Текст книги "Пока чародея не было дома. Чародей-еретик"

Автор книги: Кристофер Зухер Сташеф (Сташефф)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 32 страниц)

– Но это обман!

– Может, и так – но это так и есть.

– Да, это обман! Это бесчестно, это…

– Что я слышу? Что за слово просится тебе на язык? «Это святотатственно» – не так ли? А может быть, тебе хотелось произнести слово «богохульно»? Усомниться в правоте священника – это ведь почти то же самое, что поставить под вопрос существование Бога? – Род покачал головой. – Нет. Священник – всего лишь человек – такой же, как любой из нас. И когда мы забываем об этом, мы начинаем просить его заботиться о нашей совести вместо нас.

– Да что ты такое говоришь! – гневно взглянула на мужа Гвен.

– Да ничего особенного. Просто когда кто-то не уверен в том, что хорошо, а что – плохо, и когда такой человек боится разобраться в этом сам – потому что страшится, приняв неверное решение, сгореть в аду, – он просит священника принять решение за него. И тогда он слышит мнение священника, но несчастный грешник воспринимает это мнение как непреложную истину, Нет, милая, боюсь, я вынужден сказать, что большинство знакомых мне людей обращаются в трусов, когда речь заходит об их душе. И они почти всегда готовы передать свои души специалистам в этой области.

– Ты… ты просто дерзкий плут, Род Гэллоугласс! – воскликнула Гвен, вскочив на ноги. – Тебе противен тот из людей, кто способен взять власть над тобой.

– Ты знаешь, что это не так, – медленно поднявшись, проговорил Род, не отводя глаз от жены. – Когда нужно – я исполняю приказы. Тогда, когда я уверен в том, что тот, кто дает мне приказ, лучше разбирается в сути дела, чем я. В таких случаях я обязан действовать. Но, кроме того, я и сам способен принимать решения.

– Как и все остальные! А твои суждения о других людях проистекают из безмерной гордыни!

– Вот мы и договорились! – выкрикнул Род и наставил на жену указательный палец. – Ты меня осудила! Решила, что ты выше богов! Но священник – не более Бог, чем я!

– А можешь ли ты утверждать, что ты ближе к Богу, нежели тот, кто всю свою жизнь посвятил молитвам?

– Да, если учесть, что всю свою жизнь я стараюсь поступать так, как, мне кажется, хочет от меня Господь, – выпалил Род и на миг умолк. – Но скажи… откуда вдруг взялась вся эта набожность? Что-то прежде я за тобой не замечал склонностей типа «kuche, kirke, kinder»[3]3
  «Кухня, церковь, дети» (нем.) – девиз «идеальной» немецкой женщины.


[Закрыть]!

Гвен отвернулась. Ее гнев сменился грустью.

– Может быть, я успела приобрести такие склонности, а ты и не заметил.

– По всей вероятности. А мне-то казалось, что я все в тебе замечаю. – Род нахмурился. – Уж точно: ты – мой любимый объект наблюдений. И когда же это произошло?

– Как только я стала матерью, господин мой, – медленно произнося слова, отозвалась Гвен. – Дети подрастали, и я укрепилась в этом. И я должна заверить тебя в том, что мои слова – чистая правда, но тебе этого никогда не понять, хотя ты – отец семейства.

– Ну почему же «не понять»? – сразу смягчившись, возразил Род. – И когда это я тебе не верил? Но чем же материнство так сильно отличается от отцовства?

– Думаю, отличается, господин мой, хотя, как и тебе, мне неведомо то и другое одновременно. Но понимаешь… все дело в чувствах, а не в ведении или неведении. Произвести на свет новую жизнь из собственного тела – это как бы приближает тебя к другому миру. Да, это и есть один из источников моей внезапной набожности, как ты это называешь, а другой источник того и гляди пробьется, как родник, пробивающий камень. – Она взяла Рода за руки и посмотрела ему в глаза. – Не забывай о том, господин мой, что наш старший сын стоит на пороге бурной юности и что наша дочь также близка к тревожному возрасту, ибо девочки растут быстрее мальчиков.

– Подростковые проблемы. Да, понимаю, – серьезно отозвался Род. – Это происходит со всеми, и этого не избежать, милая.

