Текст книги "Пока чародея не было дома. Чародей-еретик"

Автор книги: Кристофер Зухер Сташеф (Сташефф)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 32 страниц)

2

Род уложил пару аккуратно сложенных штанов в седельную сумку рядом с узелком с сухарями. Он услышал, как скрипнула дверь, обернулся и увидел на пороге Гвен с корзиной под мышкой.

– Здравствуй, милая! А я думал – где же ты?

– Собирала ягоды, пока птицы их не поклевали. – Гвен вошла, оставив дверь открытой, поставила корзину на стол и посмотрела на седельные сумки. – А ты, стало быть, уезжаешь?

Род кивнул и принялся складывать запасную рубаху.

– Туан и Катарина любезно назначили меня посланником к аббату. Вернусь через три дня. Справишься тут без меня?

– О, кто же знает! – Гвен улыбнулась, взяла у мужа рубаху и аккуратно сложила ее. – Да, конечно, справлюсь, – сказала она серьезно. – Не думаешь же ты, что я беспомощна!

Род усмехнулся.

– Никогда я так не думал, милая. Но, наверное, у тебя были какие-то планы для всего семейства?

– Нет, представь себе, – покачала головой Гвен и уложила рубаху рядом со свертком с сушеным мясом. – А если бы и были, вряд ли бы ты сумел задержаться дома – ведь дело наверняка важное?

– Боюсь, что так. Милорд аббат объявил независимость Церкви Грамерая от Римской.

Гвен замерла и в изумлении уставилась на мужа. Сглотнув подступивший к горлу ком, она спросила:

– Но… зачем?

– Он говорит, что человек с другой планеты не способен понять наших проблем либо не способен уяснить тех богословских причин, согласно которым эти проблемы решаются. Естественно, он имеет в виду Папу.

– Но Папа – наместник Христов! – возмутилась Гвен. – Он обладает властью, данной апостолом Петром, и все, что он разрешает и запрещает на Земле, запрещено или разрешено на Небесах!

– А милорд аббат говорит, что Грамерай – это не Земля! – покачав указательным пальцем, отозвался Род. – И потому власть Петра на нас не распространяется.

– О, он просто ищет оправдания! А почему он на самом деле жаждет отделиться от Рима?

– Ну… Он – глава Грамерайской Церкви. Все здешние священники – члены его ордена, – нахмурившись, проговорил Род. – И я так думаю, аббат почувствовал себя по-настоящему униженным, когда отец Эл вручил ему послание от Папы с кое-какими распоряжениями. Вот, вероятно, он и решил, что единственный способ сохранить власть для него состоит в том, чтобы отделиться от Рима. В конце концов, так он снова станет неоспоримым религиозным бонзой. Но почему ты так разволновалась из-за этого, милая?

Гвен отвернулась и заправила в пряжку ремешок на клапане седельной сумки.

– Милая? – окликнул ее Род.

– Мне от этого не по себе, господин мой, – призналась Гвен негромко. – Все, что грозит единству Церкви, грозит и единству моего семейства.

Род от изумления вытаращил глаза. А он и не задумывался об этом. И правда… Но только он собрался что-то сказать Гвен, как в дверь постучали.

Род обернулся. Ну, как раз вовремя… На пороге стоял монах в коричневой сутане, из нагрудного кармана которой торчала желтая рукоятка маленькой отвертки. На макушке у монаха блестела аккуратно выбритая тонзура.

А впереди него выстроились все четверо младших представителей семейства Гэллоуглассов…

– Дети! – воскликнула Гвен. – Что еще вы натворили? Доброго вам утра, святой отец!

– И вам утро доброе, – ответил ей священник. – Но я бы не стал говорить, что ваши дети что-то натворили. На самом деле они старались нам помочь.

– Старались? Представляю… – Род одарил Магнуса пронзительным взглядом. Мальчик как-то сразу сник. Грегори попытался спрятаться между складками пышной юбки Корделии, а та смотрела на отца дерзко и уверенно. А Джеффри переступил порог, гордо выпятив подбородок. Что ж, от Джеффри другого поведения и ждать было трудно.

