Текст книги "Пока чародея не было дома. Чародей-еретик"

Автор книги: Кристофер Зухер Сташеф (Сташефф)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 32 страниц)

– Подколодный змей!

– Мерзкий лазутчик!

– Предатель всех волшебниц и чародеев!

Род сразу насторожился.

– Тихо, тихо! Ведите себя разумно. – Он указал на Магнуса. – Что стряслось?

– Корделия уловила проблеск мысли телепата, папа. Он подслушивал и надеялся, что никто не заметит его.

Ярость полыхнула в сердце Рода. Он был готов взорваться, но тут рядом с ним оказалась Гвен и опередила его, не дав ему и слова сказать.

– Как ты узнала об этом, Корделия?

– Мы играли, мамочка, и вдруг я почувствовала еле уловимый всплеск сознания. Он был похож… на паутину, давно покинутую паучком, которую качнул ветер. Я замерла и прислушалась и поняла, что тот, от кого исходил этот всплеск, слушает – не думает, а слушает, – как слушала я сама.

Гвен кивнула:

– Стало быть, кто-то подслушивал чужие мысли. Но ведь ты должна понимать, что могло быть и так, что это тебе просто померещилось.

Корделия была на пороге опасного возраста.

– Но мы все это слышали, мама! – заупрямился Джеффри.

Корделия кивнула:

– Я им сказала, что услышала, и они тоже стали слушать.

Магнус подтвердил:

– Все было точно так, как говорит Делия. Правда, малыш?

Грегори, широко раскрыв глаза, кивнул:

– Точно так и было.

– Похоже, это вам знакомо, – проговорил Род, наконец сумев совладать с собой.

– Когда к разуму прикасается тот, кто может читать чужие мысли? – Магнус улыбнулся. – А как же иначе может быть – для тех, кто живет в нашем доме?

– Верно, верно, – кивнул Род. – Думаю, к этому привыкает любой ребенок-эспер, если у него есть братья или сестры эсперы. – Он обернулся, нахмурился и посмотрел на Гвен. – Интересно, как это удалось аббату?

Гвен ответила ему возмущенным взглядом:

– Господин мой! Не думаешь же ты…

– О чем? О том, что этот «чародей» наушничает для аббата? – Род пожал плечами. – А кому еще именно сейчас нужны шпионы? Но при этом можно сказать, что на самом деле шпионов у него пока, конечно, нет. У Туана и Катарины имеется отряд королевских чародеев и волшебниц – вот только в данное время использовать этот отряд не слишком этично.

– Да, к его помощи прибегают только тогда, когда объявлена война, – проворно вставил Джефф.

Род кивнул:

– А вот аббат, не будучи профессионалом, может оказаться и не слишком придирчив в этом отношении. Нет, я так думаю, что то и другое взаимосвязано, и я готов утверждать, что его милости удалось уговорить кого-то из чародеев или волшебниц поработать на него. – Он сдвинул брови. – Интересно, как ему удалось их уговорить?

– А ты не торопишься, папа? – спросил Грегори. – Могли ведь и многие другие забеспокоиться, и даже кто-то из тех, у кого…

– Есть общие для того причины. Да, понимаю. – Род молча дал младшему сыну несколько очков за мудрость. – Но такое было бы слишком случайным совпадением – при том, что аббат снова затевает смуту, и как раз в то самое время, как кто-то вдруг занимается подслушиванием чужих мыслей. Я постараюсь не исключать никаких возможностей, сынок, но на мой взгляд, это слишком похоже на правду. Но ты, конечно, прав: нам нужно узнать побольше об этом шпионе-телепате.

– Или о нескольких таких шпионах, – уточнил Джеффри.

Род кивнул:

– Одобряю. – Он обратился к Гвен: – Ты могла бы пригласить к нам Тоби? Насколько я знаю, он по-прежнему возглавляет королевский отряд чародеев и волшебниц?

– Здорово! – воскликнул Грегори, а Корделия от радости захлопала в ладоши.