– Верно. Однако осознание этого заставляет меня больше думать о тех опасностях, которые поджидают наших детей, наших сокровищ, в мире. Поэтому я и размышляю так много о том, что помогло бы им защититься от этих мирских опасностей.

– К примеру, о Церкви и ее учении? – тихо спросил Род.

Гвен собралась ответить ему, но в это мгновение скрипнула дверь. Обернувшись, родители увидели на пороге заспанного Грегори. Мальчик, сонно моргая, стоял на пороге своей комнаты в длинной ночной рубахе. Гвен бросилась к нему, прижала к груди, ласково забормотала:

– Тебе приснился дурной сон, моя радость?

– Нет, мамочка, – ответил Грегори. – Я совсем не могу уснуть.

– Не можешь уснуть? – Род, нахмурившись, подошел к жене и сыну. – Что случилось? Может быть, ты разволновался из-за монахов?

Малыш кивнул.

– Не переживай, сынок. – Род бережно обнял сына. – У них крепкий дом, у них есть щиты. Им ничто не грозит.

– Не в этом дело, папа, – пробормотал Грегори.

– А в чем же? – с тревогой спросила Гвен.

Грегори посмотрел на нее широко открытыми глазами.

– Меня… меня так тянет к ним, мамочка… И я думаю… вот вырасту и тоже стану монахом.

Род окаменел. Его словно молнией ударило.

4

– Нет, говорю тебе, брат Альфонсо! Не мое это призвание – править!

Брат Альфонсо нетерпеливо, раздраженно скривился.

– Если это не было вашим призванием, милорд, вы бы не стали аббатом!

Аббат гневно глянул на монаха, отвернулся и поджал губы.

Брат Альфонсо позволил себе едва заметно усмехнуться.

– Однако, милорд, я говорю не о правлении, а о правоте. Вы поступили правильно и мудро.

Аббат печально нахмурился.

– И все же я озабочен, брат. Епископ Рима в конце концов – наследник власти Петра.

– Верно. В том смысле, что он пастырь душ людей, обитающих в Риме. Однако в том, что он унаследовал ключи от Царствия Небесного, у меня большие сомнения.

– Сомнения – грех, – не слишком убежденно отозвался аббат.

– Ну, тогда скажем: «раздумья», – нетерпеливо пожал плечами брат Альфонсо. – Но вы сами подумайте, милорд: когда Папа непогрешим?

– Когда он говорит ex cathedra [4]4
  с кафедры (лат.), т. е. авторитетно, непререкаемо, от имени самой Церкви.


[Закрыть] – без запинки ответил аббат.

– А что означает ex cathedra? Разве это происходит не тогда, когда Папа предварительно переговорит на совете с возможно большим числом кардиналов и епископов?

Аббат промолчал.

– Следовательно, непогрешим не Папа, а совет, – настойчиво продолжал брат Альфонс. – Но разве Христос отдал ключи от Рая совету? Нет!

– На этот вопрос существуют ответы, – пробормотал аббат.

– О да, и я слыхал их – и самый лучший из них тот, что время от времени Папа говорил ex cathedra, противореча мнению совета! Но для чего тогда надо вообще созывать совет?

– Для того чтобы Папа имел возможность выслушать все мнения и обдумать их, а уж потом говорить.

– Точно! И что же, вас удовлетворяет такой ответ?

– Какое это имеет значение? – недовольно проворчал аббат. – Единственное: я должен продолжать искать ответ.

– И никогда не найдете, – с мстительным удовольствием констатировал брат Альфонсо. – Однако теперь следует ответить на более насущный вопрос, требующий действий.

– Да? – Аббат резко развернулся к монаху. – А именно?

– Вопрос в том, что король стремится захватить неограниченную власть, и скоро дело дойдет до того, что он попытается править Церковью!

– Не он, но королева, – проворчал аббат.

– Значит, он – марионетка в ее руках! Берегитесь королевы: прежде она уже заявляла, что в ее власти назначение приходских священников!

– Она отказалась от этого, – напомнил монаху аббат.