– Нет, они явно понимают, что вели себя так, как мы бы им не позволили, – сделал вывод Род. – Признавайтесь, дети!

– Разве это не моя работа – выслушивать людские признания? – протестующе поднял руку священник. – Меня зовут отец Матфей Бокильва, – представился он.

– Род Гэллоугласс. Моя супруга, леди Гвендилон, – отозвался Род, шагнул к священнику, чтобы пожать его руку, но заметил, что тот пока не переступил порог. – Добро пожаловать в мой дом, святой отец.

Священник улыбнулся и вошел, обвел комнату взглядом и провозгласил:

– Мир этому дому и всем, кто в нем обитает!

Род заметил, что Гвен немного успокоилась, и с улыбкой сказал:

– Спасибо вам за то, что вы вызволили моих малышей из беды, святой отец.

– Малышей? О, вы говорите о ваших детях! Да нет… Они помогли нам настолько же, насколько я помог им.

– Они бы не стали драться как подобает, если бы я не вмешался! – не выдержал тут Джеффри. – Да, не стали бы, хотя у них были палки, шлемы и щиты!

Род посмотрел на сына в упор.

– Ты вмешался в драку взрослых людей? – Он перевел взгляд на Магнуса. – Почему ты ему это позволил?

Магнус в отчаянии развел руками:

– Кто бы смог его удержать, папа?

– Это верно, – не стал спорить Род. – Но кто на вас напал, святой отец?

Отец Бокильва пожал плечами:

– Всего лишь шайка грабителей. Они решили, что священнослужители станут для них легкой добычей. Они никак не предполагали, что у нас окажется так мало добра.

Грегори кивнул:

– У них ничего не было, кроме золотой чаши, папа. Но разбойники и ее хотели забрать!

Род нахмурился и взглянул на монаха:

– Значит, они разозлились и были готовы отнять у вас хотя бы это силой?

Священник неохотно кивнул:

– Но что такое несколько синяков в сравнении с вечностью? Верно, эти негодяи могли причинить нам боль, но большого вреда не было бы.

– Но они разбойникам даже сдачи не давали! – снова возмутился Джеффри.

– Это их личное дело и их право, – сурово посмотрев на среднего сына, заметил Род. – Взрослые знают, как себя вести, и вам вмешиваться не стоит.

– Даже тогда, когда бьют и обижают хороших людей?

– Можно остаться в укрытии и применить «волшебство», – ответил Род. – Но самому бросаться в драку не стоит.

Джеффри строптиво поджал губы.

– Слишком велика опасность, что вас ушибут или ранят, – добавила Гвен.

– Никто нас не ушибет!

– Когда-нибудь из этой фразы выйдет отличная эпитафия, – вздохнул Род. – Однако покуда я жив, мне бы не хотелось ее читать. Ладно, сынок, давай будем считать, что я – трус и мне страшно, когда вы ввязываетесь в потасовки взрослых.

– О папа!

– Можешь думать, что это глупо, но это закон!

Род шагнул к сыну, но в следующее мгновение понял, что непроизвольно по-звериному скрючил пальцы. Он проворно убрал руки за спину и обвел взглядом свое многочисленное потомство.

– И какое следует наказание за нарушение этого закона?

Джеффри сердито зыркнул на отца, но все же было видно: он хорошо понимает, что тот не шутит.

Магнус, переминаясь с ноги на ногу, вздохнул:

– Да, пап, мы знаем. Пошли, ребята.

Грегори послушно развернулся, готовый последовать за старшим братом, и Корделия тоже, но она все-таки оглянулась и бросила опасливый взгляд на Джеффри.

Род не спускал глаз со среднего сына. Овладевший им гнев воевал с восхищением храбростью мальчика. Конечно, Род не подал виду, что это так, а Джеффри молча, не дрогнув, смотрел на него.

Гвен подошла к мужу и пытливо посмотрела на Джеффри.

– Ты ведь понимаешь, что нарушил правило, сынок?

– Но нельзя же было стоять и смотреть, как их бьют!