– Мы всегда рады видеть его в нашем доме, – тепло улыбнулась Гвен. – О да, супруг мой, лучше Тоби никто не сумеет упросить придворных чародеев и волшебниц встать на стражу и послушать подслушивающих.

– Без того, чтобы об этом преждевременно не узнали их величества, конечно, – предупредил Род. – А не то Туан решит, что мы слишком рано проявляем подозрительность.

– И королева так может подумать, папочка! – воскликнула Корделия, вздернув подбородок.

Род покачал головой:

– Ни в коем случае. Катарина – женщина практичная. У нее с подозрительностью все в полном порядке.

8

Гонцу дали поесть и попить?

– Да, ваша милость. – Брат Альфонсо прикрыл дверь солярия аббата. – Он ужинает в кухне, а затем ему приготовят постель в гостевом домике. Он не слишком устал с дороги.

– Но все же он целый день провел в пути, добираясь сюда от Медичи.

Аббат с улыбкой взглянул на письмо, которое держал в руках.

Глаза брата Альфонсо взволнованно заблестели.

– Так, стало быть, вести добрые?

– Просто превосходные! Вот послушай! Его милость герцог Медичи пишёт о своей поддержке Церкви Грамерая и о том, что согласен поспешествовать нашему делу.

Аббат положил свиток на стол.

Брат Альфонсо проворно встал с ним рядом и вперил алчный взор в пергамент.

– Хвала Всевышнему! – воскликнул он, быстро пробежал письмо глазами и восхищенно улыбнулся. – О! Как от этих слов не воспламенился свиток! «…защиту от беспримерной власти правящих сил…» «Правящих сил» – вот ведь, право! И ведь это написано одним из самых могущественных лордов Грамерая! А «правящие силы» – это, конечно же, король и королева, но какой осторожностью веет от этого послания!

– Будет тебе, брат Альфонсо. Мы не можем ждать, что его милость откровенно выразит изменнические настроения, правда? – Аббат откинулся на спинку стула и скрестил пальцы на животе. – Ты так же хорошо понимаешь, о ком он пишет, – как и я.

– Верно, и так же хорошо я осознаю, о ком пишут еще трое великих лордов! Они обращаются к нам как к защитникам от тирании монархов! Но когда же, о аббат, вы докажете им, что они не зря так уверовали в вас?

Хорошее настроение аббата как рукой сняло. Он нахмурился и склонился к столу.

– Терпение, брат Альфонсо. Если будет возможно не браться за оружие, мы за него не возьмемся! Хватит и того, что мы видим, что поступаем право. А превращать наше дело в увеселительное представление ни к чему!

– Как вы можете так думать! – горячо возразил брат Альфонсо. – Нет, вы не поверите в то, что их величества пропустят мимо ушей брошенный вами вызов!

– Не верю. И не желаю, чтобы так было. – Аббат нахмурился еще сильнее. – О благе народа должна печься Церковь, а не монарший престол. Король и королева должны перестать делать пожертвования от своего имени. Они обязаны передавать эти деньги нам, дабы мы их затем распределяли в народе. Также король и королева не должны вершить суд над провинившимися священнослужителями.

– А на это они вам хоть как-то ответили?

– Только так, как отвечали несколько лет назад: что не будет ничего дурного в том, если и Церковь, и королевская власть будут заботиться о благе народа, и что они с превеликой радостью откажутся судить священнослужителей, когда наш суд будет равен их суду.

– А Рим непременно заставил бы вас покориться власти короля и королевы! Разве Папа не читал Библию? Разве не цитировал он псалом «Не надейтеся на князи…»? Но разве он запрещает увеселения и распущенность по воскресеньям? Разве он осуждает распущенность во всех ее проявлениях?

– В частности, в том, чтобы женщины принимали духовный сан, рядились в роскошные и непристойные одежды и вели нескромный образ жизни. – Аббат кивнул. – Да, такие слухи до нас доходили.

