Текст книги "Пока чародея не было дома. Чародей-еретик"

Автор книги: Кристофер Зухер Сташеф (Сташефф)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 32 страниц)

– Да на что?

– Чтобы бедных крестьян пугать, дубина ты стоеросовая! – буркнул Пак. – А теперь рот закрой. Пошли дальше по следу.

Келли проворчал что-то неразборчивое и пошел следом за Паком по тропке, что вилась между могучими лесными деревьями. И зачем только Брому О’Берину понадобилось отправлять вместе с Келли еще и этого зловредного англичанина – этого лепрехун не понимал. Он бы и сам справился. Лепрехун быстренько бы выследил любое чудовище!

– Уж не думаешь же ты, что его эльфийское величество опасается за кого-то из эльфов, а?

– Думаю тут не я, а он. Ну, заткнись же! Следы искать надо!

Келли вздохнул и поплелся дальше, хмуро поглядывая вперед. Судя по размеру следов, лапы у чудовищного пса были, пожалуй, вдвое выше Келли в полный рост.

– Ну, одно я тебе точно скажу: этого зверя не ты сотворил, а то бы он и следов не оставил!

– А ежели ты сейчас же рот не закроешь, так я у тебя на спине знаешь какие следы оставлю? – фыркнул Пак и вдруг резко остановился на развилке. – Так… Тут только палая листва. Больше никаких следов не видно. Куда же подевалась эта тварь?

– А ты вон туда погляди! – воскликнул Келли и указал вправо. – Видишь, сколько он сучьев наломал, продираясь через чащу?

Пак вгляделся в ту сторону и сказал:

– Неплохо, великий следопыт! Теперь ты веди.

Келли испуганно глянул на него. Пак усмехнулся. Лепрехун поежился и, ворча, отвернулся.

– Уж лучше бы позади меня пес двухголовый шел, чем англичанин!

– Твое желание может и исполниться, – напомнил ему Пак. – Мы ведь идем по следам этой твари, наоборот, чтобы узнать, откуда она взялась. А вернется она или нет – это никому не ведомо. Очень даже может быть, что она того и гляди нас нагонит…

Келли почему-то ускорил шаг.

Неожиданно тропа расширилась, и эльфы оказались на небольшой поляне. Деревья расступились настолько, что на самую середину полянки попадал свет луны. Эльфы увидели покосившийся шалаш под соломенной крышей. Дверь развалюшки, однако, была изготовлена из новых, прочных досок, а единственное окошко пряталось за плотно закрытыми ставнями.

Келли остановился:

– Сроду не слыхал, чтобы лесной дух имел крышу над головой.

– Вот-вот. И чтобы такой дух двери запирал на засов и окошко ставнями закрывал, когда его дома нету. – Пак нахмурился и вышел на поляну. – А может, он, наоборот, дома и заперся изнутри?

– Тогда ты большой дурак, вот что я тебе скажу! Неужто ты собрался навлечь на него гнев? Жить надоело, да?

Пак нетерпеливо тряхнул головой.

– Еще не родился тот Дух, что посмеет грозить Паку!

– Кроме его эльфийского величества, само собой, – уточнил Келли.

– Не сомневаюсь: чудище там, в избушке. Послушай, не откажись сыграть роль печного духа? Поищи какую-нибудь трещинку, дырочку, через которую мы могли бы проникнуть в дом.

– А чего искать? Тут дырочек больше, чем стен! – возразил Келли. – Похоже, тот, кто тут проживает, зимовать явно не собирается, потому стены не законопатил.

– Похоже на то, – кивнул Пак, огляделся по сторонам и быстро подбежал к дому. Келли вытаращил глаза, выругался и поспешил следом за эльфом.

Пак потрогал пальцем одну из хворостин, из которых была сплетена стена, и заключил:

– Зеленая еще. Стало быть, шалашик-то выстроен недавно.

– Точно, – подтвердил Келли, оглядевшись по сторонам. – А тропка при всем том к двери протоптана. Но вот собачьих следов что-то не видать.

Пак тоже осмотрелся и кивнул:

– Листья кто-то разгреб, а на земле мы бы точно разглядели отпечатки собачьих лап. Интересно… с чего бы это хозяину этой развалюхи листья разгребать… А собачьи-то следы начинаются дальше, на опушке. Как будто оно там и было сотворено, чудище поганое.