– Верно, но уж лучше бы вы оказались правы, чем ранены – если, не дай Бог, не хуже. Вот поэтому-то вы и не должны вмешиваться в ссоры взрослых. И для того, чтобы вы об этом запрете не забывали, вы и будете наказаны.

Джеффри обиженно глянул на мать, но как он мог устоять против ее взгляда, когда это даже его отцу не удавалось? Мальчик проворчал что-то неразборчивое, но развернулся и направился следом за Магнусом.

Как только за Джеффри закрылась дверь, Гвен облегченно вздохнула.

– Слава Богу! – вырвалось у нее. – Я так боялась, что он заставит тебя рассвирепеть!

– На сей раз обошлось без этого – благодаря тебе, конечно. – Род и сам немного успокоился. – Спасибо за поддержку, милая.

– Мы с тобой согласились насчет этого правила, супруг мой, – и на мой взгляд оно хорошо и справедливо. А то уж, признаться, мне порой кажется, что Джеффри готов скорее жизни лишиться, нежели проиграть сражение!

– Верно. Либо скорее проиграть сражение, нежели лишиться чувства собственного достоинства. О да, – вздохнул Род и повернулся к священнику.

– У вас прекрасный сын, – заметил отец Бокильва.

– Это так, – усмехнулся Род. – А теперь, святой отец, не откажетесь ли от стаканчика доброго вина?

Из-за закрытой двери послышался вскрик. Взрослые прекратили беседу и прислушались. В следующий миг донесся приглушенный толстыми дубовыми досками голос:

– Поосторожнее со своей метлой, Делия!

– Всем разойтись по своим комнатам! – громко распорядился Род. – Это – часть наказания.

Голоса за дверью стихли, потом утих и звук шагов. Плеснула метла в ведре с водой.

– Многое я слышал о том, как родители наказывают своих детей, но такое вижу впервые, – признался отец Бокильва.

Род понимающе кивнул:

– Они способны на многое, святой отец, но обычно им приходится всего лишь прибирать в своих комнатах.

– Год назад нас похитили, – добавила Гвен, – и миновало две недели, прежде чем смогли вернуться домой. Вот тогда мы и узнали, чем они занимались, покуда нас не было.

– К концу недели после нашего возвращения дом сверкал, как стеклышко, – с мимолетной улыбкой проговорил Род. – Помимо всего прочего, уборку они обязаны производить, не прибегая к помощи волшебства.

– Верно, – подтвердила Гвен. – А это намного труднее.

– Поверьте, я не имею ничего против того, чтобы они побеждали злых колдунов, святой отец, – пояснил Род. – Просто у меня едва разрыв сердца не случился, когда я узнал, какой опасности они себя подвергали.

Отец Бокильва усмехнулся и повертел в пальцах стакан с вином.

– Что ж, мы и сами успели убедиться в том, что все они владеют искусством волшебства, – сказал он и перевел взгляд на Гвен. – И как же вам удается с ними управляться, миледи?

– У меня для этого собственные чары имеются, – с милой улыбкой, от которой у нее на щеках появились ямочки, ответила Гвен. – Гораздо более дивно то, что вы и ваши собратья-монахи без потерь пережили вторжение наших детей.

– Что ж, если на то пошло, ваши дети, можно сказать, и вправду нас спасли, – признался отец Бокильва. – Наверняка нам было суждено кровопролитное сражение, и если бы не стали обороняться с боем, многие из нас, пожалуй, погибли бы. У этих разбойников был такой вид, что я понял: они не удовольствовались бы, наставив нам синяков и шишек. И все же вряд ли нам удалось бы одолеть их без посторонней помощи.

Гвен зябко поежилась.

– Упаси Господи! – вырвалось у нее. – Даже страшно представить, как это одни люди могут радоваться, убивая других!

Род мрачно кивнул:

– И все же: чем вы занимались посреди луга, святой отец? Почему не предпочли остаться за надежными стенами монастыря?

– Ах… – сокрушенно проговорил отец Бокильва. – Дело в том, что у нас возникли некоторые разногласия с аббатом.

– Разногласия? – переспросила Гвен, широко открыв глаза. – Но разве вы при постриге не давали обета беспрекословного повиновения ему?