– Да, и более того! Он всем дозволяет распутно одеваться! А простолюдинам позволено носить такие же одежды, как высокородным господам! О, воистину Папа не видит различий между принцем и нищим, ибо, как он говорит: «Все равны перед Господом!»

– Это опасное и предательское убеждение, – невесело кивнул аббат. – Он священнослужитель, но при этом всего лишь младший сын аристократа средней руки.

– Однако он ведет себя все более и более вызывающе! Этот «святой отец» позволяет одалживать деньги под грабительские проценты! Он потворствует лицедейству! Он закрывает глаза на пьянство и разврат! Он позволяет христианам беседовать с язычниками и даже… и даже заключать с ними брачные союзы!

– Отвратительно! – Аббат сокрушенно покачал головой, возмущаясь нечистотой его святейшества.

– И ведь все это есть в писаниях нашего основателя, отца Марко!

– Я читал их, брат Альфонсо, – отозвался аббат. – И в самом деле он пытается объяснить, почему Рим позволяет таким страшным порокам процветать и почему следует к этому относиться смиренно! – Аббат ухватился за край стола, чтобы не было видно, как дрожат у него руки. – Видит Бог, я готов усомниться в святости моего предшественника!

– Не надо – ибо все дело лишь в том, что он был ослеплен своим обетом послушания Папе! Безбожно «Око Петра», а не благословенный отец Марко! Но разве король с королевой не так же безбожны, как Папа, если они не поддерживают вас в священной борьбе с Римом?

Аббат медленно, рассудительно кивнул:

– Да. Так и есть. И они по собственной воле закрывают глаза на распущенность, не видя самых страшных ее проявлений, о которых ты говоришь.

– Верно, верно! И помимо того, они не желают согласиться с тем, что души их подданных страждут из-за их нерешительности! В них самих процветает грех из-за того, что они не желают объявить Церковь Грамерая единственно истинной, государственной Церковью! Не сомневайтесь в том, милорд, что ваша Церковь, освободившись от оков Рима, сумеет теперь отрешиться от ее страшных ошибок, назвать все пороки Рима и королевской власти своими именами! Король и королева должны увидеть правоту ваших притязаний, и если понадобится, нужно будет доказать им эту правоту силой оружия!

– Прекрати! – Аббат поднялся из-за стола и резко отвернулся от брата Альфонсо.

– Но почему, мой добрый господин? Разве все не так, как вы только что сами говорили? Разве во всем этом есть хоть йота неправды?

– Я поклялся не брать в руки меч, – в отчаянии проговорил аббат. – Воистину, наш Спаситель сказал: «Все взявшие меч, мечом погибнут»[10]10
  Мф., 26:52.


[Закрыть]!

– Меч нужно будет взять всего на несколько дней, дабы проучить душу блудницы! А если вы усматриваете в этом неправоту, то что же тогда говорить о великих лордах и их рыцарях?

– Я священник, я помазан на служение Господу, брат Альфонсо!

– А они – воинство Его! И подумайте, милорд: долго ли еще они будут терпеть, не имея знака о том, что их страданиям придет конец?

Аббат промолчал.

Брат Альфонсо не унимался.

– Лорды выказали вам поддержку, милорд, но долго ли они вытерпят? Нет, их нужно подбодрить, чем-то укрепить их веру в правоту борьбы с ненавистной властью монархов! Иначе рано или поздно они лишат нас своей поддержки!

– Ты проповедуешь безнравственность! – порывисто повернувшись, воскликнул аббат. – Священнослужитель не должен отвечать на такие мирские вопросы, когда отличает добро от зла!

– Я бы не проповедовал ничего такого, чего не должны проповедовать вы! – проворно отвечал брат Альфонсо. – Да не нужно – потому что такие простые истины должны быть ведомы даже прелату.

Аббат пронзил его возмущенным взглядом и, медленно цедя слова, проговорил:

– Я не прелат.

