Текст книги "Пока чародея не было дома. Чародей-еретик"

Автор книги: Кристофер Зухер Сташеф (Сташефф)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 32 страниц)

5

Монах отворил дверь и ухитрился согнуться так, что, по сути, не поклонился. Род постарался не обращать на него внимания и вошел в кабинет.

– Приветствую вас, милорд аббат.

– Привет и вам, – отозвался аббат. По голосу было такое впечатление, будто он улыбается, но вот руку он Роду протянуть забыл. И хорошо сделал: Род был не большим любителем целовать чьи-либо перстни.

Монах, открывший Роду дверь, вошел в кабинет следом за ним и встал рядом с аббатом. Аббат указал на него и представил:

– Мой секретарь, брат Альфонсо.

Род коротко, но внимательно взглянул на монаха, стараясь хорошо запомнить его лицо. Любой приближенный аббата запросто мог быть врагом. Бледное худое лицо, алчный взгляд, тщедушная фигура. Ну и само собой – тонзура, обрамленная венчиком редких волос. А главное – глаза, горящие глаза.

Род отвел взгляд. Он твердо решил игнорировать этого человека.

– Я прибыл с приветствиями от их величеств, милорд.

– Рад слышать, что мои чада помнят обо мне.

О, вот оно как! «Мои чада»… Следовательно, аббат имел право «своих чад» бранить и миловать.

Аббат указал в сторону стола, стоявшего около высокого стрельчатого окна.

– Не откажетесь ли присесть?

– Благодарю, не откажусь. Путь был долог.

На самом деле, проведя почти двое суток в седле, Род предпочел бы постоять, но делать беседу с аббатом еще более официальной, нежели она была, ему совсем не хотелось. Чем уютнее она будет обставлена, тем лучше – так он думал. По возможности, он желал восстановить дружеские отношения с главой. Грамерайской Церкви.

По возможности.

Аббат тоже сел к столу и дал знак брату Альфонсо.

– Будь добр, подай нам вина.

Струйка вина хлынула в кубок аббата, затем (чтобы не оставалось никаких сомнений в том, кто здесь главный) – в кубок Рода. Быть может, с точки зрения этикета это было и не слишком хорошо, зато сразу стало откровенным заявлением. Род, однако, подождал, пока хозяин пригубит вино.

Аббат поднял кубок и предложил тост:

– За Грамерай.

– За Грамерай, – эхом отозвался Род, радуясь тому, что за это выпить он был готов от души. Однако он сделал крошечный глоток, поскольку терпеть не мог сладкие вина.

Аббат выпил не больше – чисто символически. Затем он откинулся на спинку стула и повертел в руке кубок.

– Чем я обязан радости видеть вас?

И было такое ощущение, словно он и впрямь рад видеть Рода – вот только по каким-то своим причинам.

– Их величества со все нарастающей заботой следят за ролью Церкви в Грамерае, милорд.

– Воистину, – проговорил аббат напряженно, но с улыбкой, – им и следует заботиться об этом, ибо только богобоязненная страна может быть мирной и единой.

– Что ж, с этим я по крайней мере согласен, – облегченно отозвался Род. – Если все люди в стране исповедуют одну и ту же религию, она служит сплавом для государства.

– Странно сказано, – нахмурился аббат. – Не скажу, что я готов с этим спорить, но у меня такое чувство, будто вы почитаете религию орудием государства.

«А разве она всегда не была таковой?» – подумал Род, но вслух этого не сказал, поскольку припоминал несколько случаев, когда все было с точностью до наоборот.

– Вовсе нет, милорд. Воистину, Церковь соотносится с государством, как душа с телом.

– И тело без нее мертво? – Аббат снова улыбнулся. Казалось, он немного расслабился. – Славно сказано, славно. Я на редкость утешен тем, что мои царственные чада видят это столь ясно.

Род не совсем был уверен в том, что их величества выразили бы эту мысль такими же словами, как он. «Ну да ладно», – решил он.

– Однако, милорд, если тело болеет, душа страдает.

– Нет – если в ней жива мысль о Царствии Небесном, – возразил аббат и нахмурился. – Однако я согласен с тем, что больной человек может быть склонен к гневу и отчаянию. И все же подобные испытания закаляют душу, если человек их смиренно переносит.