– О да, давали, и потому, что не могли долее исполнять этот обет с чистой совестью, сочли за лучшее покинуть монастырь.

– Погодите, погодите! – воскликнул Род, подняв руку. – Какие же такие приказания мог отдавать аббат, что они не пришлись по душе даже монахам? – Однако он тут же осекся, вспомнив о новом поручении, полученном им от короля и королевы, и о том, чем оное поручение было вызвано. – Нет ли тут, случаем, какой-то связи с тем, что милорд аббат желает объявить об отделении Церкви Грамерая от Римской Церкви?

Отец Бокильва ответил ему долгим пристальным взглядом.

– У вас, похоже, превосходные гонцы, ежели вам так скоро доставили эту весть.

Род отмахнулся:

– У меня есть собственные осведомители.

– Понятно, – кивнул отец Бокильва, и по его лицу пробежала тень. – Ведь вы – Верховный Чародей, не так ли?

Род бросил на Гвен отчаянный взгляд:

– Я то и дело велю детям не болтать об этом. Да, святой отец, это так, и нынче утром я разговаривал об этом деле с его величеством.

Бокильва кивнул, не сводя глаз с Рода:

– Если так, то события развиваются быстрее, чем я предполагал.

– О, следовательно, когда вы покидали монастырь, об этом только разговоры шли?

Бокильва снова кивнул:

– Но мы ушли неделю назад, а это – слишком короткий срок при том, что господин наш аббат размышлял об этом шесть лет.

– Шесть лет? Погодите-ка… ну конечно, ведь именно шесть лет назад аббат выступил против Туана и отказался от своих намерений только из-за того, что отец Эл вручил ему послание от Папы, в котором аббату предписывалось исполнять все, что скажет отец Эл. – Род сжал ладонями виски – у него вдруг закружилась голова. – Господи Боже! Неужели это было так давно?

– Нет, господин мой, – проговорила Гвен и накрыла руку мужа своей рукой. – Просто наши дети слишком быстро подросли.

– Спасибо за утешение, милая. – Род взял Гвен за руку и взглянул на отца Бокильву. – А то происшествие до сих пор не дает покоя аббату?

– Верно, – ответил священник. – Боюсь, он до некоторой степени подвержен мирской гордыне и сильно оскорбился из-за того, что его так унизили на глазах у воинов обеих армий. Однако об отделении от Римской Церкви он заговорил в последние три месяца.

– И я так предполагаю, заговорил весьма убедительно, – сказал Род и нахмурился. – Мне случалось слышать его проповеди. Аббат – почти столь же талантливый оратор, как король Туан.

Бокильва кивнул:

– Вы не склонны недооценивать его. На самом деле некоторые из причин отделения от Римской Церкви, которые упоминает господин наш аббат, имеют под собой почву, и почву весьма солидную: к примеру, он говорил о том, что ту власть, которой Папа некогда владел над островом Грамерай, он утратил из-за того, что столь долго не обращал на нас никакого внимания. В действительности, судя по тому, что нам было известно о Риме, Папа вообще не ведал о нашем существовании.

– Однако будьте справедливы: Грамерай тоже не посылал в Рим никаких вестей.

– А как мы могли бы это сделать? И именно этому посвящен следующий довод милорда аббата: Папа находится так далеко от Грамерая, что вряд ли ему может быть известно о том, что здесь происходит. Даже получив послание отсюда, он вряд ли осознает все проблемы отношения с властями так, как их понимает милорд аббат. А помимо этого, существует еще жуткая путаница в богословских вопросах, от которой просто волосы дыбом встают. Взять хотя бы вопрос о власти апостола Петра и передаче этой власти или о правомочности главенства Римской Церкви в наши дни. Мы ведь даже не имеем понятия о том, что она считает грехом, а что – нет.

– Я бы сказал, что такие доводы несколько натянуты.

Отец Бокильва согласился:

– Несомненно, так и есть. Видите ли, милорд аббат с младых, как говорится, ногтей пребывал в убеждении о том, что Папа – наследник апостола Петра, правомочный глава Церкви, и что ему самим Господом дарована власть объявлять, что верно, а что – нет. Затем милорд аббат укреплялся в этих воззрениях, обучаясь священству, а став священнослужителем, принес обет повиновения его святейшеству.