– Нет? О, будьте уверены, милорд: если Церковь Грамерая будет полной, единственной и отделенной от Рима, ей потребуется епископ, первосвященник – а кто еще более годится для этой роли, как не вы?

Аббат не сводил взгляда со своего секретаря. Наконец он отвернулся к окну и сдвинул брови.

– Нет… даже архиепископ, – пробормотал брат Альфонсо. – Потому что в Грамерае такая многочисленная паства, что епископа следовало бы назначить для каждой провинции! Князь Церкви – ибо тот, кто наделен такой высокой властью, должен быть князем и иметь владычество, равное владычеству мирского монарха. Однако это будет непонятно простонародью, если этот Князь Духа не явится людям во всем своем могуществе, во всей славе своей – на престоле, на плечах монахов, с глашатаями и фанфарщиками, предваряющими его, с почетным караулом, идущим позади! Он должен одеться в королевский пурпур, взять золотой жезл, увенчать свою главу золотой митрой! Он должен встать рядом с королем и выглядеть во всем равным ему!

– Замолчи! – громогласно воскликнул аббат. – Что бы я ни решил, брат Альфонсо, я приму решение только потому, что оно право, а не потому, что оно принесет мне благо! Оставь меня! Ступай!

– Я уйду, уйду, – пробормотал брат Альфонсо, пятясь к двери. – Как скажете, ваша милость, как скажете. Однако молю вас, заклинаю вас, милорд: не забывайте о том, что даже князь повинуется прелату.

Дверь закрылась за ним, но сердце аббата словно разорвалось, открылось навстречу бездне власти и славы, о которых он прежде не помышлял. Бездна звала, манила к себе…

Леди Элизабет оторвала голову от подушки, приподнялась, оперлась на согнутую в локте руку, гадая, что ее разбудило. В полусне она поискала другой рукой плечо спящего супруга, но тут вспомнила о том, что он вчера ночью не вернулся домой – порой охотничий азарт уводил его далеко от замка, и тогда он ночевал у лорда Уиттлси. Однако тревога за отсутствующего мужа, закравшаяся в сердце женщины, превратилась в страх.

Она нахмурилась, злясь на себя, и выскользнула из постели. У нее было полным-полно лакеев и горничных, и воинов, готовых защитить ее, если бы это потребовалось. Скорее всего ее тревога была беспричинной. Если бы возникла настоящая опасность, стражники бы уже орали на весь замок и сражались бы с тем, кто посмел вторгнуться сюда.

Но при мысли о том, что она даже могла подумать, что кто-то может проникнуть в обнесенную глубоким рвом твердыню, у леди Элизабет по спине побежали мурашки. Почему, интересно, ей не пришла в голову мысль, скажем, о пожаре, о потопе, о перебранке между слугами?

«Это просто женские выдумки», – твердо сказала она себе и набросила пеньюар. Но когда она возилась с завязками, за дверью вдруг послышалось клацанье железа, и у женщины сердце ушло в пятки. Мгновение она стояла, застыв от страха, затем заставила себя пойти к двери. «Ерунда!» – мысленно успокаивала она себя. Она была дочерью рыцаря, и ей не должен был быть ведом страх.

Но клацанье послышалось вновь, и сердце бешено забилось в груди у леди Элизабет. Но она продолжала медленно приближаться к двери в темноте…

Дверь со скрипом отворилась, и женщина замерла. Страх сменился ужасом. Во тьме, нарушаемой только тусклым светом фонаря, на пороге возник силуэт человека в доспехах. На миг ужас, испытываемый леди Элизабет, был готов перерасти в панику, но она все же сумела настолько совладать с собой, что прошептала помертвевшими губами:

– Кто ты такой, что посмел так дерзко явиться в мои покои?

Человек стоял неподвижно. Лица его не было видно за опущенным забралом шлема.