Род вдруг вспомнил о горящих руинах деревни, которые видел вскоре после налета разбойников.

– Это верно, однако болезнь не стоит пестовать. По крайней мере так меня учили в детстве: грешно вредить собственному телу, поскольку оно – храм Господень.

– И это верно, – не стал спорить аббат, однако нахмурился еще сильнее. – Но не ошибайтесь: для вечной жизни тело ничего не значит. Вечна только душа.

Трудно было не обратить внимание на логическую погрешность – в том смысле, что аргумент аббата мог быть использован как оправдание угнетения, но Роду это удалось. Он явился к аббату ради примирения, а не ради споров.

– Но разве Господь против того, чтобы мы имели здоровый дух в здоровом теле?

– Не против, однако из-за этого не стоит делать вывод о том, что тело и душа равны для Господа.

– Конечно же, милорд, вы не станете утверждать, что тело должно быть рабом души!

Род был доволен собой – вот он и поставил главный вопрос, ради которого приехал к аббату: кто должен править – Церковь или король с королевой?

– Не рабом, – уточнил аббат, – а слугой. Несомненно, тело во всем должно повиноваться душе.

Тупик. Род сделал глубокий вдох и попытался придумать другой подход.

– Но как быть, милорд, если заболевает душа?

– Тогда она должна обратиться к Церкви, дабы исцелиться!

Что ж, некоторые из средневековых церковников были великими психологами-практиками. Некоторые. Но от Рода не укрылось то, что аббат вел спор по кругу, упорно отказываясь рассматривать прикладные моменты собственных аналогий.

– Однако покуда душа хворает, милорд, она способна посеять смятение в теле, не так ли? – спросил Род, живо Представив одного шизофреника, которого когда-то знавал, – неопрятного, небритого, нечесаного.

Вероятно, аббату припомнилось что-то подобное, поскольку вид у него сразу стал печальным.

– О да, но ведь мы с вами говорим о теле государственном, а не человеческом!

Аналогии перестали работать на него – и он резво от них отказался.

– Верно, и мы говорим обо всей Церкви, а не о чьей-то конкретной душе. Однако бывали времена, когда Церковь, в некотором смысле, хворала: она распадалась на части, верования которых противоречили друг другу.

– О да, ереси пускали корни, и до тех пор, пока они не были искоренены, успевали наделать немало вреда. – Аббат нахмурился. – Тем более причин для того, чтобы искоренять их – огнем и мечом, если потребуется!

Вот так аббат переступил черту.

– Однако заповедь гласит: «Не убий».

– Заповедь говорит не о злобных совратителях, которые уводят чад Господних с пути истинного! – резко бросил аббат. – И наверняка вы не желаете быть одним из таких!

– Нет, милорд аббат, я не имею ни малейшего желания уводить людей от истинной Церкви.

Лицо аббата уподобилось камню.

– Любое разделение внутри Церкви способно только создать хаос и принести страдания простым людям, которые составляют большинство прихожан, – негромко проговорил Род. – И я умоляю вас, милорд аббат, сделать все, что в ваших силах, ради того, чтобы предотвратить подобный раскол.

Стоявший позади аббата секретарь наблюдал за ходом беседы, дрожа и сверкая глазами, уподобившимися раскаленным угольям.

– Не для нас эти речи – что-либо делать или чего-либо не делать, – ледяным тоном отозвался аббат. – Единство Грамерая зависит от Великих Лордов и от их величеств.

От мысли о том, что аббат имеет в виду гражданскую войну, у Рода препротивно засосало под ложечкой.

– Но вы – целитель души, лорд аббат. Разве вы не можете найти способ снова сделать тело Грамерая целым?

Секретарь шагнул вперед, наклонился, но вовремя спохватился.

– Мы не затеваем ничего такого, что повредило бы интересам простого народа, – сдержанно ответил аббат. – И ничего такого, что повредило бы королю и королеве.

При том условии, само собой разумеется, что их величества будут вести себя праведно.

А сие означало, что Церковь не станет выступать против Туана и Катарины, покуда те будут слушаться Церковь. Нет, это никуда не годилось.

