь оказались в обычной атмосфере придорожного трактира. Большинство посетителей были крестьянами, коротавшими часок-другой в компании с друзьями, подальше от сварливых жен, после тяжелого трудового дня. Большей частью завсегдатаи трактира не ели, а выпивали. Род заприметил столик у стены, не слишком далеко от двери. Он отодвинул стул и слегка поклонился дочери, когда та села, – словом, выдал полный набор галантности. Наградой ему была лучезарная улыбка. Род обошел вокруг стола и сел напротив Корделии. По привычке он огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что с этого места хорошо просматривается дверь и вход в кухню, и тут же заметил, как в трактир вошел человек в зеленом камзоле лесничего и подсел к небольшой компании. Славно было оказаться там, где все друг дружку знают – при том условии, конечно, что здесь не недолюбливали чужаков. Хозяин трактира с приветливой улыбкой устремился к новым гостям. Род смотрел на него и думал о том, что он непременно выставил бы их за порог, если бы они с Корделией не умылись как следует, не сменили одежду и не припрятали в лесу свои горшки и сковородки. Теперь же, видя перед собой более или менее зажиточных людей, хозяин довольно потирал руки и улыбался.

– Чего изволите, люди добрые? – осведомился он.

– Супа? – проговорил Род и вопросительно посмотрел на Корделию. Она кивнула и улыбнулась. Род спросил у хозяина: – А чем ты сегодня потчуешь?

– Гороховой кашей, добрый человек.

– Она горячая?

– Само собой. – Хозяин нахмурился. – А какой же ей еще быть?

– Ну, некоторые любят холодную. С хлебом, конечно. А мясо есть у тебя?

– Только курица, сударь. Давно не неслась она, вот и пришлось ее оприходовать.

– Что ж, тогда нам по миске куриной похлебки и еще миску горячей гороховой каши. И кружку эля.

Род заметил, что лесничий перешел к другому столу и там тоже беседует с завсегдатаями.

– А девочке вашей тоже эля принести?

– М-м-м? Нет-нет, рановато ей еще.

Хозяин улыбнулся, кивнул и поспешил в кухню. Корделия одарила отца свирепым взглядом.

– Никакого эля, пока тебе двадцать не исполнится, – покачав указательным пальцем, заявил Род. – И мне положительно все равно, что пьют другие девочки твоего возраста.

– Даже грудным детям порой дают ложечку эля, папа!

– Угу, а к пятнадцати годам они становятся законченными алкоголиками. Нет, моя милая, питательная ценность – это еще не все.

– Вы с мамой… Вы просто сговорились против нас!

– Ничего подобного. Просто-напросто кое-какие вопросы мы обсуждаем загодя. – Род следил взглядом за лесничим. Тот встал и перешел к третьему столу. Похоже, он тут пользовался популярностью. – Отлично, вот и наш ужин.

Трактирщик поставил перед Родом и Корделией миски с супом, а большую миску с кашей – посередине стола. Похлебка оказалась с куриными клецками. Род довольно улыбнулся, когда трактирщик водрузил перед ним большую кружку эля.

– Спасибо тебе, хозяин, – сказал он и выложил на стол серебряную монету. Трактирщик взял ее, попробовал на зуб и довольно ухмыльнулся.

– И тебе, сударь, спасибочки.

– Да не за что, – отозвался Род и, проглотив первую ложку похлебки, добавил: – Поблагодари от меня ту кудесницу, которая так славно потрудилась, чтобы оживить старушку-квочку.

– Мою женушку, что ли? – На мгновение трактирщик нахмурился, но тут же просиял. – А-а-а, ты про курицу говоришь! Ну, это мы, конечно, жене скажем. Приятного вам аппетита.

Он отвернулся и поспешил в кухню.

Лесничий тем временем перебрался к четвертому по счету столу.

Корделия вдохнула ароматный пар, блаженно улыбнулась, взяла кусок хлеба, намазала его маслом и, посмотрев на отца, вдруг улыбнулась.

– Куда ты смотришь, папа?

– На лесничего, – негромко ответил Род. – Ну знаешь, это такие люди, которые охраняют леса от браконьеров. За несколько минут он успел уже четыре стола обойти и поговорить с народом. На настоящий разговор это не похоже. Ага… Вот уже первые из тех, с кем он говорил, уходят… А те, что за вторым столом сидели, торопливо приканчивают еду.

– Он им что-то сообщил, – широко раскрыв глаза, заключила девочка.