– Да, но долго ли ждать, когда она снова этого пожелает? При том, что королевские войска стоят гарнизонами в каждом городке, и даже самые могущественные из лордов не дерзнут противиться его воле из страха перед войском? О нет, милорд! Если вам и надо выступить против этого гордого и дерзкого правителя, то теперь, покуда его власть не укрепилась окончательно!

Аббат молчал, глядя за окно, где простирались пастбища.

– Папе все это неведомо, – напомнил аббату монах. – И он не в состоянии оценить всю важность происходящего здесь.

Аббат медленно кивнул:

– Ты прав. И я верно поступил, объявив о своем решении.

Брат Альфонсо испустил вздох облегчения.

– Да нет же, я вовсе не против того, чтобы мальчик стал священником, если из-за этого он будет счастлив. – Род запрокинул голову, чтобы лицо, обдувал свежий встречный ветер. Через несколько минут до него дошло, что Векс ему не ответил: единственным звуком, нарушавшим тишину, были триоли, издаваемые копытами коня. – Ты мне не веришь…

– А ты сам себе веришь, Род?

– Ладно, будь по-твоему! Ну не хочу я, чтобы мальчик становился священником! Но если таково его естественное устремление, он обязан им стать!

– Но ты не уверен в том, что это – его призвание, – перевел тираду Рода Векс.

– Нет, проклятие, я в этом не уверен! Думаю, просто-напросто его охмурили речи священников. Они ведь то и дело твердят о том, что священнослужительство – высшее из призваний!

– Вполне естественно, что они так полагают – ведь они сами священнослужители.

– Верно. Но они не имеют права навязывать свою точку зрения остальным, – буркнул Род. – Однако именно этим они и станут заниматься, если Церковь Грамерая провозгласит свое превосходство в государстве.

– А как иначе? В средневековом обществе духовенство всегда было первой властью.

– Наиважнейшей и наилучшей, – хмыкнул Род и брезгливо скривился. – Очень плохо, что обо всем этом не ведает Папа.

– Но почему, Род? – Голос Векса звучал чуть дальше уха Рода. Коню-роботу не было нужды транслировать свои мысли на частоте человеческих: с хозяином он разговаривал через миниатюрный наушник, имплантированный в височную кость Рода.

Род медленно кивнул:

– Пожалуй, мы могли бы отправить ему послание… Ведь твой передатчик в исправности, Векс, а?

– В полной исправности, Род. Я по-прежнему отправляю твои ежемесячные отчеты куда следует.

Род от изумления открыл рот:

– Но я уже целый год как не пишу никаких отчетов!

– Я предположил, что ты не против того, чтобы возложить на меня ответственность за кое-какие регулярные мероприятия…

– Конечно, – кивнул Род и поджал губы. – Да-да, само собой. Но только в следующий раз не забудь дать мне знать, ладно?

– Несомненно, Род.

– В конце концов, это будет обычной любезностью с твоей стороны. Да, кстати говоря, и о чем же я сообщал?

– Всего лишь о главных действиях со стороны короля и королевы со ссылками на реакции населения. Никаких упоминаний о волнениях в среде духовенства не было.

– Вероятно, именно потому, что и никаких волнений не было. Кроме как в среде, скажем так, самого аббата, – задумчиво проговорил Род. – И вероятно, без поддержки клерикалов он вряд ли решится на то, чтобы довести ситуацию до состояния кризиса. Нет, Векс, не думаю, чтобы стоило сейчас отправлять экстренное донесение. В том числе – и в Ватикан. Еще не время.

– Как скажешь, Род, – вздохнул Векс.

От Рода не укрылась интонация, с которой это было сказано: то была интонация терпеливого великомученика.

– Ты полагаешь, что проблема серьезнее, чем кажется?

– Она может стать такой. В средневековом мире самый быстрый путь к установлению тоталитарной власти пролегает через Церковь.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – сдвинув брови, проговорил Род. – Приходские священники и так уже обладают обширной властью над всеми проявлениями жизни своих прихожан – хотя бы за счет того, что они говорят им, что греховно, а что – нет.

– Однако в этом они ограничены официальными позициями Церкви.