– Кто ты такой? – снова, более требовательно вопросила леди Элизабет и порадовалась тому, что ее страх сменился гневом. – Как смеешь ты так пугать меня, явившись сюда без объявления, нежданно? Ну, окажи мне маленькую любезность – изволь назвать свое имя.

Человек не пошевелился. Он стоял и молча смотрел на женщину.

– Да подними же забрало! – в отчаянии вскричала леди Элизабет. Славно, славно – она уже была близка к ярости. Пусть уж лучше ярость, чем этот невыносимый страх! – Подними забрало и дай мне хотя бы увидеть твое лицо!

Незнакомец медленно поднял руку, поднес к шлему, приподнял забрало. Леди Элизабет ощутила что-то сродни победе…

И тут перед ней предстал ухмыляющийся череп с пустыми черными провалами глазниц.

Ужас сковал женщину, и она дико закричала – и кричала до тех пор, пока наконец не лишилась чувств и милосердный обморок не заставил ее рухнуть на пол.

* * *

Род решил, что если он не станет обращать на это внимания, то все рассосется само собой, но прошло уже восемь дней, а Грегори продолжал твердить, что, когда вырастет, непременно будет монахом. Род очень надеялся на то, что у ребенка просто такой период, но понимал, что совсем упускать происходящее с Грегори из виду нельзя. И вот теперь он выходил из леса вместе с младшим сынишкой, и тот шел пешком, а не летел, дабы не напугать местных жителей. Они направлялись к бревенчатому строению новоиспеченной Раннимедской обители ордена Святого Видикона Катодского.

Но куда же он вел мальчика, если относился к его увлечению так скептически? Вот в этом-то и было все дело: в том, что Гвен к увлечению Грегори скептически не относилась. Мало того: она от этого была в восторге! Да и всякая средневековая мать была бы в восторге: если твой сын находился в монастыре, никто бы не сказал про тебя дурного. В принципе самой выдающейся волшебнице в Грамерае не было нужды беспокоиться о собственном положении в обществе (хотя Гвен не имела бы ничего против того, чтобы большинство людей относились к ней одобрительно), но, видимо, ей было приятно думать, что она накоротке с «иным миром».

Но на самом деле все было совсем не так, и Род это отлично понимал. Гвен была просто счастлива от мысли о том, что ее ребенку открыта более прямая дорога в Рай, чем любому из ее семейства. И Род был готов признать, что это славная мысль – вот только он не был в этом уверен. Он был близко знаком со многими священнослужителями.

– Все не совсем так, как кажется на первый взгляд, сынок, – сказал Род, когда они зашагали по тропинке, ведущей ко входу в обитель. – Монахи не только молятся и исповедуются в грехах. – Он указал на троих монахов, которые вспахивали поле неподалеку от тропинки. – Вот так они проводят большую часть времени – в тяжких трудах.

– А почему же они говорят, что это хорошо? – спросил Грегори.

– Потому что они думают, что тяжелый труд отгоняет дурные помыслы. А я так полагаю, что работа их попросту сильно утомляет.

Грегори кивнул:

– Что ж – усталость помогает плоти избежать искушения.

Род глянул на малыша, потрясенный, по обыкновению, тем, что дети способны столь многое понимать. И пожалуй, Грегори был прав: после десятичасового труда за плугом у монахов вряд ли оставались силы грешить.

Монах, возглавлявший пахарей, оглянулся, увидел гостей и поднял руку. Его товарищи оторвались от работы, сам он выпрягся из плуга и пошел по бороздам вспаханной земли навстречу Роду и Грегори.

– Привет вам… О, да это же лорд Чародей! И его младший сынок!

– Рад встрече с вами, святой отец. – Род не без удивления признал в монахе отца Бокильву.

– А я рад, что вы пришли к нам, – ответил священник, отряхивая руки от пыли. – Что привело вас сюда, лорд Чародей? Неужто мои братья снова чем-то потревожили вас?

– Нет… то есть да. Однако не случилось ничего такого, чего бы мы не ожидали. И я не поэтому к вам пришел. – Он положил руку на плечо Грегори. – Дело вот в ком.