– Хочет ли милорд аббат сказать, что Грамерай может быть единым только при том условии, что их величества откажутся от Римской Церкви и признают Церковь Грамерая единственной Церковью в королевстве?

Аббат недовольно скривился.

– У вас недостает тонкости и совсем мало тактичности. Я бы предпочел сказать, что не могу дать благословение никакой власти, которая придерживается веры, нами почитаемой лживой.

– Даже при том, что мораль и вера – одно и то же и все зависит только от того, кто отдает тебе приказы. – Род всеми силами старался унять закипающий гнев. – Но разве не сказали бы вы, милорд аббат, что людям крайне важно иметь в лице церковных властей прибежище, если, не дай Бог, власть станет тиранической?

На сей раз лицо аббата утратило каменную бесстрастность. По взгляду было видно, что он насторожился, но сдерживается.

– Важно, это верно сказано. Церковь во все времена противостояла злоупотреблениям власти со стороны лордов и короля. Но вынужден признаться, мне странно слышать от вас подобные речи.

– Не было бы странно, если бы вы знали меня лучше – тем более что из сказанного мною следует и противоположное: светские власти обязаны предоставить прибежище своим подданным, если тиранической станет Церковь.

Лицо аббата приобрело лиловый оттенок.

– Такого не случится никогда! Только духовенство имеет надежду остаться неприкосновенным для духа тирании!

– Верно, но священнослужители – тоже люди, – не удержавшись от улыбки, заметил Род. – И даже священник может быть подвержен искушению.

– Гораздо менее, нежели лорд или король!

Род развел руками:

– Не спорю. Но если бы все же такое произошло, милорд, разве не важно, чтобы король и королева обладали правом защитить своих подданных.

Аббат прищурился и одарил его гневным взглядом.

– Церковь должна быть отделена от государства, – негромко проговорил Род, – так же как государство должно быть отделено от Церкви. В этом залог безопасности народа.

– Я бы попросил вас не наставлять меня в том, как необходимо заботиться о народе, – проворчал аббат. – Попечение о пастве всегда было предметом нашей заботы.

– Да будет так во веки веков, – набожно произнес Род.

– Так и будет, – заявил аббат и поднялся – гордый и неприступный, словно айсберг. – В этом я вам клянусь. Желаете ли вы от меня чего-либо еще?

Это был вызов, а Род хорошо знал, когда пора остановиться.

– Благодарю вас, милорд. Вы дали мне все, чего я только мог ожидать.

И в этом он не солгал: он получил крайне неприятное ощущение дурных предчувствий, но постарался не выказать этого, когда кланялся аббату. Тот ответил ему отрывистым кивком, а брат Альфонсо поспешил открыть для гостя дверь. Выходя, Род бросил взгляд на секретаря аббата и похолодел при виде едва заметной победной улыбки, игравшей на его губах. Род медленно опустил голову.

– Было на редкость приятно познакомиться с вами, брат Альфонсо.

– А мне – еще приятнее, – мурлыкнул монах-секретарь.

Рода эти слова почему-то не слишком убедили – тем более что когда он шагал вслед за одним из иноков к надвратной башне, он вдруг вспомнил о том, что аббат ни разу не назвал его не только «лордом Чародеем», но даже «милордом».

Виконт д’Огюст вошел в зал в сопровождении отряда охотников-аристократов – раскрасневшийся, улыбающийся… но с пустыми руками.

– Эй, домоседы! – вскричал он. – Вы пропустили славную охоту!

Четверо остававшихся в замке благородных заложников оторвались от игры.

– Ничего мы не пропустили, – проворчал виконт Гибелли и одарил д’Огюста завистливым взглядом. – Мы тут тоже не скучали.

Сэр Бейсингсток, наследник баронета Раддигора, пробормотал:

– Оставь его, Гибелли. Они, видно, так расхорохорились, пока гнали зверя, что подзабыли о том, что на самом деле – пленники короля, которых держат в узде, дабы обеспечить повиновение отцов.

Он встряхнул в кулаке кости и бросил их на стол.