Род проговорил:

– Однако трудно согласиться с наличием религиозной власти выше своей собственной, в то время как этот человек всю свою жизнь думал только о том, что, став аббатом, он овладеет всей полнотой духовной власти в Грамерае и станет вторым лицом в государстве после короля.

– Верно, но как раз слово «вторым» его и угнетает.

– О да! Вот из-за чего и разгорелся весь сыр-бор шесть лет назад: речь шла о том, кто от кого должен получать приказы – король от аббата или наоборот. Да, мысли о власти – большое искушение.

– Это так, и некоторые из нас пришли к согласию в том, что милорд аббат, полагая себя правым в сердце своем, всего-навсего ищет оправдания для себя в отделении от Рима и овладении всей полнотой власти.

– Там, откуда я родом, подобные оправдания мы называем рационалистическими. Как только человек наберет таких оправданий в достаточном количестве, он становится способным на все. Да, я понимаю ваши опасения.

– Точно, мы испытываем большие опасения. И мы не уверены в том, что наши обеты повиновения милорду аббату должны быть выше обетов его святейшеству Папе. И для того чтобы уйти от этого противоречия, мы и решили покинуть монастырь Святого Видикона и отправились в Раннимед, дабы Здесь основать собственную обитель.

– Вы мудро поступили, – сказала Гвен. – Но разве это само по себе не является нарушением обета повиновения?

– Явилось бы, если бы нам было приказано остаться. Но этого не произошло.

– Конечно, не произошло, – с улыбкой проговорил Род. – На самом деле аббат и не ведал о вашем уходе – не так ли?

Отец Бокильва немного смутился.

– Думаю, не ведал, но мы не стали спрашивать у него разрешения, хотя это полагается по законам нашего ордена. Однако мы решили уйти независимо от того, нарушали мы этим обет повиновения аббату или нет, потому что боялись большего греха.

– А-а-а, понимаю! – воскликнула Гвен, сверкая глазами. – Вы ушли под покровом ночи, незаметно?

– Как тати в ночи, – пробормотал отец Бокильва и виновато глянул на Гвен. – Точно, мы крадучись выбрались из монастыря. Но хотя я и не чувствовал себя до конца правым в те мгновения, еще более неправым я бы ощущал себя, если бы остался.

Род понимающе кивнул:

– Мудрое решение, я бы так сказал. Но не пожелает ли аббат вернуть вас обратно?

– Может пожелать. Потому-то мы и удалились в Раннимед – в вотчину их королевских величеств.

– О! – Род выпрямился. – Благоразумный шаг, святой отец. В некотором роде вы вверили себя защите короля.

Отец Бокильва улыбнулся:

– Вряд ли милорд аббат станет затевать разбирательства с нами столь близко от их величеств – хотя бы из страха перед тем, что тогда король Туан узнает о том, что орден Святого Видикона не един во мнении по вопросу об отделении от Римской Церкви.

Род кивнул:

– Да, это очень разумно. Аббат не станет затевать шум под самым носом у короля. Но еще чуточку разумнее, святой отец, было бы дать их величествам знать о том, что вы находитесь здесь. Тогда они скорее смогут оказать свое покровительство.

Отец Бокильва покачал головой:

– Я бы предпочел этого не делать. Даже теперь нами владеет слишком сильное ощущение того, что мы предали наш орден. И я не думаю, что милорд аббат опустится до того, что прибегнет к силе ради нашего возвращения в монастырь.

– Хотелось бы и мне смотреть на природу человеческую через розовые очки, как вы, святой отец. Ну а если он отправит по вашим следам боевой отряд?

– Нет, – решительно возразил отец Бокильва. – Он – хороший человек, лорд чародей!

– Да, но не слишком сильный. Кроме того, священники также подвержены искушениям. И все-таки, просто ради интереса: что вы станете делать, если он вышлет против вас вооруженный отряд?