Род кивнул:

– Велел куда-то идти. Думаю, и нам стоит пристроиться в хвосте.

– Вот это да! – воскликнула Корделия и тут же опасливо вжала голову в плечи и огляделась по сторонам. – Приключение! – прошептала она еле слышно.

Роду хотелось надеяться, что приключение предстояло не слишком опасное.

Двадцать минут спустя отец и дочь уже осторожно шагали по оленьей тропе посреди леса. Ни позади, ни впереди них никого не было видно. Корделия смотрела вперед отрешенным взглядом.

– Я слышу впереди любопытные мысли, папа, – сообщила она через некоторое время.

– Любопытные – в смысле странные? Или ты хочешь сказать, что крестьяне пока сами не понимают, что происходит?

– Последнее, папа. И еще… они чего-то побаиваются… О папа! Никакой опасности нет!

– Может, и нет, но рисковать не стоит. – Род подобрал с земли более или менее прямую хворостину, привязал к ее концу пучок травы и подал Корделии. – Слетай вперед, ладно, Делия? Так ты лучше увидишь, что там к чему.

* * *

Вид из окна кабинета архиепископа радовал глаз: под ярким полуденным солнцем с десяток рыцарей, при каждом из которых насчитывалось по шестеро оруженосцев, отрабатывали приемы ведения боя на лугу за монастырской стеной.

– Разве это зрелище не согревает ваше сердце, милорд? – спросил брат Альфонсо.

– О, согревает, конечно, – отозвался архиепископ и лучисто улыбнулся, любуясь герцогом Медичи, одетым в доспехи и мчащимся по полю с копьем наперевес навстречу одному из его рыцарей.

– Вряд ли они удовольствуются одними упражнениями, – заметил брат Альфонсо. – Скоро это может им прискучить. Им нужен боевой поход, милорд, поход против короля. Либо надо распустить их, чтобы они вернулись в свои уделы.

Но архиепископ не был склонен разделять пессимистические настроения своего секретаря.

– Спокойствие, спокойствие, любезный брат Альфонсо. Если они удовлетворят свои желания без кровопролития, они будут радоваться сильнее.

Выражение лица брата Альфонсо осталось настолько мрачным, что можно было не сомневаться: сейчас он скажет какую-нибудь очередную гадость. Но архиепископ опередил его. Он радостно вскричал:

– Смотри! Еще один отряд! – Однако он тут же нахмурился и более пристально вгляделся вдаль. – Но это странно… Ни гордо реющих знамен, ни сверкания доспехов…

Брат Альфонсо прищурился:

– Это мулы, милорд, а не боевые скакуны. Все до одного мулы, кроме первой лошади… Верховая лошадь… Дамское седло…

– Это леди Мейроуз! – вскричал архиепископ, и лицо его озарилось радостной улыбкой. Несколько секунд он любовался стройной фигурой своей духовной дочери, затем развернулся к двери.

– Эй, ключник! Брат Анхо!

Монах вошел и поклонился:

– Слушаю, господин мой.

– К воротам подъезжает леди Мейроуз со своей свитой! Впусти их и проведи ее сюда!

Брат Анхо вытаращил глаза:

– Господин мой! Женщина… в стенах…

– Делай, как тебе приказано, слышишь? – с неожиданной яростью вскричал архиепископ. – Или стоит напомнить тебе об обете повиновения? Впусти ее и проводи сюда!

Брат Анхо побледнел, сглотнул подступивший к горлу ком, попятился, поклонился и исчез.

Брат Альфонсо наблюдал за этой сценой, едва заметно усмехаясь.

– Ах, как хорошо, что она приехала! – воскликнул архиепископ, потирая руки. – Вот только не пойму, что стало причиной ее визита?

Это выяснилось буквально через несколько минут, когда брат Анхо вновь появился на пороге – бледный, с поджатыми губами.

– Милорд архиепископ, леди Мейроуз, – объявил он и, отступив, дал дорогу даме.

– Леди Мейроуз, как мило с вашей стороны навестить меня! – Архиепископ взял протянутую руку дамы и поцеловал ее. – Чему я обязан такой великой радости?

– Тому, что на лугу перед вашей обителью мало-помалу собираются войска, ваше преосвященство, – с улыбкой отвечала Мейроуз. – Мы с бабушкой подумали о том, что воинов следует получше кормить, вот она и послала меня к вам с тем провиантом, какой нам удалось собрать.