– В вашем малыше? – Отец Бокильва лишь на миг выказал изумление и тут же улыбнулся и указал на дом. – Что ж, вижу, разговор коротким не получится. Пойдемте присядем и утолим жажду!

Род пошел за монахом, для уверенности обняв Грегори за плечи – то есть для уверенности Грегори.

– Брат Клайд! – окликнул отец Бокильва рослого монаха, когда они подходили к дому.

Тот удивленно оглянулся, отложил мастерок и штукатурную доску и направился навстречу настоятелю и гостям.

– Это брат Клайд, – объяснил отец Бокильва Грегори. – Как видишь, он работает руками, как и все мы, и если его работа кажется на первый взгляд более легкой, чем моя, то не сомневайся: вчера он трудился на моем месте.

Монах-великан улыбнулся и протянул мальчику руку. Ручонка Грегори утонула в его огромной ладони. Малыш смотрел на Клайда, широко раскрыв глаза.

– А этот благородный господин – Род Гэллоугласс, лорд Чародей. – Отец Бокильва посмотрел на брата Клайда. – Я должен немного поговорить с этими добрыми людьми, а ты, прошу тебя, займи мое место рядом с братом Нед ером и отцом Мерсеем.

– О, с радостью, – вздохнул брат Клайд. – Разве это не мой долг? Привет вам, люди добрые!

Он поклонился Роду и Грегори и зашагал к пахарям.

– Вот она, жизнь монаха, – пояснил отец Бокильва, когда они продолжили путь. – Молитва поутру и вечером, а в промежутке – тяжелый труд, а потом еще и в полночь надо встать и помолиться. Да ты и сам это видел – ведь ты наблюдал за нами прежде.

Грегори испуганно посмотрел на отца Бокильву:

– Откуда вы знаете?

– О, ты же привел своих братьев и сестру нам на выручку, когда на нас напали разбойники, – сказал отец Бокильва просто и уселся за длинный стол, сработанный из свежеструганых досок. – Смотрите, не занозите пальцы… Ну а как же вы смогли бы прийти нам на выручку, если ты за нами не наблюдал, а? А вот тут ты еще не бывал – внутри нашей обители. Ну, теперь гляди, как живут монахи.

Грегори огляделся по сторонам:

– Чисто и просторно.

Удивительно, как Грегори реагировал на обстановку в обители. А Род бы сказал: «Пусто и стерильно».

– Верно, тут чисто, и чистота эта создана трудами монахов. Это мы побелили стены, мы сработали столы и скамьи и даже деревянные миски выточили сами. – Отец Бокильва налил из кувшина воды в кружку и поставил ее перед мальчиком. – Осенью у нас будет эль, а весной – вино, а пока – вода. Но и тогда, когда у нас будут эль и вино, чаще мы будем пить простую воду. А едим мы хлеб, овощи и фрукты, а мясо – только по праздникам.

– Тяжелая у вас жизнь, – с широко раскрытыми глазами выпалил Грегори.

– Верно, и потому ты должен понять, как силен должен быть призыв к трудам во славу Бога. – Отец Бокильва жадно осушил полную кружку воды и перевел взгляд на Рода. – Что ж, лорд Чародей, говорите! Чем я могу вам помочь?

– Вы уже помогли, – смущенно улыбнулся Род. – Мой сын решил, что, когда вырастет, сможет стать монахом.

Единственным выражением удивления было то, что отец Бокильва на долю мгновения замер. Вероятно, подумал Род, это потому, что он и сам уже обо всем догадался. Затем настоятель обители подлил себе воды.