– Нет, если они о таких позициях не слышали. Здешние клерикалы были, мягко говоря, маленько не в контакте со своими вышестоящими начальниками где-то лет эдак тысячу. И потом: одно только то, что священник уяснит для себя, чему учит Рим, вовсе не означает, что он непременно с этим согласится.

– Но уж наверняка приходской священник не станет проповедовать благочестивость утраты невинности, когда Рим учит тому, что это греховно!

Род снова обратил внимание на то, каким тоном это было сказано.

– Почему-то у меня сильное подозрение, что ты не так уж сильно возмущен, как хочешь мне показать.

– У тебя по-прежнему сложности с восприятием сарказма, – буркнул в ответ конь.

Род довольно кивнул:

– Я так и думал. Нет, конечно, я так думаю, что относительно утраты невинности у этих ребят из племени с выбритыми макушками полное единогласие. Но взять, к примеру, хотя бы… ну, допустим, вопрос об эволюции. В две тысячи двести тридцать седьмом году Церковь наконец ее признала, когда антропологи обнаружили скелет Homo fidelis[5]5
  Человек верный (верующий) (лат.).


[Закрыть].

– Да, я припоминаю сообщение об этом. – В ту пору Векс только-только сошел с конвейера. – Споров было немало, но в итоге и богословы, и антропологи пришли к выводу о том, что fidelis – нечто вроде иконы.

– Точно. И этому ты меня учил, когда мне было десять лет. Но и теперь, триста лет спустя, мне попадаются священники, которые учат тому, что верить в теорию Дарвина греховно.

– Человечество естественным образом противится переменам, – вздохнул Векс. – Порой мне кажется, что ваш род следовало бы назвать Homo habitualis[6]6
  Человек привычки (лат.).


[Закрыть].

– «Человек привычки»? Вот как? – улыбнулся Род. – Но думаю, это не относится к монахам.

– Я бы не стал их исключать из этого ряда. И Церковь не стала бы, обзаведись она мировым господством. На самом деле, если бы так случилось, монашеские облачения могли бы стать обязательными для всех.

– Ну нет, это уж ты загнул! Как бы тогда можно было с первого взгляда отличить священнослужителя от мирянина? Ведь тогда духовенство лишилось бы привилегий. Но в одном я не сомневаюсь: какую-нибудь единую форму одежды для мирян церковники бы наверняка изобрели и ношение всякой другой одежды объявили бы преступлением.

– Это наверняка вызвало бы сопротивление народных масс, Род. А вот объявить нарушение формы одежды грехом Церковь вполне могла бы, и тогда народ послушался бы.

Род поежился.

– Тут ты, похоже, прав. Никогда не стоит недооценивать чувство вины.

– Я и не недооцениваю, – негромко отозвался Векс. – Уверяю тебя.

– Отец Матфей! К нам идут!

Отец Бокильва оторвал взгляд от раствора, которым он обмазывал стены. Все мышцы его тела напряглись, однако когда он окликнул дозорного на сторожевой вышке, голос его прозвучал более или менее спокойно.

– Поднимай тревогу, брат Феннель. Что, снова разбойники?

– Нет, отец Бокильва, это братья из нашего ордена. Однако я не вижу тонзур. У них на головах блестят стальные шлемы.

Отец Бокильва замер.

– Вот как? Что ж, у нас тоже есть стальные шлемы. Поднимай тревогу, но не забывай: они из нашего ордена.

Сверху послышался звонкий свист, и по всему лугу занятые своими делами монахи прекратили работы и обернулись к сторожевой вышке.

Отец Бокильва с улыбкой обернулся к монаху, что стоял рядом с ним.

– Брат Иеремия, я так думаю, у брата Арнольда и брата Орто уже готов обед. Будь так добр, попроси их накрыть на стол через часок. У нас гости.

«Гости» с угрюмыми лицами прошагали по траве между бороздами вспаханной земли. Поглядывая на выстроившихся по обе стороны монахов, они крепче сжимали свои посохи. Естественно, монахи-беглецы не выдержали и принялись выкрикивать:

– Брат Ландо! Вы только полюбуйтесь на него!

– Отец Мило! Вот уж радость видеть тебя!

– Эй, брат Бриго! А ты, похоже, по-прежнему чревоугодничаешь!