Келли поежился:

– Ну что ж, можно считать, мы свое дело сделали. Давай возвра… Тсс!

Пак испуганно обернулся и увидел, куда указывает Келли. Из чащи леса доносился звук шагов человека.

Через несколько минут на поляну вышел пузатый крестьянин, сгибающийся под весом тяжелой корзины. Он подошел к двери, опустил корзину на землю, вздохнул и почесал лысину – аккуратную круглую лысину посреди довольно-таки пышной шевелюры. Одет крестьянин был обычно – в домотканую рубаху и штаны, и возраста был пожилого. Он огляделся по сторонам и вздохнул.

– Ох, тяжко вот так жить одному! – Он пожал плечами, отодвинул засов и толкнул дверь. Стоя на пороге, он забормотал: – Сердце мое, успокойся! Это все для Господа, для Церкви, для ордена!

Он снова тяжко вздохнул, поднял корзину и вошел в шалаш. Через минуту внутри загорелась лампа, и дверь захлопнулась. А еще через две секунды Пак и Келли возвратились к стене шалаша и стали подглядывать через дырочки.

Крестьянин, что-то бормоча себе под нос, расшевелил угли в очаге, положил туда растопку, раздул пламя, подбросил хвороста. Неожиданно то, что лежало в корзине, зашевелилось и начало переваливаться через край. Крестьянин обернулся и довольно кивнул. Он подвинул корзину к огню, а сам уселся на трехногий табурет и стал внимательно смотреть. В корзине лежала серая бесформенная масса. Она слегка поблескивала и чем-то напоминала болотную кочку. Эльфы смотрели во все глаза. Серая масса сначала растекалась, а потом вдруг устремилась вверх. Постепенно она приняла форму молодого деревца. Стволик деревца стал коричневым, обзавелся четырьмя ветками. Затем на каждой ветке выросли крепкие сучья. Крестьянин довольно кивнул и протянул к новоявленному дереву руку. Дерево медленно склонило одну из ветвей и обвило запястье крестьянина сучьями. Хозяин избушки улыбнулся. Дерево отпустило его руку и выпрямилось.

– Теперь ступай к двери, – пробормотал крестьянин.

Деревце задрожало, выпростало из корзины корень, потом – еще один, и еще. Медленно переступая по полу корнями, дерево мало-помалу добралось до двери. Крестьянин опять кивнул, ухмыльнулся и пробормотал:

– Найдешь крестьянина – цапни его, потом погонись за ним – но ловить его не надо.

Ветви дерева качнулись так, словно бы оно согласно кивнуло… Затем оно пригнулось, переступило порог, прошаркало по поляне и исчезло в лесу.

Келли и Пак проводили его ошарашенными взглядами.

А крестьянин вздохнул и устало опустил плечи.

14

Продвигаясь по темному лесу, Род начал замечать, что со всех сторон куда-то идут и другие люди. Довольно скоро он услышал, как они перешептываются, а порой – нервно посмеиваются. Ни дать ни взять – компания школьников, тайком удравшая на лесную вылазку. А еще через некоторое время через просвет в густой листве Род увидел оранжевое сияние и темные силуэты людей. Через несколько мгновений Род вышел на поляну.

Неподалеку от дальней опушки на пне стоял монах. Вокруг пня в землю были воткнуты толстые еловые и сосновые ветки, и их концы горели наподобие факелов. Разглядев тонзуру и сутану, Род встревожился не на шутку.

– Ты где, Корделия? Здесь? – мысленно спросил он, ради осторожности прибегнув к манере телепатической связи, изобретенной Гвен и используемой только членами их семейства. Корделия ответила ему в той же манере, напоминавшей своеобразную мысленную стенографию.

– Да, папа. Будто гляжу на внутренность церкви с хоров.

– Думаю, все это не случайно, Делия. Так… Не забывай: мы только слушаем, но ничего не делаем.

– Постараюсь не забыть, папочка, – несколько торжественно отозвалась девочка. – А ты-то не забудешь?

Последнюю мысль она не произнесла, но Род был вынужден признать, что дочь права: он действительно отличался буйным нравом.