Если у брата Альфонсо и были сомнения на тот предмет, кто кого уговорил – бабушка внучку или наоборот, он оставил их при себе. Он только ослепительно улыбнулся, когда архиепископ, сделав широкий жест, указал на него и проговорил:

– Мой секретарь, брат Альфонсо.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, миледи, – с поклоном проговорил брат Альфонсо. – Я столько слышал о вас от милорда архиепископа.

– А я – о вас, досточтимый брат! Я часто гадала, каков же тот столп силы, который способен поддерживать весь вес мира, лежащий на плечах его преосвященства!

– Ах, у вас поистине позолоченный язычок! – с искренней улыбкой отозвался брат Альфонсо. – Однако у меня нет сомнений, что и вы также оказываете недюжинную поддержку милорду архиепископу.

– То малое, на что я способна, я с радостью дарю его преосвященству, – отвечала леди Мейроуз. – По правде говоря, я ощущаю величайшее волнение. Ведь я нахожусь в стенах святой обители, где живут те, кто готов подняться на борьбу за правое дело!

– Да будет так во веки веков, – набожно проговорил брат Альфонсо. – Правда, сейчас наша главная забота – труды и подсчеты, без которых не выжила бы наша святая обитель в этом скорбном мире.

– Славно сказано, брат, – с удивленной улыбкой проговорила леди Мейроуз. – Надеюсь, мне еще удастся с вами потолковать?

– Всенепременно, всенепременно, – кивнул брат Альфонсо и, дойдя до двери, поклонился. – Вы позволите мне удалиться, милорд?

– О… то есть я… – У архиепископа пересохло во рту при мысли о том, что, как только секретарь уйдет, он останется наедине с прекрасной молодой женщиной. А леди Мейроуз кокетливо, с вызовом улыбнулась ему, и архиепископ ощутил прилив раздражения. – Да-да, – поспешно проговорил он. – Займись делами, которые я тебе поручил.

Брат Альфонсо снова поклонился и исчез за дверью.

– О милорд, – рассмеялась леди Мейроуз. – Уж не хотите ли вы, чтобы я решила, будто архиепископ боится девушек?

Архиепископ тоже расхохотался, однако поведение Мейроуз злило его чем дальше, тем больше. Он взял ее за руку и подвел к окну. Неспешно переговариваясь, они стали вместе наблюдать за учениями.

Дверь в приемную осталась открытой. Брат Анхо оторвал взгляд от молитвенника, увидел, что архиепископ стоит у окна, на всеобщем обозрении, рука об руку с женщиной, и похолодел.

Дебаты в некотором роде протекали на двух уровнях: речевом и безмолвном. Катарина и Туан слушали только споры о роли Церкви, а Бром О’Берин, способный расслышать чужие мысли, вел незримый и неслышный бой, собирая разведывательные данные.

– Ты не станешь отрицать того, что ты – священник? – спросила Гвен, настороженно ожидая, как отзовется на ее вопрос сознание подстрекателя.

– Зачем же отрицать? Я горжусь этим.

Никакой реакции. Самые обычные, скучные мысли, наполняющие разум человека с утра до ночи, и более ничего. Пустота. Вакуум. Гвен нахмурилась и предприняла еще одну попытку.

– Я – Гвендилон, леди Гэллоугласс. С кем я имею честь беседовать?

– Меня зовут отец Перон, чадо.

Ага, значит, он собрался относиться к ней покровительственно. Что ж, Гвен Отлично знала, как проигнорировать такую манеру.

– Признаться, я озадачена, святой отец, – проговорила она. – Как вы можете называть их величества «еретиками», когда они держатся той веры, которую исповедовали всю свою жизнь?

– Все течет, все изменяется, чадо. Меняются условия в мире – должна меняться и Церковь. Вот почему Христос дал апостолу Петру власть соединять и разъединять в Раю то, что связано или разъединено на Земле. Это для того, чтобы Церковь при необходимости могла что-то изменить.

Глаза проповедника яростно горели. Гвен казалось, что он стремится прожечь ее взглядом насквозь. Ее словно жаркой волной обдало. Однако она выдержала удар и парировала:

– Но ведь вы только что отреклись от наместника апостола Петра.

Священник покраснел. К религиозному пылу примешалась злость.

– Папа не ведает о том, что происходит в Грамерае. И те перемены, которые он насаждает на других планетах, здесь неприемлемы.