– Я уж лучше буду заложником, нежели обезглавленным лордом, – буркнул д’Огюст, плюхнулся на стул в форме песочных часов, дотянулся до кувшина с вином и налил себе полный кубок. – Таков был выбор моего отца, и ничего не имею против этого. И должен признаться – это довольно-таки приятный плен. Не станете же вы спорить с тем, что с нами обращаются, как с почетными гостями.

– Угу, разрешают охотиться под охраной дюжины рыцарей Туана, – проворчал Гибелли и, отвернувшись, устремил взгляд на шахматную доску. – Кроме того, я заметил, что ты, благородный сын Бурбона, вернулся с пустыми руками.

– Какая разница, если волк удрал? – Это сказал виконт Лланголен, сын герцога Тюдора, усевшись рядом с д’Огюстом. Он тоже налил себе вина. – Не сомневаюсь, нынче ночью он заляжет так, что его ни один смертный не найдет.

– Ничего, завтра поутру мы, его поднимем и заполучим, – с ухмылкой заявил граф Грэз, усевшийся напротив него. Он также потянулся за кувшином. – Хватит, Лланголен! Тебе все равно не выпить больше одного кубка!

– Может, и так, но почему не попробовать? – ухмыльнулся Лланголен. – А ты, как все Габсбурги, вечно пытаешься все вино себе присвоить.

– Вы так предаетесь развлечениям, что, похоже, забыли о своем происхождении! – осклабился Гибелли. – Вы что, ослепли? Не за волком вы гонялись, а за диким гусем[8]8
  Английская пословица «То chase a wild goose» («Гоняться за диким гусем») имеет значение «Гоняться за недостижимым».


[Закрыть]!

Мадцжоре, сын герцога Савойского, гневно зыркнул на Гибелли. Его глаза налились кровью. Прикоснувшись к одной из стрел в колчане, что висел у него на плече, он выпалил:

– Вокруг меня полным-полно диких гусей – их так много, что я готов забыть о дурных манерах Медичи!

При упоминании об отце глаза Гибелли метнули молнии. Он грозно поднялся со стула.

– Спокойствие, милорд, – торопливо проговорил д’Огюст и схватил Мадцжоре за руку. При этом он не сводил глаз с Гибелли. – Ну а твой гусь где затаился?

– О, в голове у Туана Логира! – фыркнул Гибелли. – А еще вернее сказать – в голове у его женушки. А вы! Неужто вы так погрязли в усладах, что не видите, что все эти охоты, игры и прочие развлечения – всего лишь пелена, наброшенная вам на глаза. Вы ничего не видите, а их величества тем временем отнимают у вас то, что дано вам по праву рождения!

Грэз зарделся и был уже готов что-то ответить, но Огюст накрыл его руку ладонью.

– Отвечу коротко и по сути дела. То, что дано нам по праву рождения, – это правление нашими вотчинами, которые покуда в руках у наших отцов. Те развлечения, которые нам предоставляет король, воспитывают в нас полезные черты: способность управлять собой и мудрость. Что же до волка, то мы нашли задранную им овцу и оставленные им следы. Затем, вскоре, мы увидели, как он бежит. Он скрылся в скалах у подножия холма, а верхом на конях мы не смогли долее гнаться за ним.

– Вот-вот – не смогли, а то ведь ты бы перепачкал свой роскошный плащ! – съязвил сын герцога Маршалла.

Д’Огюст, на самом деле одетый просто – в грубую одежду из холста и кожи, выразительно глянул на расшитый золотом дублет Маршалла.

– Вряд ли зверь выскочил бы из засады, а солнце клонилось к закату, – продолжал он невозмутимо. – Однако мы разыскали его логово и завтра непременно прикончим его.

– Прикончите, и что? – презрительно сощурился Гибелли. – Вы всего лишь окажете услугу врагу ваших отцов – тем, что избавите его от опасности, грозящей его подданным. Стало быть, вы готовы подсобить ему в том, чтобы его скот и домашняя птица множились, готовы крепить его могущество, чтобы в один прекрасный день он изничтожил всех особ благородной крови?

– В твоих глазах я не вижу ничего, кроме жажды власти! – взорвался Грэз.