– Возлюбленные чада! – прокричал монах, подняв руки вверх.

Толпа умолкла.

– Я принес вам вести от его преосвященства архиепископа, – продолжал монах, и толпа довольно зароптала.

У Рода волосы на затылке встали дыбом. Они находились во владениях Тюдора, а Тюдор был верным папистом. Видимо, эти крестьяне еще не окончательно приняли сторону Грамерайской Церкви, но им было любопытно узнать о ней побольше. Неудивительно, что лесничий распространял известие о тайной лесной сходке тайком.

– Архиепископ безмерно рад тому, как вы стойки и верны ему, – разглагольствовал монах. Скорее всего он выдавал желаемое за действительное. – Набожные лорды собираются под знамена архиепископа в монастыре, и вскоре в стране восторжествует Святая Истина!

Толпа не слишком восторженно приветствовала эту новость. Монах продолжал как ни в чем не бывало.

– А теперь его преосвященство посылает вам весть о своих последних находках в поисках Истины. Вы знаете, что священникам нельзя жениться. Так заявлял Рим много столетий подряд.

Ответом монаху был недовольный гомон. Род не склонен был винить крестьян. Он и сам думал, что ему вряд ли понравится то, что вот-вот должен был сказать монах.

– Это правило возникло по необходимости, – назидательно проговорил монах. – В первые тысячелетия существования Церкви священникам позволялось жениться и обзаводиться семьей. Однако часто бывало так, что сыновья священников также становились священнослужителями и оставались в том же приходе. Вот и получалось, что приход переходил от отца к сыну на протяжении жизни многих поколений, и в итоге вся власть в приходе, весь церковный доход оставались у священника и не попадали в Рим. Папа не мог вынести такого оскорбления для своей власти, нестерпимо ему было и думать о деньгах, которые до него не доходят. Вот поэтому-то он и запретил священникам жениться.

Люди начали недоверчиво переговариваться.

– Это правда, папа? – взволнованно обратилась к отцу Корделия. От Рода не укрылось смятение в ее мыслях.

– Отчасти, Делия, – ответил Род. – Были и другие причины, более возвышенные. Но я готов об заклад побиться: этот проповедник о них не скажет.

– Само собой, не скажет! Стал бы он говорить!

Сомнения девочки улеглись, отступили. Род ощутил, что к ней вернулась сила воли. Он улыбнулся и снова стал слушать проповедника.

– Наш добрый архиепископ полагает, что такие рассуждения притянуты за уши и недостойны Папы, который призван думать только о душах человеческих. И потому он издал указ о том, чтобы священники более не были лишены радостей семейного очага…

Толпа зашумела так, что монаху не удалось произнести фразу до конца. Некоторые из крестьян потянулись к лесу.

– Он издал указ! – неистовствовал монах. – Он позволяет!

Наконец люди более или менее утихли.

– Наш благородный архиепископ издал такой указ! Отныне священникам будет позволено жениться!

Все было кончено. Крестьяне принялись ругаться, многие развернулись и резво отправились в обратный путь. Но некоторые все же остались, сгрудились около священника и засыпали его вопросами. Он старался, как мог, ответить каждому.

– Папа, а в этом точно нет ничего хорошего? – озадаченно осведомилась Корделия.

Что он мог ей ответить?

– Вопрос спорный, Делия. Есть много «за» и много «против». Лично мне больше доверия внушает священник, который не торопится попасть домой к обеду.

– Мне тоже…

Люди начали расходиться, распалась и та кучка крестьян, что сгрудились около монаха. Они отступили, ожесточенно переговариваясь между собой. Монах слез с пня. Было видно, что он ужасно устал.

– Хорошо вы говорили, святой отец, – смущенно проговорила юная крестьянка, подойдя к священнику чуть ближе, чем следовало бы. Заложив руки за спину и покачивая пышной юбкой, она улыбнулась, но тут же потупилась. – Уж конечно, если священники – лучшие из нас, они должны иметь сыновей, правда?

Священник невольно попятился, побледнел, а девушка вновь шагнула к нему, сияя ослепительной улыбкой.

– Ой, какая бесстыдница! – мысленно воскликнула возмущенная Корделия. – Она с ним заигрывает!