Его злость, казалось, приобрела физическую форму, и Гвен на миг ощутила себя ребенком, в которого вперил взор суровый учитель. Она мысленно содрогнулась, но внешне этого не показала и постаралась сосредоточить свое внимание на единственном участке сознания отца Перона: том, где гнездился страх перед загробной жизнью.

– Но откуда вы знаете, что Папа ошибается, святой отец?

– Оттуда, что так говорит милорд архиепископ.

Если разум этого человека и имел некие резервы для проявления эмоций, на это не было и намека. И там, где по идее должны были находиться мысли, царила пустота.

Гвен сдвинула брови. Не мог же этот страстный пыл затмить всякие следы воспитания и богобоязненности?

– А сами вы об этом судить не можете?

– Я дал обет повиноваться воле милорда архиепископа. Его мудрость в таких вопросах несравненно выше моего жалкого ума.

– О нет, вы дали обет повиноваться воле аббата, но не архиепископа.

В глазах священника мелькнула тень усталого отчаяния, но разум остался чист.

– Хоть он и стал архиепископом, но продолжает оставаться аббатом, и если он говорит, что то или иное для Грамерая хорошо, то это воистину так.

– Даже если он противопоставляет себя Папе?

– Даже тогда.

– Тогда получается, что он – еретик?

Отец Перон побагровел и обрушил на Гвен всю свою ярость – будто молотом ударил по наковальне:

– Нет, это король – еретик, если не желает прийти в лоно истинной Церкви.

Тупик. Гвен помедлила и сменила тему:

– Королева правит страной в той же мере, что и король. Почему вы говорите только о его величестве.

– Господь – наш Отец, чадо, и Он правит всеми. Потому правители должны быть мужчинами. Когда правят женщины – это отвратительно.

Катарина привстала. Она жутко покраснела и издала какой-то странный звук – не то хрип, не то бульканье. Но Туан взглядом остановил ее, а Гвен Катарина обещала хранить молчание во что бы то ни стало и сохранила. А отец Перон позволил себе едва заметную усмешку.

Гвен и сама не без труда сдержала гнев и вновь озадаченно сдвинула брови.

– Вы что же, не почитаете святую Марию, матерь Господа нашего?

– Почитаю. И мать любого правителя почитаю, и потому с нетерпением ожидаю, когда на троне воссядет Алан.

Теперь и Туан покраснел, но все же сумел сохранить спокойствие. На счастье, король понял, что Перон просто-напросто пытался вывести его из терпения.

– Но согласно вашим убеждениям, – заметила Гвен, – Алан также будет еретиком.

– Надеюсь, Господь пошлет ему мудрость к тому времени, как он станет взрослым, – набожно произнес отец Перон. – А если нет, то против него восстанут все бароны – о нет, весь народ.

– Вы так уверены в будущем, – пробормотала Гвен.

– Победа за Господом, чадо, – победа всегда за Господом. – Казалось, отец Перон глядит прямо ей в душу. Пламя его религиозного фанатизма буквально обжигало разум Гвен. – Добро восторжествует, а Грамерайская Церковь – это Добро.

– Больше я ничего не могла у него выудить, – сказала Гвен, когда тюремщики увели отца Перона в темницу, которая, вероятно, напомнила ему о доме. – Более надежного телепатического щита я в жизни не видела – кроме как у моего мужа, когда он этого пожелает. – Она зябко поежилась и сменила тему разговора. – Но он действительно священник.

– Чародей в монашеской сутане? – Туан встал, покачал головой и заходил по залу. – Разве это не богохульство?

– Верно. При том, что духовенство во все времена боролось с колдунами и ведьмами, – подхватила Катарина.

– Такие речи всегда вели только приходские священники, – напомнил ей Бром. – А уж о чем говорят монахи за стенами своей обители – это нам неведомо.

– Почему среди них не может быть никого, кто бы обладал таким же даром, как у меня? – пожала плечами Гвен. – Мы находили людей со способностями к магии в каждом графстве, в любом сословии. Почему бы таким людям и в монастыре не оказаться?

– Верно подмечено, – согласился Туан. – Хотя это и странно. А не может ли быть, что этот проповедник – тот самый, кто созвал других чародеев и колдуний на сторону архиепископа?

Гвен покачала головой:

– Об этом я судить не могу. Ничего не смогла прочесть в его мыслях, а вот его чувства меня коснулись. – Она задумчиво сдвинула брови. – На самом деле его религиозный пыл так давил на меня со всех сторон, что я в какое-то время даже была склонна поверить в правоту его доводов.