Гибелли оскалился. Его рука метнулась к рукоятке ножа.

Д’Огюст схватил и крепко сжал руку Грэза, которая легла на рукоять кинжала. Он с трудом сдерживался, но все же сумел улыбнуться Гибелли.

– Король хочет единого закона для всего Грамерая, справедливости и мира для всех своих подданных – даже для тебя. И в этом нет ничего дурного, хотя это и лишает наших отцов определенной роскоши.

– Какая уж тут роскошь, когда он урезал собираемую лордами дань!

– Верно. На одну пятую долю. Более мы не можем отбирать каждый грош у наших крестьян, чтобы потом швырять деньги на ветер, не можем и держать большое войско – и все же у нас остается вполне достаточно для того, чтобы жить богато, строить замки за крепкими стенами и держать в войске столько воинов, сколько нужно для того, чтобы отгонять разбойников. И я не вижу в этом большого вреда, а, наоборот, вижу много пользы. Куда как лучше и богаче все мы будем жить, когда простой народ живет в безопасности и с надеждой на завтрашний день.

– Ну а насчет назначения священников в твоей собственной вотчине ты что скажешь, а?

– Ничего не скажу, – отмахнулся д’Огюст. – Какое мне дело до того, кто проповедует в моих владениях. И между прочим, приходских священников назначает не король, а аббат.

– Только потому, что он не без труда добился этого от королевы, а та в свое время отобрала это право у наших отцов!

– Королева вела себя дерзко, – признал д’Огюст. – Но король Туан усмирил ее норов.

– О да, теперь она только рассыпает искры, а прежде изрыгала пламя! И что же, ты готов поклоняться таким сюзеренам?

– Я никому не поклоняюсь, – сверкнув глазами, ответил д’Огюст. – Но я готов идти за королем Туаном.

– Он превратил тебя в лакея! – брызжа слюной, выпалил Гибелли.

Д’Огюет приподнялся, гневно взирая на Гибелли, но почему-то замер.

– Ну, что же ты остановился? – стал подзуживать его Гибелли. – Боишься, что король рассердится?

– Не-ет, – промурлыкал Маршалл. – Он ведь волочился за хорошенькой леди Мэб, а та скоро родит. Не король украл его гордость, а женщина отняла у него мужество.

Гневный взор д’Огюста метнулся к Маршаллу, его рука невольно легла на рукоять кинжала, но он ощутил пожатие руки Грэза и совладал с собой.

– Верно, вскоре я стану отцом, – негромко проговорил он. – Но я горжусь этим.

– Тебя обуздали, – издевательски произнес Маршалл. – Обуздали и оседлали.

– Пусть так, – согласился д’Опост с горечью в голосе. – Я взвалил себе на плечи ношу, которую призван нести каждый из нас, а иначе, если не нести ее смиренно, увидишь, как твой дом будет разорен.

– Да тебя и принуждать никому не пришлось!

– Нет, ибо моя дама прекрасна. – Глаза д’Огюста полыхнули. Он улыбнулся. – И я рад своей ноше. Жизнь моя из-за этого счастливее. Однако сердце мое гложет забота – как будет жить мой наследник. Потому я и гляжу вперед на свою дорогу сквозь годы, чтобы рассудить, где мне свернуть, чтобы вся наша страна Грамерай была мирной и богатой. Ибо если будет процветать страна, будет процветать и мой дом.

– Стало быть, в этом ты уповаешь на короля, – презрительно процедил сквозь зубы Маршалл.

– Замыслы короля разумны.

– Лучше скажи: «замыслы королевы»!

– Пусть так. – Д’Огюст раздраженно пожал плечами. – Мне все равно – пусть это будут ее замыслы, которые осуществляет его рука, покуда от этих замыслов становится глаже та тропа, по которой пойдет мое дитя.

– А если от этих замыслов слабеет твоя власть? Если из-за них ущемлена твоя честь?

– Нет утраты чести в том, чтобы следовать за владыкой, которого я почитаю правым! А если я и утрачу немного славы – что с того? Что же до власти, то она меня мало волнует.