А потом хозяева принялись обнимать гостей, хлопать по спине. О посохах, палках и кинжалах было забыто.

Отец Бокильва радовался больше других.

– Добро пожаловать! – звучал его голос громче всех. – Добро пожаловать, братья наши! Что за радость видеть вас! Великая радость!

– И мы, и мы рады видеть вас, – с усмешкой проговорил предводитель делегации, обнял отца Бокильву за плечи, затем отстранился и посмотрел ему в глаза. – Однако, отец Матфей, нехорошо ты поступил с нашим добрым аббатом.

– Ни слова об этом, отец Фома! Ни слова! – Отец Бокильва положил руку на плечо гостя и повел его к дому. – Отец Арнольд и брат Орто все утро хлопотали, готовили угощение, и сперва вы должны поесть, а уж потом будем говорить о делах.

Обед прошел на диво весело. Монахи, не видевшие друг друга целый месяц, хохотали и сплетничали. По обоюдному молчаливому согласию об аббате даже не упоминали до тех пор, пока отец Фома не откинулся на спинку стула с блаженным вздохом и стал орудовать зубочисткой.

– Ох! Наша трапезная тоскует по тебе, брат Орто!

– Но еда у нас самая скромная, – улыбнулся брат Орто, хотя явно был доволен похвалой. – Всего-то хлеб, сыр да яйца. Вот ежели вы к нам через годик наведаетесь, не сомневаюсь – мы вас и мясом сумеем угостить.

Отец Фома изумленно вздернул брови.

– Только через год? Будет тебе, брат! Если ты теперь вернешься с нами в монастырь, у тебя будет вдоволь свинины для жарки и даже неплохая говядина!

– Так, значит, – заметил отец Бокильва, – вы хотите, чтобы мы вернулись, только потому, что скучаете по стряпне брата Орто?

– Время для шуток миновало, отец Матфей, – серьезно ответил отец Фома, склонился к столу и нахмурился. – Вы давали обет повиновения аббату, и теперь он просит вас вернуться под кров нашей обители. – Он извлек из складок сутаны свиток и положил его на стол перед отцом Бокильвой. Тот даже не пошевелился. Тогда отец Фома предложил ему: – Распечатай свиток, если сомневаешься в моих речах!

– В твоих речах я нисколько не сомневаюсь, отец Фома, – спокойно ответствовал Бокильва. – Однако у нас есть и другие обязательства, которые намного выше нашего долга перед милордом аббатом.

– Не может такого быть. О каких обязательствах ты говоришь?

– О нашем долге перед Папой.

– Папа не имеет права распоряжаться на Грамерае, – вступил в разговор другой монах. – И никогда не имел.

– Вот как? – Отец Бокильва с улыбкой повернул голову к нему. – И откуда тебе это ведомо, брат Мелансо?

– Оттуда, что нам так говорил отец наш аббат!

Отец Бокильва подавил желание съязвить и сказал только:

– А нам представляется так, что он ошибается.

– Он не может ошибаться – он аббат, – поспешно проговорил отец Фома.

– Не может? – Отец Бокильва вздернул брови и посмотрел на отца Фому. – Что же он, непогрешим?

Отец Фома покраснел.

– Уж точно, он мудрее тебя!

– Почему же? Господь не поставил его на его место за его познания, отец Фома. Он был избран на конклаве всей братией, а избрали его за то, что он обладает даром умения объединять всех для общих трудов, а вовсе не за его познания в богословии.

– Если его избрали из-за этого, стало быть, избрали и из-за всего прочего!

Но отец Бокильва покачал головой:

– Я всего лишь избрал его аббатом, отец Фома. Аббатом, а не королем.

Отец Фома откинулся на спинку стула. Лицо его стало бесстрастным.

– Ну вот мы и договорились до самой сути. Наш добрый господин аббат не желает царствовать, отец Бокильва. Он желает только печься о том, чтобы их величества вели себя высоконравственно.

– Quid est[7]7
  Что означает (лат.).


[Закрыть], что он предполагает следующее: как только он объявит, что то или иное деяние неверно, их величества от такового деяния откажутся.

– Разве это неправильно?