Туан кивнул:

– Такое же чувство охватило меня в городе, когда я слышал его проповедь.

– Нет! – вскричала Катарина. – Уж конечно, леди Гэллоугласс, вы не верите, что…

– Нет, не верю. Но это в его власти – способность вкладывать в чужой разум собственное ощущение правоты.

– Быть может, таким талантом в какой-то мере обладает любой хороший оратор, – предположил Туан. – Но меня наверняка затронули не только его слова.

– Нет, не только они. На вас воздействовала сила его разума.

– А слова, следовательно, служили только для того, чтобы он мог собрать вокруг себя толпу, а потом… потом он обрабатывал людей своими чарами? – взволнованно проговорил Туан. – Что ж, в это я склонен поверить.

– Не таким ли даром обладал мятежный колдун Альфар? – требовательно вопросила Катарина.

– Да, ваше величество, таким, но у отца Перона дар и вполовину не так силен, как у Альфара. Тот колдун мог настолько завладеть чужим разумом, что погружал свою жертву в сон наяву, а потом мог нагружать ее разум не только своими мыслями, но и своими чувствами. Так он ухитрялся заставлять любого человека исполнять его волю. Такое явление мой супруг называет гипнозом.

– Наверняка у вашего супруга найдется слово и для описания того дара, которым владеет этот проповедник.

Гвен кивнула:

– Он бы назвал этого человека проективным эмпатом.

– Эмпатия! Гипноз! – Катарина развела руками. – Чепуха какая-то! Разве дело в названиях?

– Названия помогают пониманию, ваше величество, – объяснила Гвен. – Когда видишь два похожих слова, можешь понять и то, почему происходит то или иное, что эти слова обозначают. Этого проповедника можно назвать проективным эмпатом, но…

Она вдруг умолкла, а ее глаза вспыхнули огоньками озарения.

Катарина заметила это и взволнованно спросила:

– Что вас встревожило?

– То самое, о чем я вам говорила, – названия! – Гвен хлопнула в ладоши. – Проповедник – проективный эмпат, но мой муж называет этими словами волшебниц и чародеев, способных творить всевозможные создания из «ведьмина мха»! – Гвен упомянула о странном растении, произраставшем только в Грамерае, – грибке, чувствительном к телепатии, который принимал форму вещи или твари, о которой думал находящийся неподалеку от такого грибка проективный телепат или эмпат. Гвен посмотрела на Брома О’Берина. – Лорд главный советник! Не могли бы ваши лазутчики пойти по следу того двухголового пса, который напугал крестьянина Пирса?

Бром нахмурился:

– Конечно, могли бы. Но зачем… – Но тут он понял, к чему клонит Гвен, и улыбнулся. – Не сомневайтесь, леди, у меня найдутся следопыты, которые выследят эту тварь.

– Наверное, это смелые и опытные люди, если они сумеют пойти по следу такого страшного духа, – не скрывая своих сомнений, проговорила Катарина.

– Смелые, это точно, – мрачно проворчал Бром. – Или станут смелыми.

Хобэн разогнулся, чтобы немного унять боль в затекшей спине, запрокинул голову, прищурился, посмотрел на солнце. Работа была знакомая – всю свою жизнь, сколько себя помнил, он мотыжил землю. Но только прежде ему никогда не доводилось заниматься этим, будучи обряженным в длинный, до пят, балахон, и уж конечно, он никак не предполагал, что эта работа помогает молитве. Однако, решил Хобэн, бывает и хуже. И отец Ригорий, и Анхо предупреждали его о том, как трудна жизнь в монастыре. Хобэн снова согнулся и ловко подсек мотыгой пучок сорняков. Никогда в жизни ему не приходило в голову, что этот тяжелый однообразный труд предназначен для усмирения плоти и освобождения разума для молитв и покаяния. Прежде во время сельских работ Хобэн всегда размышлял о тех радостях, которые ожидают его после окончания трудов, – еде, болтовне с приятелями, крепком сне, а по воскресеньям – гулянии с красотками.

Хобэн беспощадно прогнал эти мысли. Монахам не полагалось думать о девушках, а он твердо решил стать монахом. Он постарался думать о Боге и праведных делах, но сумел лишь оценить то, как аккуратны грядки с капустой, как ровно устроено заграждение из старых лошадиных подков на границе поля. Добравшись до края поля, Хобэн восхищенно покачал головой. Это ж сколько трудов надо было вложить, чтобы все поле обнести этим заборчиком из под-¹ ков. Одна к одной, поставленные на попа… Да и где монахи их столько набрали? Вот ведь люди! Не боятся никакого труда, потому что мыслями они все время в мире ином! Хобэн вздохнул и снова поднял мотыгу.