– Ну вот она – обратная сторона медали, – отозвался Род и забеспокоился за дочь. – Если позволить священникам жениться, они станут не застрахованы от кокетливых девиц.

– Но… Да, это, спору нет, правда, – более или менее храбро отвечал девушке священник. – Вот только для женщины такое замужество будет трудным, чадо. Священник редко бывает дома – столько у него забот о пастве.

– Тем более ему нужна верная женщина, которая будет приглядывать за домом и вести хозяйство, – возразила девушка. – И кроме того, женившись, священник сможет перестать терзаться плотскими искушениями.

Священник вытаращил глаза. Вероятно, эта мысль ему пока в голову не приходила. Он заулыбался и шагнул навстречу девушке.

– И верно… Ведь тогда его желания станут добродетельными, как у всякого женатого мужчины. Как твое имя, дочь моя?

– «Дочь моя!» – мысленно фыркнула Корделия. – Как же, будет она его дочерью! Она ему дочь родит! Неужели он не видит, что ей нужен не он сам, а его высокое положение?

– Чаще всего мужчин в таких ситуациях легко обмануть, – отозвался Род, вспомнил о ряде эпизодов из своего прошлого и поежился. То, что у дочки развилось неплохое чувство юмора, его порадовало, но вместе с тем он почувствовал, что отношение Корделии к духовенству поколебалось, а вместе с ним – и вера. – Главное, помни, милая: оттого, что мужчины слабы, Бог не утрачивает своего величия.

Корделия ничего не ответила. Она явно была в смятении и растерянности. Род решил, что им с дочерью пора встретиться. Он отступил в лес и послал Корделии мысленное распоряжение:

– Спускайся. Пожалуй, пора нам с тобой отправляться домой.

На миг перед его взором мелькнул образ, созданный сознанием дочери: легкий, стремительный полет в прохладном ночном воздухе, и связанное с этим полетом ощущение чистоты. Род поджал губы. У его маленькой дочки появились подозрения в том, что люди могут быть грязны душой, как и телом.

Включая, естественно, и архиепископа. Безусловно, Джон Видцеком наверняка мог бы убедительно обосновать то, почему священникам следует жениться, и вероятно, с его стороны это выглядело бы вполне искренне. Но почему-то как раз насчет искренности Род сильно сомневался.

– Так, значит, эта тварь была создана из «ведьмина мха»? – нахмурившись, переспросил Бром О’Берин.

– Да, милорд, – ответил Пак. – К шалашу нас привели собачьи следы, и мы своими глазами видели, как этот человек сотворил из «ведьмина мха» ходячее дерево.

– Маленькое, – уточнил Келли.

– Не сомневаюсь, оно подрастет, как только его создатель обзаведется очередной порцией «ведьмина мха», – проворчал Бром. – Ты прав, Робин. И говоришь, он быстро изготовил это деревце?

– За четверть часа, пожалуй, ваше величество.

– Стало быть, он большой искусник. Только леди Гэллоугласс управилась бы скорее. – Бром не удержался от любовной улыбки, но тут же снова стал серьезен. – И вы говорите, что на макушке у него выбрита тонзура?

– Выбрита, милорд, – если только он не ухитрился так ровненько облысеть.

– Вообще-то, если рассудить, возраста он почтенного, – добавил Келли.

– Ты что же, защищать его взялся? – обрушился на лепрехуна Пак. – Помолчи, монаший прихвостень!

– Это кого ты прихвостнем обозвал, подлый дух? Да будет тебе известно…

– Ничего ему не станет известно, – рявкнул Бром. – Неужто вы собрались тратить время на препирательство, когда этот архиепископ подговаривает крестьян низложить короля? Нет уж! Ступайте к хижине этого колдуна и следите за каждым его шагом! Идите же и ничем не выдавайте себя до прихода королевских воинов!

Дверь с грохотом отворилась. Крестьянин рывком поднялся на постели, но двое воинов проворно вывернули ему руки за спину. Один из них поднял хозяина лесной хижины на ноги, а второй быстро обмотал его запястья веревкой. Крестьянин, сонно моргая, разглядел суровых мужчин в кольчугах, с копьями в руках.