– В этом есть смысл, – согласился отец Бокильва, – однако это попахивает и тем, что, когда милорд аббат велит их величествам совершить деяние, которое, на его взгляд, будет правым; король и королева будут обязаны выполнить его требования.

– А тут что дурного? – вопросил отец Фома.

– Дурно то, что тем самым господин наш аббат испытает искус власти, – отвечал отец Бокильва. – Его поприще духовное, а не мирское.

– Однако мир должен жить по духовным законам!

– Верно, но люди должны иметь возможность выбора, а не жить по принуждению. Когда правые дела насаждаются силой, они перестают быть правыми.

– Ты хочешь сказать, что наш аббат ошибается? – проворчал невысокий широкоплечий монах.

– Я хочу сказать, что он близок к прегрешению, – невозмутимо ответил ему отец Бокильва.

– Изменник! – Монах резко поднялся и выхватил из-под плаща кинжал.

В следующее мгновение трапезный стол был перевернут. Монахи вскочили и схватили куотерстафы.

– Нет, брат Эндрю! – Отец Фома поднял руку, чтобы предотвратить удар.

За считанные мгновения хаос прекратился. Монахи разбились на два вооруженных отряда. Гости гневно смотрели на своих противников, а хозяева столь же гневно – на своих былых собратьев. Отец Фома сумел унять свою ярость и сказал отцу Бокильве:

– Я довольно хорошо знаю тебя, отец Матфей, чтобы уважать твою веру. Ты почитаешь себя правым, хотя на самом деле ошибаешься. Однако не забывай о том, отец Матфей, что и твой собственный дар, и дарования твоих собратьев стали столь могущественными только потому, что все вы возросли под опекой и в заботах нашего ордена.

Отец Бокильва не дрогнул и молчал так долго, что в конце концов ответил отцу Фоме седовласый отец Арнольд:

– Мы безмерно благодарны ордену за заботу – о нет, лучше сказать: обязаны ему самой жизнью своею, ибо любого из нас могли сжечь на костре обезумевшие толпы, если бы мы не обрели приют за стенами монастыря.

– Так вернитесь же туда! Вы не имеете права выказывать свои дарования на миру, ибо большая часть вашей силы принадлежит ордену!

– Мы не покинули орден, – медленно, старательно выговаривая каждое слово, возразил отец Бокильва. – И не желаем его покидать. Мы просто начали строительство новой обители.

– Монашеская обитель в Грамерае должна быть одна-единственная, отец Матфей! Тебе прекрасно известно, сколь важна в нашем деле тайна!

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Однако вам не следует опасаться: мы не станем упражняться в наших способностях нигде, кроме как за стенами этого дома, где нас никто не будет видеть, кроме нас самих.

– А если какой-нибудь крестьянин заглянет сюда через щелочку в стене? А если он расскажет об увиденном всем своим соседям? Что тогда станется со всем духовенством в этой стране?

– Мы стараемся изо всех сил, чтобы такого не случилось. Потому мы с таким тщанием и обмазываем стены нашего дома глиной, – отвечал отец Бокильва. – Следим мы также и за тем, чтобы каждый из нас сохранял свой Щит, и наблюдаем за сознанием приближающихся к нашей обители крестьян. Не могу поверить, чтобы ты, отец Фома, заподозрил нас в подобной неосмотрительности.

– В чем только я не могу вас заподозрить – при том, что вы покинули пределы монастыря? – в отчаянии вскричал отец Фома. – Разве вы не понимаете, что наша обитель, как Тело Христово, слабеет от потери хотя бы одного из членов своих?

– Ах вот оно что, – негромко проговорил отец Бокильва. – Стало быть, тревожит вас не наш уход сам по себе, и не то, насколько он прав или не прав, и даже не возможность того, что миряне обнаружат нашу сущность. Вас пугает ослабление обители аббата.

Отец Фома промолчал, но его лицо потемнело от гнева.

– И где же тут, спрашивается, честность и праведность? – пробормотал отец Арнольд.

– Довольно слов, – буркнул отец Фома и извлек из складок своего облачения дубинку. – Что праведно, а что нет – это решать отцу нашему аббату, а не тебе, отец Матфей, ибо ты не умнее меня. И ты поступишь так, как тебе велено. И все остальные тоже.