– Эй! Крестьянин Хобэн!

Хобэн очнулся от раздумий и удивленно оглянулся. Кто его звал? Брат Хасти, который наблюдал за работой монахов на поле? Нет, тот был далеко, в сотне футов, и притом не сводил глаз с двоих иноков, которые бросили работу и остановились поболтать. А больше никого из монахов поблизости не было. Так кто же тогда…

– Да сюда смотри, болван! Влево, где много копытни-ка растет!

Хобэн прищурился, всмотрелся в траву и тут же подумал о том, что брат Хасти небось сейчас заметит, что он прервал работу. Хобэн принялся работать мотыгой, одновременно краем глаза вглядываясь в траву.

О Господи! И точно! Вот же он – малюсенький человечек, кто-то из Колдовского Народца! Ростом фута в полтора, он стоял, подбоченясь, и сердито взирал на Хобэна.

– Ну наконец ты меня заприметил. Только смотри: сделай вид, что ты на меня не смотришь. Долгонько мне пришлось ждать, пока ты доберешься до края поля. Я-то сам до тебя никак добраться не мог. Понаставили тут подков видимо-невидимо!

«Ну конечно, – ошеломленно подумал Хобэн. – Подковы! Холодное Железо! Это чтобы фэйри отпугивать!»

Все набожные мысли как рукой сняло, и Хобэн вспомнил о том, что обещал лорду Чародею.

– Постарайся не думать об этом, – посоветовал ему эльф, – Здесь многие могут подслушать твои мысли. А нас тут не любят, только вот в толк не возьму – с чего бы. И вообще: архиепископ бы сам до такого не додумался, это я тебе точно говорю.

– Пожалуй, ты прав, – выдохнул Хобэн. – Он вроде человек не злой.

– Однако какой-то злой человек в монастыре обитает, это я нутром чую, – склонив голову набок, проговорил эльф. – Кто же это тогда?

– Брат Альфонсо – уж это я чую нутром, – пробормотал Хобэн. – Он секретарь при архиепископе и словно прилепился к нему – ни на шаг не отходит, покуда его преосвященство в обители. Другие монахи его уважают и побаиваются. А с чего бы им его побаиваться? По должности он ведь вроде как слуга, да и в обители он не так давно.

– Не так давно? – настороженно сдвинул брови эльф. – И когда же он появился?

– Да года три назад, говорят. Поначалу он вроде за всякую работу с охотой брался и трудился хорошо и подолгу. Тогда его все и заприметили. А еще он умел читать, писать и считать, и архиепископ – тогда он еще аббатом был – засадил его за счеты. В этой работе он себя опять же хорошо показал, ну и с тех пор к его преосвященству все более и более приближался.

– А его преосвященство небось в это же самое время все более и более задумывался об отделении от Рима, – заключил эльф и понимающе кивнул. – И как можно противостоять этому человеку?

– Теперь уж никак! Кто не пожелал его слушаться, бежали из обители в Раннимед. А те, что тут остались, живут в страхе перед ним.

– Странно как-то… – покачал головой эльф. – Не похоже на людей Божьих… Ну, раз так, то побороться с этим типом придется нам. Когда он выходит из обители?

– По вечерам. Они с его преосвященством по саду гуляют.

– Угу. А садик-то этот так весь Холодным Железом обнесен, что можно подумать – не сад, а кузница, – проворчал эльф и помрачнел. – Ну, тогда мы изыщем другой… Ой!

И он мгновенно исчез в зарослях копытника, а на землю перед Хобэном легла чья-то тень. Подняв голову, он увидел перед собой сурово глядящего брата Хасти.

– Хобэн, – сказал строгий надсмотрщик. – Хотелось бы узнать, почему ты уже четверть часа как мотыжишь один и тот же клочок грядки?

– Да вторая-то башка ему на что сдалась, не возьму в толк! – сокрушенно проговорил Келли Макголдбейгель, уставившись на отпечаток огромной лапы в пятачке лунного света. – Знавал я разных псов – так они и одной головой думают не шибко.

– Слушай, заткнись, а? – простонал Пак. – Не самой этой твари две головы нужны, а тому, кто ее сотворил!