– Что ж, бывает, что призвание проявляется и так рано. Однако чаще бывает, что мальчиков просто неосознанно тянет к святой жизни, а потом они обнаруживают, что это – всего лишь одно из многих желаний. Только потом приходит сильнейшее, осознанное стремление. Это тяжелая жизнь, малыш. Ты видишь меня, но многие из послушников возвращаются к своим родным до того, как принесут иноческие обеты. Те же, которые остаются в монастыре, могут уйти до того, как станут дьяконами, и даже те из них, которые становятся дьяконами, порой возвращаются к мирской жизни и так и не приносят последнего обета.

– Значит, монах может вернуться к мирской жизни и жениться?

– Да, может. И жениться, и растить детей. Многие из тех, кого мы зовем братьями, вольны в любой час покинуть орден. Мужчина может быть отцом и мужем и продолжать оставаться дьяконом, малыш. И тогда его служба в церкви уступает его долгу перед семейством. Однако многие братья остаются в ордене всю свою жизнь, но при этом так и не произносят последнего обета. Такие монахи просто-напросто не чувствуют в себе достаточно сил для того, чтобы взять на себя высочайшую ответственность, сопряженную со служением мессы, видят себя недостойными для того, чтобы причащать других. Тем не менее многие из таких стяжали святость и творили чудеса и, как мы верим, теперь проживают в Раю.

Грегори медленно проговорил:

– Но как же так может быть, что я уже знаю свое призвание?

– Ты не можешь о нем знать, покуда не станешь старше. В наш орден мы принимаем юношей, когда им исполнится восемнадцать лет. До тех пор ты должен жить как можно чище и праведнее и делать все, что в твоих силах, для ближних.

Грегори кивнул:

– Молиться, поститься и делать добрые дела.

– До четырнадцати лет тебе поститься не следует, а потом – только один день в месяц, и только от рассвета до заката. – Отец Бокильва теперь говорил с мальчиком совершенно серьезно. – Вот твое первое испытание: послушание. Если не сумеешь его исполнить, стало быть, пока в тебе нет того, что помогает человеку стать монахом.

– Я все исполню, – поспешно заверил мальчик отца Бокильву, и Род испустил вздох облегчения. Он был очень благодарен настоятелю. Посты и истовые молитвы могли бы серьезно подорвать здоровье Грегори.

Однако Род был просто потрясен тем, что Грегори, оказывается, был способен на такое. Его добрый, славный, задумчивый сынишка – откуда же взялся этот фанатизм? Но тут Род с угрызениями совести вспомнил о собственных подростковых религиозных страстях. Но мальчику было всего семь лет!

– А когда мне исполнится восемнадцать, святой отец?

Бокильва кивнул:

– Тогда ты можешь отправиться в Дом Святого Видикона, что в… – Тень пробежала по его лицу. – А может быть, тебе стоит прийти сюда. – Он пожал плечами. – Это не имеет значения.

Но для Рода это значение имело. Он заметил, что Бокильва сожалеет о том, что покинул монастырь. Это хорошо говорило о нем: ему хватило сил поступить так, как он считал нужным, правым, хотя он и не хотел этого. Однако для дела короля в этом была слабина. Что случится, если раннимедские монахи, имеющие столь большое значение в грядущем кризисе, вдруг резко застрадают угрызениями совести и решат, что должны возвратиться к своим собратьям и аббату?

Род решил: надо позаботиться о том, чтобы раннимедская община решающего значения в грядущем кризисе не имела.

– А что я там буду делать?

– Ты испытаешь себя. Узнаешь, верно ли избрал свое призвание. Молодого человека, который приходит в монастырь, дабы понять, сможет ли он стать монахом, мы называем послушником. Ты будешь жить той же жизнью, что и другие монахи, – только служить в храме не будешь, и если через год после прихода в монастырь ты все еще не откажешься от своего желания стать монахом, ты будешь испытан, чтобы судить, сотворен ли ты из того теста, из которого Господь лепит монахов, или – есть ли у тебя силы стать приходским священником.

Род навострил уши. Это было что-то новенькое. Он и понятия не имел о том, что в монастыре послушников испытывают на предмет наличия у них таких качеств.

Грегори нахмурился:

– Но меня тянет в монастырь.