– Она волновала твоего отца! – с горящими глазами вскричал Гибелли. – Он сражался ради того, чтобы остановить зарвавшуюся королеву, и хотя проиграл, перенес поражение с честью! А вот честь короля с королевой была запятнана, ибо они спрятались за спинами орды нищих и колдунов с ведьмами! Какой же сын благородного господина снес бы подобное оскорбление!

Грэз был готов ответить на вызов, но Гибелли не дал ему этого сделать.

– А твои прапредки? Благородные Бурбоны, основавшие ваш род? Разве они бы смирились с подобным вмешательством в их дела? Разве они рассуждали бы о «благе народа»?

– Их дни миновали, – поджав губы, отвечал д’Огюст. – Их солнце закатилось. И я должен заботиться о своем собственном дне и о дне моего сына.

– Красивые слова, которыми ты пытаешься оправдать измену собственному роду!

– Нет никакой измены в том, чтобы печься о благополучии моих наследников, – уязвленно отозвался д’Огюст. – Дом любого дворянина куда как надежнее будет жить под защитой мира, обеспеченного королем, чем под защитой собственного войска. Пойми же, что тогда не будет один лорд воевать против другого, не будут опустошаться земли, не будут погибать крестьяне ради жертв ложному божеству гордыни!

– Гордыни? – скривившись, повторил Гибелли. – Я искренне изумлен тем, что тебе вообще ведомо это слово! Но уж вот о чести ты явно никогда не слыхал, ибо ты предал ее!

– Честь лишь в том, чтобы поступать так, как я считаю правым! – резко выговорил д’Огюст. – А изменник здесь ты! Ты изменил монаршьему престолу!

– Что?! Разве я мог бы поднять руку на короля или королеву? О, стыд тебе и позор, презренный, что ты можешь так думать обо мне! Ибо только полный тупица стал бы думать об измене в стенах замка, где придворные ведьмы исполняют повеления хозяйки и подслушивают мысли всех и всякого!

– А ты, я так понимаю, не тупица? – насмешливо улыбаясь, поинтересовался д’Огюст.

– Само собой, нет, ибо никто не изменник до тех пор, пока не поднял руку, не пошел с оружием против своего короля.

– И когда же ты намереваешься это сделать?

Гибелли раскрыл рот, но, спохватившись, уставился на д’Огюста, побагровев как рак.

Д’Огюст встретил его взгляд волчьим оскалом.

– Ты бы сей же час подписал свой смертный приговор, если бы их величества и вправду пользовались услугами ведьм и колдунов, читающих чужие мысли. Но они этого не делают. Они уважают право любого из своих подданных на неприкосновенность их мыслей и не позволят ведьмам и колдунам подслушивать чьи-либо мысли без особой и веской на то причины.

– Если ты веришь в это, – процедил сквозь зубы Гибелли, – то ты дурак, ибо ни один правитель ни за что не отказался бы от использования такого могущественного оружия.

Д’Огюст покраснел.

– Отказался бы, если для него закон превыше собственных капризов!

– Если ты и вправду так думаешь, – брезгливо проговорил Гибелли, – то у тебя душонка сквайра.

Д’Огюст побелел как плат и выхватил кинжал.

Гибелли обнажил стилет, зловеще ухмыльнулся и бросился на д’Огюста.

Д’Огюст уклонился, схватил Гибелли за руку и оттолкнул. Тот с трудом удержался на ногах, а д’Огюст быстро намотал на руку полу плаща – до того, как Гибелли успел выпрямиться и снова пошел на него, скалясь и размахивая стилетом. Д’Огюсту удалось принять удар на обмотанную плащом руку.

Повсюду вокруг стола заблестели клинки, молодые дворяне с криком бросились друг на друга. Сталь ударилась о сталь, острые лезвия кинжалов рассекали одежду, оставляли кровавые полосы на коже. Маршалл уколол Честера в бедро. Это был бесчестный удар. А когда Честер пошатнулся, Маршалл поднял табурет и с силой ударил Честера по макушке. Молодой человек, лишившись чувств, рухнул на пол. Гибелли явно обрадовался, заметив это, и, отскочив подальше от д’Огюста, замахнулся табуретом на Грэза. Табурет с треском ударился о голову Грэза, но д’Огюст проворно перешагнул через павшего товарища и заслонил его собой. Гибелли осклабился, ухватился за край стола и качнул его к д’Огюсту. Тот поспешно отступил и успел отодвинуть тело Грэза в сторону за мгновение до того, как перевернулся стол. Затем дерущиеся разбились на пары, используя табуреты как щиты, а кинжалы и стилеты – как мечи.