– Что… что вы делаете? С чего вы на меня накинулись? У меня ничего такого нет…

Но воины без слов развернули его к мужчине в легком шлеме. ГРУДЬ его защищал латный нагрудник, к поясу был приторочен меч. Подбоченясь, он гневно глянул на хозяина хижины.

– Ты творил чудовищ и натравливал их на ни в чем не повинных людей! – Не отрывая взгляда от колдуна, рыцарь крикнул: – Он связан, миледи!

В хижину вошла красивая осанистая женщина с пышными рыжеватыми волосами. «Крестьянин» побледнел, узнав леди Гвендилон.

– Не пытайся отрицать этого, – посоветовала она колдуну. – Нам обо всем рассказали двое свидетелей, которые своими глазами видели, как ты изготовил ходячее дерево. А теперь отвечай, зачем ты делал это.

«Крестьянин» насупился:

– Нет. Вы ничего от меня не узнаете.

Он не шутил – Гвен это поняла. Его сознание выглядело совершенно пустым и гладким, словно шар. Но вдруг изнутри этой сферы вылетел мысленный приказ явиться и сражаться. Гвендилон проворно развернулась к двери.

В хижину с диким ревом ворвался двухголовый пес, свирепо сверкая всеми своими четырьмя глазищами. Рыцарь повернулся к твари, выхватил меч, а Гвендилон прищурилась и уставилась на чудовище в упор, и уже в то мгновение, когда монстр прыгнул на нее, его силуэт начал таять прямо на глазах, как воск на горячем камне. Рыцарь вскрикнул и бросился вперед, стремясь заслонить собой Гвен, но о его нагрудник ударился уже не страшный зверь, а обугленная черно-серая масса. Бесформенный ком отскочил от латной стали, а рыцарь отступил, став зеленым, как плод авокадо. Гвен не сводила глаз с комка «ведьмина мха». Вскоре этот комок разделился пополам, затем обе половинки также распались на две части, и в конце концов образовалось сорок маленьких комочков. А в следующее мгновение комочки пожелтели, выпустили зеленоватые проростки, и по полу раскатились… луковицы!

Крестьянин, лицо которого приобрело землистый оттенок, ошарашенно смотрел на них.

А Гвен обернулась и сурово посмотрела на него.

– Советую тебе не превращать эти луковицы во что бы то ни было опасное.

– Я… я не стану… леди.

Это прозвучало как признание поражения.

– А теперь говори, – распорядилась Гвен, – зачем ты покинул монастырь и явился в этот лес?

Монах со страхом взглянул на нее, но лицо его вновь стало бесстрастным.

– Ловко придумано. Думали, я напугаюсь и стану говорить? Да нет, я понял, что это просто выдумка.

– У тебя слишком ровная лысина – у простых крестьян таких не бывает, – заметила Гвен. – А для лесного отшельника ты чересчур хорошо упитан. Да и не похож ты на пустынника. Почему бы тебе не сказать мне правду?

– Я не стану разговаривать с еретиками, – буркнул монах, и его сознание снова уподобилось безупречному гладкому шару.

Гвен нахмурилась, оценила свои силы, улыбнулась и проговорила намного мягче:

– Но ты совсем один в этом страшном лесу, в такой дали, без людей. Наверное, вы очень скучаете по своим товарищам, святой отец.

– Я не «отец», – автоматически отозвался монах. – Я еще не успел… – Он запнулся, злясь на себя за то, что проговорился. Гвен по его лицу видела, как мечутся его мысли, но сознание монаха при этом не выдавало наружу ни капли информации. Он не желал признаваться в том, что он действительно монах.

Гвен решила добавить немного маслица в заварившуюся кашу.

– Ну же, вы добрый человек и всегда желали быть добрым. Теперь же вы пойманы на месте преступления, и вернуться в обитель у вас нет никакой возможности. Вероятно, вам непросто заставлять себя творить чудовищ, которые до смерти пугают неповинных людей. – Во взгляде монаха мелькнула тень сомнения. Это было первым признаком проявления слабости. Гвен одарила его самой печальной и сочувствующей улыбкой, на какую только была способна. – Вероятно, вас сильно огорчает раскол в обители? Ведь вы помните о тех ваших собратьях, что ушли из монастыря и основали новую обитель? Разве вы не скучаете по ним?