– Мы не отвернемся от его святейшества Папы, – решительно отозвался отец Бокильва.

– Ну так получай же! – прокричал отец Фома и замахнулся дубинкой.

Отец Бокильва мгновенно выхватил палку и парировал удар отца Фомы, но в это же мгновение получил по макушке дубинкой от отца Эндрю. Настоятель новой обители пошатнулся, хотя голова его была покрыта стальным шлемом, и попятился, но отец Арнольд успел подхватить его левой рукой и поддержать, а правой рукой, в которой он сжимал куотерстаф, блокировал новый удар отца Эндрю. Отец Фома предназначил ему очередной удар, но этот удар на свой куотерстаф принял брат Орто, после чего развернулся и парировал удар брата Виллема. Отец Фома снова размахнулся, но к этому времени отец Бокильва пришел в себя и заслонился от удара куотерстафом – пусть чуть запоздало, но верно. Брат Феннель ухватился за дубинку брата Эндрю сзади, когда тот взметнул ее, и коротышка с ревом развернулся, чтобы нанести Феннелю сокрушительный удар, но его более рослый соперник закрылся и нанес ответный удар.

По всей просторной трапезной монахи дрались, пытаясь сразить друг друга. Прочное дерево ударялось о стальные шлемы. Несколько монахов упали на пол. Их собратья спотыкались о безжизненные тела.

Неожиданно с грохотом распахнулась дверь, и в трапезную вбежал мужчина в дублете и лосинах, а за ним – десяток вооруженных людей, которые проворно разбежались по комнате и выстроились вдоль стен. Послышалось гулкое пение рога. Человек, стоявший рядом с незнакомцем, оглушительно проревел:

– Всем стоять! Перед вами – бейлиф его величества короля!

Монахи замерли, опустили оружие, оглянулись.

– Что это за безобразие! – вскричал бейлиф. – Что я вижу перед собой! Бывает ли нечто более противоестественное, нежели зрелище того, как люди Божьи заняты дьявольскими деяниями!

Отец Фома выпрямился, его лицо уподобилось высеченному из камня.

– Не смей поучать священников праведности, мирянин!

Один из воинов шагнул вперед и нацелил на отца Фому пику, но бейлиф остановил его, предостерегающе подняв руку.

– Не будем пускать в ход оружие. Неужто, брат, вам и дела нет до того, какое бесчинство вы затеяли?

Отец Фома побагровел, но ответил:

– О да, воистину это бесчинство, ежели нам, облаченным в монашеские одеяния, приходится действовать так, коли мирская власть бездействует!

– Что ж, раз так, позвольте нам приступить к делу, – ответствовал бейлиф и кивнул, дав знак своим людям. – Арестуйте их, во имя короля!

– Стойте! – побледнев, воскликнул отец Фома. – Вы не имеете права арестовывать церковников!

– Взяв в руки оружие, вы утратили защиту, которую вам дарует облачение, – спокойно возразил бейлиф, – а я имею власть над всяким, кто нарушает мир во владениях короля!

– Нет, не имеешь! Все духовенство Грамерая подчиняется аббату, и только ему!

– Вот как? Ну так позовите своего аббата, и пусть он простит вам ваши прегрешения!

– Так я и сделаю, – прищурившись, заявил отец Фома. – Отойдите, – распорядился он, кивнул своим монахам и прошагал к дверям, громко стуча по полу посохом. На миг показалось, что он, того и гляди, столкнется с бейлифом, но этот достойный человек в последнее мгновение отступил и с низким насмешливым поклоном дал дорогу монахам. Когда последний из них миновал его, бейлиф встал на пороге и проводил их взглядом.

– Вилликен, – приказал он, – возьми с собой пятерых да проводите их. Приглядите, чтобы они шли своей дорогой.

Вилликен отдал бейлифу честь, махнул рукой своим людям и отбыл в указанном направлении.

Бейлиф развернулся и устремил пытливый взгляд на отца Бокильву.

– Ну а теперь, любезный брат, потрудитесь втолковать мне, в чем была причина этой потасовки?