Отец Бокильва медленно проговорил:

– Что ж… Тогда я попрошу у вас совета, а у их величеств – покровительства.

– Мудро. Очень надеюсь, что вам не придется этого делать, святой отец.

– И все же вы полагаете, что это возможно, – испытующе глядя на Рода, проговорил священник. – Почему вам так кажется?

Род пожал плечами:

– Милорд аббат всегда представлялся мне человеком, способным выстоять против чего угодно – только не против искушения. И как вы только что упомянули сами, он изыскал немало оправданий, которые могут помочь ему перестать противиться искушению. Однако я не думаю, что эти оправдания он придумал сам.

3

Наконец в доме наступила тишина, и Род опустился в кресло у камина и испустил облегченный вздох.

– Что тут сказать? Они были очаровательны, но какое же счастье, когда они укладываются спать.

Он нахмурился.

Гвен заметила это.

– Но завтра ты не пожелаешь им доброй ночи.

– Нет, но через пару дней возвращусь – при хороших дорогах и славной погоде. Даже если аббат станет упрямиться. А если он заупрямится, переговоры на самом деле выйдут более короткими.

– Однако ты ожидаешь, что завтра могут показать зубы наши враги, верно?

От Рода не укрылось, что Гвен назвала футурианцев «нашими врагами». Вот это новость!

– Точно. Ты меня верно поняла.

– Зная тебя и помня те испытания, которые нам довелось пережить в прошлом, я сразу догадалась, кого ты имел в виду, когда сказал, что аббат, судя по всему, не сам измыслил оправдания для отделения от Римской Церкви. О каких бы еще подсказчиках ты мог говорить?

– Это верно, но подозревать влияние футурианцев – это уже превратилось в рефлекс. Мне они везде мерещатся.

Стоит тучам набежать на солнце в ясный день – и мне уже кажется, что они приложили к этому руку.

– Ну, до этого вряд ли дошло. На самом деле ты подозреваешь их присутствие всего пару раз в год и, как правило, один раз из двух не ошибаешься. Однако на сей раз я готова с тобой согласиться.

– О? – Род насторожился. – Так ты тоже видишь здесь руку тоталитаристов из будущего?

– Да, хотя мне больше кажется, что это те, кто против всякой власти. Пойми: все, что затевает аббат, может привести к войне, а разногласия между Церковью и королем с королевой вызовут в стране хаос. – Гвен обхватила плечи руками и зябко поежилась. – Вот так! А когда сотрясается Церковь, всем худо! Нет, господин мой, у меня самые мрачные предчувствия.

– Ну так поделись ими со мной. – Род поднялся, подошел к жене и уселся рядом с ней на одну из разложенных на полу подушек. – Зачем мучить себя подозрениями, если есть доброволец, готовый их выслушать?

И он продемонстрировал эту готовность, ласково обняв жену.

Гвен на миг напряглась, но в следующее мгновение прижалась к мужу.

– Господин мой, мне страшно.

– Я понимаю. Но не забывай, милая: устоит наш дом или нет – сие от Церкви не зависит.

Гвен пару секунд молчала, затем покачала головой.

Род нахмурился, запрокинул голову.

– Что? Ты думаешь, если рухнет Церковь, то и наш брак тоже рухнет? Но это предрассудок!

– Пусть так, но мы поженились в Церкви.

– Верно, но это мы так решили, а не Церковь. Ни один священник не сумеет создать или разрушить наше единство, милая, – это можем только мы сами.

Гвен вздохнула и теснее прижалась к нему.

– Что ж, это верно, слава Богу. Но все равно вера способна помочь.

– Ты не веришь в это! – Род возмущенно отстранился. – Да, конечно, я знаю, что Церковь не позволяет разводиться, но не думаешь же ты, что только поэтому я с тобой?!

– Нет, я так не думаю, – покачала головой Гвен и одарила мужа кокетливым взглядом из-под полуопущенных ресниц. Этот взгляд яснее ясного говорил о том, какого мнения Гвен о своих женских чарах.