Мнимый крестьянин горестно поджал губы и признался:

– Я тяжко тоскую по ним, леди.

– А переживаешь ли ты за них? Волнуешься ли о том, в безопасности ли они?

– Да, – подтвердил монах. – Ибо по духу они воистину братья мои.

Гвен кивнула:

– Они для тебя ближе родных братьев. Назови же свое имя, брат, чтобы я знала, к кому обращаюсь.

Монах зыркнул на нее, вздохнул и сдался.

– Меня зовут брат Клэнси, леди, и я не ведаю, как вам удалось преодолеть мою защиту и прочесть мои мысли. Ведь вы леди Гэллоугласс, не так ли?

– Верно, – подтвердила Гвен, стараясь не выказать радости победы. – И если вам известна моя репутация, брат Клэнси, то вы должны понимать, что для вас – высокая честь в том, что вы столь долго таились от меня.

– Вы очень проницательны, леди, – признал брат Клэнси. – И вы правы: я очень сожалею о том, что творил чудовищ и пугал ими несчастных крестьян.

Солдаты расправили плечи, устремили на монаха возмущенные взгляды, но Гвен так глянула на них, что они мигом прикусили языки.

– Я тебе верю – ведь прежде ты всегда старался приносить людям только успокоение и добро, верно?

– Верно, старался, – кивнул брат Клэнси с невеселой усмешкой. – Это более свойственно членам нашего ордена.

– И возможно, ты сожалеешь о разрыве с Римом.

Гвен оказалась не готова к тому взрыву эмоций, который последовал в ответ на ее предположение. Лицо брата Клэнси перекосилось от гнева, и он вскричал:

– О леди! Я переполнен страхом! Всю свою жизнь я старался служить церкви и Папе, ибо тем самым служу Господу нашему – но теперь у меня словно почву из-под ног выбили!.. О, моя душа денно и нощно страдает от смертных мук, эта мысль гложет мое сердце…

Тут он вытаращил глаза, поняв, что снова проговорился, и в ужасе уставился на Гвен.

Гвен же постаралась ответить ему взглядом, полным сострадания.

– О, видно, вы искушены не только в чтении мыслей, – обреченно проговорил монах. – Поначалу вы заставили меня сказать о том, что вам и так уже было ведомо, а потом я выложил вам все, о чем вы только догадывались! О нет, больше вы от меня ни слова не дождетесь!

И он закрыл рот так решительно, что стало слышно, как клацнули его зубы.

Гвен с грустью покачала головой:

– Сказали вы нам немного, добрый брат. – Она повернулась к рыцарю. – Отведите его в замок, сэр Фрэлькин, да приглядите, чтобы его поместили в темницу поудобнее.

С этими словами она отступила, вздохнула и покачала головой. Воины вывели монаха из хижины, и только тогда Гвен позволила себе возрадоваться одержанной победе. Верно: монах сказал ей не так много, но самые главные и самые важные из подозрений Гвен подтвердились. Этот человек не был чародеем, перешедшим на сторону архиепископа, а одним из самых настоящих монахов. Это был катодеанец, переодетый крестьянином! Вот уже второй чародей из этого ордена: первым был оратор-гипнотизер, изловленный Туаном, а теперь вот этот – умелец творить чудовищ из «ведьмина мха».

От этой мысли победное настроение Гвен сразу улеглось. Если нашлось двое монахов с экстрасенсорными способностями, могли быть и другие.

Но сколько их?

– Они оба монахи? – ахнула Катарина.

– Если бы монахом был только один из них, я бы счел это случайностью, – пробормотал Туан. – Но двое…

– Не так уж много, если учесть, что их несколько сотен, – проворчал Бром. – Однако, признаться, я озадачен. Я всегда думал, что монахи настроены против чародейства.

– Так нам казалось, – нахмурившись, проговорил Туан. – Но мы всегда судили об этом по тем, с кем нам доводилось встречаться. Быть может, в монастыре к чародейству относятся более терпимо?

Гвен развела руками:

– Ну если так, то, вероятно, монахи из обители и творят всю эту пакость, ваши величества.

– Но почему?