Отец Бокильва кивнул:

– Как многих, но не у всех есть дар… вернее, качества… а еще точнее – особая сила, потребная для этого. В этом ты должен полагаться на суждение старших и повиноваться их решению. Однако некоторым это не под силу, и тогда они возвращаются в мир.

Род нахмурился, гадая, что же это за качества такие, которые отличают «материал», из которого сделаны монахи, от того, из которого состоят приходские священники. Способность к научным изысканиям, быть может? Но разве даже в средневековом обществе не существовал девиз: публикуйся или пропадешь?

– Но куда я пойду, если вы решите, что мне суждено стать приходским священником?

– Дом Святого Видикона разделен на две части, – объяснил мальчику отец Бокильва. – Это братский корпус, кельи – для тех, кто станет монахом, и семинария – для тех, кто станет приходским священником. И те, и другие молятся вместе, вместе поют в хоре, но в остальном общаются мало.

Грегори спросил:

– А если мне велят идти в приход, но я все равно захочу служить Богу как монах – что тогда?

– Тогда все будет, как прежде: пост, молитва, труд – хотя он и не такой тяжелый у семинаристов. В будущей жизни приходских священников труда им хватит, и они должны отдавать учебе всего несколько лет, в то время как монахи учатся всю свою жизнь. Но и семинаристу не дано отложить книги, дабы он верно проповедовал своим прихожанам.

– О, конечно. – Грегори нахмурился и кивнул. – А я и не подумал об этом – о том, что каждый священник вроде как и ученый тоже; – Увидев, что отец Бокильва не возражает, мальчик добавил – Может, вот такое у меня призвание… А вдруг нет? А вдруг я все же призван стать монахом?

– Тогда ты можешь не произносить обета пономаря и стать монахом.

– И тогда я всю жизнь буду жить в келье? – спросил Грегори, широко открыв глаза. Он прошептал: – И я никогда не смогу выйти за стены монастыря, не буду иметь право взглянуть на девушку, на рыцаря, никогда больше не увижусь с мамой и папой, с братьями и сестрой?

Роду стало до того не по себе, что он чуть было не бросился к Грегори, дабы как следует встряхнуть его, но тут отец Бокильва ответил мальчику:

– Нет. Ты будешь иметь полное право выходить из монастыря. Наши монахи время от времени навещают свою родню – как правило, дважды в год. Кроме тех, конечно, кто попал в монастырь, будучи сиротами. Кроме того, порой мирянам бывает нужна наша помощь.

Следующий вопрос Грегори и ответ отца Бокильвы Род пропустил мимо ушей, потому что его вдруг озарило. Итак, значит, монахом позволялось время от времени покидать монастырь и навещать домашних? Следовательно, монастырь не был напрочь отрезан от мира! Следовательно, существовал канал связи!

Род очнулся от раздумий и услышал голос отца Бокильвы.

– Не сомневайся, у тебя появится еще много вопросов. А когда они появятся, приходи к нам, но, пожалуйста, приходи со своим отцом. – Он улыбнулся Роду. – Думаю, для него это важно!

– О да! Никогда не знаешь, что получишь, навестив монастырь! – Род встал и протянул руку отцу Бокильве. – Был рад поговорить с вами, святой отец! Поверьте: вы провожаете меня в мир с новыми силами!

– О, надеюсь, наша обитель всегда будет так служить верующим, – ответил отец Бокильва. – Но признаюсь, я никогда не видел, чтобы такое случилось столь скоро. Вы уверены в том, что вам не стоит пробыть здесь подольше?

– Нет, я бы сказал, что готов к борьбе. Пора усилить давление… нет, я бы даже сказал: нанести удар! – Он взял Грегори за руку и развернулся к двери. – Пойдем, сынок. Пора приобщить к делу твоего старшего братца.

– Но у него нет такого призвания!

– Будет, будет у него призвание, и для него же лучше, если он на этот зов ответит!