Несколько минут спустя Род оторвался от губ жены, глубоко вдохнул и сказал:

– Да. Вот тебе и религиозные ограничения на предмет страсти… Нет, милая, ничего не могу с собой поделать – я так думаю, что мы с тобой остались бы женаты, даже если бы Церковь заявила, что нам следует расстаться.

– И мне так кажется, – согласилась Гвен и улыбнулась. – И все же, господин мой, я, как и все, кто живет в Грамерае, выросла в убеждении о том, что брак – таинство, нечто доброе и святое само по себе, и потому я не могу не думать о том, что именно поэтому я не выскочила замуж за первого встречного, а дождалась именно того, кого ждала всю жизнь.

– Что тут скажешь? Мое чувство собственного достоинства польщено, – прошептал Род на ухо жене. – Не забудь напомнить мне, чтобы я поблагодарил Церковь за это.

– Благодарю, – отозвалась Гвен совершенно серьезно, и Род, отрезвев, немного отстранился. Гвен продолжала: – И дань уважения к таинству, господин мой, и желание не осквернить его, господин мой, заставляют меня жаждать сохранить гармонию между нами. Неужто и ты не готов признаться в том, что питаешь подобные чувства?

– Вообще-то да, если честно, – признался Род и сдвинул брови. – И между прочим, некоторые из моих более приземленных знакомых из старых добрых времен на брак смотрели скорее как на удобство, нежели как на подарок судьбы. И все же мне не кажется, милая, что отношение к браку целиком и полностью зависит от Церкви. Оно зависит от семьи, передается ребенку от родителей. Нечто вроде наследства, можно так сказать.

– Самое драгоценное наследство, – согласилась Гвен. – Но разве не случалось тебе наблюдать, что те, кто так думает, – приверженцы веры.

– Какой веры? Знаешь, когда я был маленьким, вероучений было великое множество, и подавляющее большинство из них определенно не были религиозными. Нет-нет, мне никогда не приходила в голову мысль провести их статистический анализ. Религия – это не тот вопрос, который было принято обсуждать в приличном обществе у меня на родине. На самом деле я знавал нескольких людей, которые жили весьма по-христиански, но при этом никогда не посещали церковь. Человек способен читать Библию без помощи священника, милая.

– Да, но многие ли люди ее читают? Кроме того, господин мой, ты забываешь о том, что огромное множество жителей Грамерая неграмотно.

– Верно, и потому им приходится верить священнику на слово, когда тот говорит, что так написано в Библии. Вот почему я так упорно настаиваю на просвещении, милая.

– Я тоже ратую за просвещение, господин мой, ибо понимаю, что все, о чем наши дети узнают за пределами нашего дома, сильно влияет на них. Но что же это будет за учеба, если не будет Церкви, где они смогут учиться?

– От своих сверстников, товарищей по играм, они узнают больше, чем от священника, милая. Ты сама это отлично понимаешь.

– Да, и как раз поэтому мне и хотелось бы, чтобы их товарищи по играм также обучались тому, чему бы нам хотелось. Но как же мы сможем быть в этом уверены, если не станет Церкви?

– Понимаю… – протянул Род. – Если Церковь станет Церковью Грамерая, кто знает, какие перемены нам суждены? Как знать – вдруг священникам позволят жениться? – Он кивнул. – А если священники начнут жениться, долго ли придется ждать того времени, когда они и разводы одобрят?

– Господин мой! Я и не…

– О нет, милая моя, я не это хотел сказать! И все же ты должна признать: если священник станет настолько беспринципен, что будет способен забыть об обете безбрачия, разве не логично, что он может выступить за разрешение разводов?

– Да… Тут есть доля истины. Но не все же священники помышляют о подобных уловках!

– Нет, – медленно проговорил Род. – Большинство из них – самые обычные люди, как все прочие. Они стараются быть лучше, но все равно остаются людьми – и хорошо, если им это удается. Но бывают и такие, которые и в этом заходят слишком далеко.

Гвен явно была озадачена.

– Как же, интересно, священник может слишком далеко зайти, стараясь оставаться праведным?