Неожиданно с грохотом распахнулась дверь, и могучий бас проревел:

– Прекратите!

Молодые дворяне замерли, но лишь на секунду отвели взгляды друг от друга.

– Именем короля приказываю: сложите оружие! – громогласно возвестил стоявший на пороге карлик. Он шагнул в зал, свирепо подбоченился. Следом за ним в зал вбежали вооруженные воины и, разойдясь, встали рядом с каждым из молодых драчунов. Судя по всему, они не намеревались пускать в ход оружие, но оно у них имелось.

– Стыд и позор, милорды! – прокричал Бром О’Берин. – Благородные господа, а деретесь, будто простые крестьяне в придорожном кабаке! Разве вы забыли, что находитесь в Раннимеде, в королевском замке? Что король скажет вашим отцам? Что вы – всего лишь шайка драчунов?

Большинству из молодых лордов хватило ума изобразить виноватый вид. Но Гибелли медленно развернулся и посмотрел на Брома О’Берина в упор горящими глазами.

– А откуда, милорд личный советник их величеств, вы проведали о том, что у нас тут драка?

– Ну а если все-таки они это сделают, брат Альфонсо? Как быть тогда? – Аббат развернулся к своему секретарю, сжав кулаки и дрожа.

Брат Альфонсо строптиво поджал губы и ответил:

– Этого не произойдет, милорд. Их королевские величества не посмеют пробудить гнев народа.

– О, народа, народа! – в отвращении прокричал аббат. – Народ не поднимется даже ради того, чтобы пса убить, если не отыщется кто-то, кто их поведет за собой! Народ ничего не значит в планах монархов!

– Не стоит питать такую уверенность, милорд, – сверкая глазами, отозвался брат Альфонсо. – Народ помог их величествам усмирить мятеж баронов около тринадцати лет назад. Народ превращается в войско. Народ платит дань.

– Только если народом кто-то руководит, брат Альфонсо, – только если кто-то руководит.

– Верно, но ваши священники им руководят!

Аббат замер, и нахмурился, затем медленно развернулся к окну.

– Они не смогут вынудить вас оставить ваш пост, – заверил его брат Альфонсо. – Они не смогут объявить, что Церковь Грамерая – не более чем сон безумца. Ваши священники поднимут народ против них.

– Но кто поведет их? – пробормотал аббат. – Не дело это для монаха или священника.

– Не дело, – согласился брат Альфонсо. – Но не сомневайтесь: король и королева не станут так рисковать. Ни один монарх не может править без согласия тех, кем он правит.

– Но как же – если народ не станет на сторону Церкви Грамерая? Как – если люди изберут для себя Римскую Церковь?

– Как? Надо позаботиться о том, чтобы они ее не избрали, – с улыбкой ответил брат Альфонсо. – Разве нету вас проповедников, которые способны воспламенить в душах людских праведный огонь? Неужто не отыщется никого, кто смог бы унять мятежных призраков, орущих в защиту Папы?

Аббат обернулся к своему секретарю, запрокинул голову, широко раскрыл глаза.

– Уверен, среди монахов есть немало воистину одаренных, – сверля аббата взглядом, продолжал брат Альфонсо. – В самом деле, я видел, как они творят чудеса, и с помощью этих чудес они могли бы без труда завладеть душами непросвещенных.

Губы аббата тронула улыбка.

– Пусть все монахи разойдутся из монастыря, – посоветовал ему брат Альфонсо. – Пусть каждый из них потрудится среди людей в соответствии со своим даром. Дайте всякому из них задание по дару его. И пусть они пробудят в народе любовь к Церкви Грамерая, презрение и ненависть к Римской Церкви.

Аббат улыбнулся шире и решительно кивнул:

– Потрудитесь начать это деяние, брат Альфонсо. Пусть мои монахи примутся за работу.