– Да потому, что за надежными стенами монастыря они могут не беспокоиться за свою жизнь.

Туан медленно кивнул:

– Хорошая догадка, леди Гэллоугласс.

– Лучше бы придумали, как с ними бороться, – буркнула Катарина и свирепо сдвинула брови. От злости она буквально пламенела. – Как сражаться с такими чародеями? – И тут она просияла – словно расслышала собственный вопрос. – С помощью других чародеев, не так ли?

Туан кивнул и сверкнул глазами:

– Вот теперь, милейшая моя супруга, я без всяких угрызений совести дам приказ отряду королевских чародеев!

В лесу было темно и мрачно, а оттого, что кое-где виднелись пятнышки лунного света, становилось только еще страшней. Эльза шла по тропе, высоко подняв факел и осторожно переступая через выступавшие из земли корни. Ее сердце от страха было готов выскочить из груди. Ветви склонялись низко-низко, сучья старались схватить девушку за волосы. Она то и дело оглядывалась, но позади никого не было. Эльза поеживалась и шла дальше. Даже ради самого короля она бы не отважилась пройти по этой жуткой чащобе посреди ночи! Ради короля – нет, но вот ради того, чтобы снова увидеть Орлофа, – да! Хотя бы голос его снова услышать… А у того святого отшельника, что на прошлой недели поселился в здешних лесах, вроде бы дар был особый… По крайней мере так говорила старушка Крессида – она первой набрела на этого отшельника. Вроде бы с его помощью ей удалось поболтать с призраком старого Лотрена…

Ну, вот и дошла. Поляну окружали густые кусты, а посередине поляны у костра сидел старик-отшельник. Он негромко напевал и подбрасывал в дымящий котелок разные травы. Сердце Эльзы забилось еще чаще. Она была готова развернуться и убежать, но тут вспомнила Орлофа, лежавшего на земле и залитого кровью… Сэр Грималь убил его только за то, что Орлоф желал оградить свою жену Эльзу от ухаживаний этого рыцаря! Ненависть и чувство вины смешались в сердце женщины. Если бы Орлоф не женился на ней, он теперь был бы жив. Грудь Эльзы всколыхнулась от желания – желания поговорить с покойным мужем. Ей так хотелось, чтобы он сказал, что прощает ее… Она шагнула на поляну.

Старик обернулся на звук шагов.

– Подойди, чадо. Не бойся меня.

А не бояться было не так-то просто. Озаренный пламенем костра, старик выглядел потусторонне. Пар, поднимавшийся над котелком, застилал лицо отшельника. Но Эльза все же пошла к нему, хотя сердце у нее замирало от ужаса. Дойдя до костра, женщина опустилась на колени и воткнула факел в землю.

– Ты желаешь поговорить с духом своего покойного супруга, – со вздохом проговорил старик. – Что ж, я вызову его дух для тебя. Но что ты дашь мне за это?

Эльза зарделась и опустила глаза. Что она могла дать, кроме себя самой? Но за такое Орлоф ее непременно возненавидел бы! Вероятно, он простил бы ее за то, что с ней сделал сэр Грималь – ведь тот взял ее любовь силой. Но теперь… Женщина прикоснулась к дорогому перстню, снова вспомнила Орлофа и его любовь.

– Нет. – Голос старика прозвучал порывом ветра в ветвях деревьев. – Твое кольцо освящено. Я не возьму его для чародейства. Но я остригу тебе волосы. Они мне понадобятся.

Эльза вскинула голову и в испуге уставилась на старика. Ее волосы? Ее длинные блестящие пышные волосы, которые так любил Орлоф? И зачем они могли понадобиться…

Эльза прикусила губу. Она понятия не имела о том, зачем чародею ее волосы, – и не хотела этого знать. Да и что волосы – волосы отрастут снова. Даже хорошо, что она отдаст их ради Орлофа.

– Так возьми же их, – выдохнула она, развязала платок и склонила голову.

Старик быстро остриг волосы Эльзы – всего-то несколько раз чикнул большими ножницами. Женщина, всхлипнув, снова повязала голову платком, чтобы спрятать неровно остриженные пряди. Между тем она ощущала странное удовлетворение. Что-то было в том, что она лишилась волос, – это был знак тоски, траура.