– Уделяя этому чересчур много стараний. Ты же знаешь, это никому из нас не дается само собой. Попадаются священники, которые доходят до крайностей и становятся фанатиками. Они решительно верят в то, что и близко не подойдут к любому, что представляется им хотя бы отдаленно греховным, и кроме того, они с той же решительностью готовы не допустить, чтобы и остальные не приближались к греху, дабы, так сказать, о нас не запачкаться. Поэтому они решают, что все приятное греховно – песни, танцы, театр, секс…

– И любовь, – пробормотала Гвен.

– Ну, так далеко они не заходят. По крайней мере не решаются сказать об этом вслух. Но уж точно, они готовы позаботиться о том, чтобы ребенок почувствовал себя безмерно виноватым, любя кого-то сильнее, чем Бога, и – страшным грешником от всякой мало-мальски похотливой мысли. Не говоря уже о том, что такие священники заставляют детей думать, что они должны посвящать любую свободную минуту молитве – не смейся, милая, я таких встречал. «Милорд, – говорят они, – вы читали „Жития святых“?»

– И правильно, господин мой. Святые были добрыми и набожными людьми.

– Они были коллекцией психопатов! Неужто ты мечтаешь о том, чтобы твой собственный сын отказался от всего, что связывает его с тобой, и решительно заявил, что между вами более нет ничего общего? Или тебе сильно хочется, чтобы у твоей дочери колени покрылись язвами из-за того, что она постоянно стоит на шершавом каменном полу и истово молится?

Гвен содрогнулась:

– Господин мой! Что за святотатственные речи!

– Святотатственные – вот уж право! Да это прямые цитаты из жизнеописаний святых! А ты не обращала внимания на то, что очень немногие из них имели детей?

Гвен вздрогнула, но упрямо проговорила:

– Я замечала, что немногие из них опускались до осуждения мирян, господин мой, а также сторонились греха, и злые люди потому не могли использовать их ради своих дурных целей.

– Что верно, то верно, – признал Род. – Считанные единицы из них позволяли сутенерам совратить их и сделать шлюхами и обратить в рабынь – но это было до того, как они стали святыми. Крайне трудно в чем-либо упрекнуть того, кто даже не позволяет людям приблизиться к себе. И все же ты должна согласиться, милая: мало чем можно помочь человечеству, если проводишь все время в молитвах.

– Думаю, святые так не поступали.

– Некоторые именно так и жили! Они уходили от мира и превращались в отшельников. Но более всего меня волнуют те, которые оставались в своих деревнях, были вынуждены терпеть насмешки и остракизм, и в итоге им приходилось отворачиваться от своих соседей. Несомненно, такое происходило из-за того, что они были из числа пары-тройки по-настоящему порядочных людей в этих погрязших во всех смертных грехах деревушках или городах… но поймет ли все это семилетний ребенок?

Гвен покраснела, но строптиво сжала губы.

– О да, конечно – наш семилетний ребенок поймет! Только не стоит его переоценивать, милая! Только из-за того, что он понимает все с первого раза, не надо думать, что он понимает и те вещи, о которых ему не говорят! Говори что хочешь – но и из-за набожности можно стать жертвой!

– Может, и так, – вздернув подбородок, отозвалась Гвен. – Однако мне не случалось встречать никого, кто бы от этого страдал.

– Вероятно, но все же ты должна признать, что тебе попадались люди, готовые вести себя только так, как им велит приходской священник, – из страха, что, согрешив, умрут в следующее мгновение и потом будут вечно гореть в адском пламени.

Гвен молчала. Она словно окаменела.

– Признайся, что это так! Ты знала таких людей – десятки бедных крестьян, у которых нет иного выбора, как только верить священникам, потому что их никто никогда не учил мыслить самостоятельно.

– Не могу спорить с этим, – негромко, но грозно проговорила Гвен. – Однако я знала гораздо больше людей, с которыми все было иначе.

– Может быть, может быть, но меня гораздо больше пугает как раз то, что в жизни мне встречалось огромное количество образованных людей, которые страдают той же болезнью! Они знают, как думать, но боятся – потому что в конце концов священник знает, что хорошо, а что плохо: это его работа. Эти люди до сих пор не поняли, что, если задать двоим священникам один и тот же вопрос, порой получаешь два разных ответа.