Чародей уложил остриженные волосы Эльзы себе на колени и кивнул.

– Хорошо. – Затем он откинулся назад, закатил глаза и заговорил нараспев: – О Орлоф, явись! Явись из иного мира и поговори с той, что любит тебя больше жизни! Явись, явись, явись…

Вскоре его речь преобразилась в стон, а глаза он закатил так, что стали видны только белки. Эльза поежилась и отвела взгляд.

И увидела, как пар над котелком стал гуще, плотнее.

Вот облако пара преобразилось в шар… размером с голову человека. Проступили глаза, нос, губы. «Голову» увенчала остроконечная крестьянская шапка. Это была голова Орлофа, а его губы разжались, и с них сорвался шепот:

– Эльза, не верь! Это не Орлоф, это всего-навсего хитрый обман!

Старик резко выпрямился, прищурился, уставился на призрачную голову и злобно выругался. Однако «голова» никуда не делась. Она продолжала висеть в воздухе над котелком, и ее губы продолжали произносить слова, как ни старался чародей ее уничтожить:

– Этот чародей не может вернуть обратно Орлофа. Он может лишь показать тебе образ, им же самим созданный. И говорил бы с тобою не твой покойный супруг, а этот старик-чародей!

Эльза вскрикнула, вскочила. Неожиданно ее пальцы превратились в когти, а старик попятился, побежал от нее, налетел на свой табурет и поднял руки, прося пощады. Но тут грянул раскат грома, и позади чародея встали трое молодых людей. Они были готовы схватить старика, но тот дико взвизгнул… и исчез. Перед самым его исчезновением послышался звук взрыва.

Эльза кричала не переставая. Она чувствовала, что вот-вот лишится рассудка от ужаса, но из-за деревьев к ней уже спешила молодая женщина – крестьянка примерно ее возраста. Раскинув руки, она повторяла:

– Ох, бедняжка, бедняжка! Что же они натворили с тобой – эти гадкие мужчины! – Эльза сразу умолкла и в изумлении уставилась на женщину. Та подошла ближе – воплощенное сочувствие – и принялась приговаривать: – Бедняжка Эльза! Бедненькая, бедненькая!

Эльза растерянно шагнула вперед… и упала в объятия незнакомки. Она рыдала и рыдала, но мало-помалу начала успокаиваться, приходить в себя и понимать, что ужас позади.

– Ну и скандал, Марла! – воскликнула женщина, шагавшая по деревенской площади с ведром.

– Уж скандал так скандал, Риллис! Чтобы их величества так оскорбили аббата! – отозвалась Марла и перехватила свое ведро в другую руку.

– В смысле – архиепископа, – скривилась третья женщина, Матильда. – Ежели уж вы хотите сказать, что их величества кого-то оскорбили, так оскорбили они архиепископа. Так его теперь следует называть.

Крестьянки прошли мимо козла, и тот, завидев их, заблеял.

– Неохота мне его так называть, Тильда, – нахмурившись, покачала головой Марла. – Кто его архиепископом назначил? Он сам и назначил.

– А что же он, права такого не имеет, Марла? – требовательно вопросила Риллис. – Он самый главный священник у нас в стране!

– Ну, тогда и твой муж может взять да и объявить себя сквайром, Риллис. И что же, он сквайром сразу станет, да?

Женщины добрались до колодца.

Риллис расхохоталась и прикрыла рот ладонью.

– Ох, Марла! Ты заставила меня смеяться над моим собственным мужем! Почему бы тебе про своего не сказать?

– Да потому, что ее Рольф себя никем провозглашать не станет, – буркнула Матильда и поставила ведро на край колодца. – А уж у моего Джека гордости столько, что он даже пахарем себя назвать постесняется.

– Ну, это разве только потому, что ежели он себя так назовет, так ему и пахать придется, Матильда. Вот лоботрясом он себя мог бы провозгласить.

Матильда с трудом удержалась от хохота и только фыркнула.

– Ну ладно, кумушки, – вздохнула Марла и положила руку на рукоятку ворота. – Про то, какие мужики глупцы, мы поговорили. А теперь давайте поболтаем про то, какие женщины умные. Наберем мы с вами воды или нет? Надо ведь полы перемыть.